Полина с самого утра готовилась к дороге, еще раз проверяя и перепроверяя медицинское имущество. Скоморохов ушел проводить первичный осмотр новых бойцов, прибывших в качестве пополнения. Полине помогала Валя. Она выглядела уставшей и опускала глаза, словно что-то скрывая. Полина повернулась к ней, чувствуя, что пришло время им поговорить. Она хотела все-таки выяснить у Вали, насколько то, что она рассказала о Ловце, услышанное Валей от Угрюмова, было правдой. И было ли? Или все же Угрюмов просто бредил перед смертью?
— Ты как? — спросила она тихо. — Тяжело было?
Валя подняла голову и посмотрела на нее. В ее глазах мелькнула боль, которую она пыталась скрыть.
— Тяжело, — ответила она. — Но я должна была рассказать. Коля должен знать правду о том, как умирал Угрюмов. Он должен знать, что тот говорил перед смертью.
Полина положила руку на плечо Вали, чувствуя ее дрожь.
— Ты сильная, Валя, — сказала она. — Ты выдержала то, что не каждый выдержал бы. И ты сохранила его слова. Это важно.
Валя улыбнулась, и в ее улыбке была благодарность.
— Я хотела показать тебе кое-что, — сказала она неожиданно, доставая из своей санитарной сумки какие-то тетрадные листки, исписанные карандашом. — Это письма комиссара Липшица. Я сохранила их, когда он погиб. Там много интересного. А в одном и о Ловце есть. Вот, взгляни.
Полина взяла листок, протянутый ей Валей, и начала читать. Она видела почерк Липшица — четкий, аккуратный и мелкий. Она читала строки, и каждая из них открывала ей что-то новое о человеке, который был рядом с Ловцом в самые трудные моменты.
Липшиц в этом письме писал о войне, о людях, о своих мыслях. Он писал о том, как трудно быть комиссаром, как тяжело видеть смерть каждый день. Но он также писал о Ловце. Он писал о том, как этот человек изменил его жизнь.
«Он не такой, как все, — писал Липшиц. — Он знает то, чего не должен знать обычный человек. Я не знаю, откуда он пришел, но я знаю, что он — наш шанс. Наш шанс на победу. И я буду верить в его счастливую звезду, в его удачу до самого конца».
— Ты видишь? — сказала Валя, когда Полина подняла глаза. — Липшиц тоже верил в него. Так же, как Угрюмов. Они оба знали, что Коля — особенный. Что он может изменить ход войны.
Полина кивнула, чувствуя, как внутри нее поднимается странное чувство. Она знала, что Ловец — необычный человек. Она чувствовала это с самого начала. Но теперь, услышав от Вали о предсмертных словах Угрюмова и читая письмо Липшица, она понимала, что Коля был не просто необычным. Он был чем-то большим. Чем-то, что выходило за пределы понимания. Неужели и вправду он из будущего? Но такое даже не укладывалось в голове у Полины.
— Почему они верили в него? — спросила она, и в ее голосе послышалось сомнение. — Почему они думали, что он сможет изменить все?
Валя посмотрела на нее, и в ее глазах мелькнуло удивление.
— Я не могу точно сказать, бредил Угрюмов в тот момент или нет, но он ясно мне говорил перед смертью, что Коля Епифанов пришел из будущего, — ответила она. — Насколько правда, я не знаю… Но и покойный комиссар Липшиц считал Николая необычным командиром. И в этом ни он, ни Угрюмов не ошибались. Ведь Епифанов уже изменил многое. Он спас 33-ю армию и множество жизней. Он помог десантникам перерезать Варшавское шоссе.
Полина кивнула и дополнила:
— Да. А еще он сбил немецкий самолет из винтовки там, у деревни Иваники, где мы с ним познакомились. Он освободил военнопленных… И, я уверена, он сделает для победы еще больше.
Полина любила Ловца, но теперь она понимала, что ее любовь была не просто личным капризом. Она была обусловлена необычностью этого мужчины, которую замечали, оказывается, и другие люди. Потому, наверное, ее так к нему тянуло…
— Я буду рядом с ним, — сказала она тихо. — Я буду помогать ему. И я буду верить в него так же, как верили Липшиц и Угрюмов.
Валя улыбнулась, и в ее улыбке была надежда.
— Мы все будем рядом, — сказала она. — Мы — его боевая семья, его отряд. И мы не дадим своего командира в обиду, хоть он из будущего приехал к нам, хоть из прошлого. Это не важно, а важно другое: он точно не бросит нас умирать за зря и позаботится о каждом бойце.
Колонна грузовиков выехала из леса в полдень. Десять машин, груженных бойцами, оружием и припасами, вытянулись по разбитой дороге. Им предстоял путь в две сотни километров. Ловец сидел в кабине головной машины, сжимая в руках карту и планшет с документами. Рядом между ним и шофером втиснулся комиссар Вербицкий, молчаливый и сосредоточенный.
Дорога была долгой и трудной. Она проходила через территории, которые еще зимой освободили от немцев, но следы войны виднелись повсюду. Разрушенные предприятия и поселки, сгоревшие деревни, от домов в которых остались лишь почерневшие печи, воронки от мин, снарядов и авиабомб, разбитая и до сих пор не убранная боевая техника в кюветах по обеим сторонам от дороги, — все это напоминало о том, что война прошла здесь, оставив свой кровавый след.
Ловец смотрел на проплывающие мимо поля и леса, и его мысли возвращались к тому, что он видел. Он знал, что скоро они будут на месте. Скоро они снова пойдут в тыл к немцам. И он должен быть готов ко всему. Вот только, всего никогда не предусмотришь.
— Николай, — внезапно сказал Вербицкий, прерывая его мысли. — Я хочу спросить кое-что.
— Спрашивай, — ответил Ловец, продолжая смотреть на дорогу.
— Ты веришь, что мы сможем уцелеть, что доживем до победы? — спросил Вербицкий, и в его голосе послышалась какая-то горечь.
Ловец повернулся к нему и посмотрел в глаза.
— Я верю, Семен, — сказал он, и в его голосе звучала уверенность. — Я верю, что мы преодолеем все трудности и победим. Потому что у нас нет другого выбора. Или уцелеть, выполнив задание. Или умереть.
Вербицкий кивнул, и в его глазах мелькнуло уважение.
— Я, как комиссар, рад, что настрой у командира отряда боевой, — сказал он, улыбнувшись. — Просто пойми, Николай, что после того Мончаловского леса трудно снова стать оптимистом.
Вербицкий достал маленький портсигар с запасом папирос. Он чиркнул спичкой и закурил.
— Будешь? — спросил он, протягивая Ловцу папироску.
— Не курил и не буду! — твердо ответил Ловец, качая головой. — Курить — здоровью вредить, а мне надо форму физическую сохранять, чтобы бойцов за собой вести, что и тебе советую.
Вербицкий усмехнулся и угостил папиросой молодого водителя. Потом Семен сделал несколько глубоких затяжек, и Ловец видел, как уходит напряжение с лица комиссара.
— Ты прав, Николай, — сказал он наконец, и его голос стал тише. — Но, пойми, что ненависть к врагам меня переполняет с одной стороны, а с другой я понимаю, насколько враги сильны и жестоки, потому что сам видел и прочувствовал… И вот только этой дурной привычкой я себя и успокаиваю немного в последнее время. А так я при первой возможности готов всю эту немецкую сволоту уничтожать всеми доступными способами. До сих пор ясно вижу тех ребят, которых немцы танками давили на моих глазах, а я ничего сделать не мог…
Он замолчал, и Ловец увидел, как глаза нового отрядного комиссара снова потемнели, словно он опять увидел перед собой нечто страшное.
— А вот у нашего комполка нервы тогда не выдержали, — продолжил Вербицкий, и его голос дрогнул. — Он сам выскочил из блиндажа, да на немцев кинулся с пистолетом. Хотел, видно, поквитаться за наших, да и погиб под пулеметной очередью.
— Бывает… — покачал головой Ловец, хотя и не знал этого человека.
— Да. Такого лихого командира мы потеряли! — Вербицкий сжал кулаки. — Он даже танков немецких не боялся! Сам командовал расчетом противотанковой пушки, когда остальных артиллеристов поубивало. Пока снаряды были, два панцера подбил из засады. А погиб героически…
— Но очень глупо, — перебил Ловец.
— Не все на войне бывает по-умному, — заметил комиссар, но больше не сказал ничего, докуривая свою папиросу.
Они замолчали, глядя на дорогу, которая уходила вперед, в неизвестность. Где-то там, за горизонтом, их ждало новое задание. Еще труднее, чем предыдущее. И дело было даже не столько в гораздо большей концентрации немцев под Ржевом, чем под Вязьмой, сколько в начавшейся распутице. Машины по дороге не раз и не два застревали в грязи. И их приходилось выталкивать всем отрядом.
Когда Ловец думал о том, что в этой хляби ему предстоит просачиваться в немецкие тылы и не просто таиться там в снайперских засадах, а действовать активно, устраивать диверсии, ему становилось очень тревожно. В заснеженных холодных зимних лесах под Вязьмой он, как опытный биатлонист, чувствовал себя гораздо увереннее. А теперь предстояло совершенно новое испытание. И ни лыжи, ни санки уже не помогут быстро перемещаться.
Снег растаял. Повсюду паводок и разлившиеся водные преграды. По запросу Ловца для организации переправ отряду прислали перед выездом с базы отдельную машину, груженную плавсредствами, малыми резиновыми лодками «ЛМН», которые состояли на вооружении РККА с 30-х годов и предназначались для переправы разведчиков и мелких подразделений пехоты. Каждая такая лодочка изготавливалась из прорезиненной ткани, имела матерчатую скамейку для гребца, натягивающуюся между бортами при надувании лодки, и специальное жесткое приспособление в носовой части для крепления пулемета.
В надутом виде лодка увеличивалась до трех с лишним метров в длину, до 125 см в ширину и при высоте надутого борта в 40 см могла взять 720 кг груза, то есть, половину отделения бойцов с оружием. Но Ловец понятия не имел, как эти лодчонки поведут себя в реальной обстановке. Да и надо еще умудриться научиться на них переправляться таким образом, чтобы не попасть под огонь немцев. Суденышки хлипкие. Любой шальной осколок, — и нету резиновой лодки. Но все же лучше, чем полное отсутствие переправочных средств…
Колонна грузовиков медленно выползала из очередного леса. Весенняя распутица превратила грунтовую дорогу в месиво из грязи и талой воды. И колеса грузовиков то и дело пробуксовывали, разбрасывая комья мокрой земли. Бойцы сидели в кузовах, привалившись спинами к бортам, и молчали. Каждый думал о своем: о том, что ждет их впереди, о том, вернутся ли они живыми, о том, что оставили позади. Только гул моторов нарушал тишину, да взрывы авиабомб иногда слышались вдалеке. Там, где немецкие самолеты бомбили какую-нибудь тыловую станцию или какой-то склад. Еще хорошо, что их колонну, пробиравшуюся лесными дорогами, немцы пока не обнаружили с воздуха. Но, судя по звукам, другим везло меньше.
Чодо Баягиров, недавно произведенный в сержанты, сидел у самой кабины рядом с отделением своих разведчиков, и внимательно разглядывал новых бойцов, которые прибыли в отряд вместе с Шаманаевым. Опытный таежник, прошедший многие сотни километров по тайге, знал, что люди бывают разные. И он умел читать их, как умел читать следы зверей на снегу.
Новички расположились напротив него вдоль другого борта. Они тоже молчали, но их молчание было особенным — настороженным, цепким, как у хищников, которые только что встретили незнакомую стаю. Чодо всматривался в их лица, в их руки, в их повадки, и его охотничье чутье подсказывало ему, что это — настоящие мастера своего дела.
Главный у них, тот самый старшина Шаманаев, сидел прямо, придерживая винтовку вертикально, и смотрел по сторонам, постоянно изучая местность на предмет опасности. Его глаза, узкие и внимательные, все время двигались, ни на секунду не задерживаясь на одном месте. Он был сухой, жилистый, с обветренным лицом, испещренным морщинами, как старая карта. Руки его лежали на цевье винтовки с той особенной уверенностью, которая бывает только у людей, привыкших всегда держать оружие близко к своему телу, относясь к нему, как к части себя самого.
Чодо знал, что Шаманаев не эвенк, как и бойцы, прибывшие с ним вместе. Они были из другого народа, из тех, кто жил в горах и на реках, где люди веками охотились на пушного зверя и добывали рыбу. Но Чодо все равно чувствовал с этими забайкальцами что-то общее: то глубинное понимание леса, которое не объяснить словами, которое передается только через кровь.
— Старшина, — сказал он вдруг, обращаясь к Шаманаеву, — ты тоже лесной человек. Я вижу. Не эвенк, но лесной.
Шаманаев повернул голову и посмотрел на него. В его глазах мелькнуло удивление, смешанное с любопытством.
— Буряты мы. А ты, сержант, я смотрю, тоже не простой, — ответил он, чуть прищурившись. — Я сразу понял, что ты не из наших мест. Но охотник. Настоящий. Это видно.
Чодо усмехнулся, обнажив крепкие желтоватые зубы, проговорил:
— Я с Амура. Там большая тайга. Зверя много, но человека мало. Ты откуда?
— Забайкалье, — ответил Шаманаев. — Там тоже тайга у нас. Мы все с детства к охоте приучены, с малых лет по тайге ходим. Отец учил, дед учил. Как стрелять, как в засадах прятаться, как ловушки готовить. Зверя выслеживаем долго, иногда сутками по следу идем. Терпение надо иметь. И верный глаз. Без этого в тайге пропадешь. Охотимся всю жизнь и другого дела не знаем. Вот и пригодились.
Чодо кивнул, ощущая, как внутри разливается тепло. Он не часто встречал людей, которые понимали его без лишних слов. Но здесь, в этом грузовике, среди этих молчаливых мужчин, он чувствовал себя почти как дома.
Шаманаев улыбнулся, и его улыбка была скупой, чуть заметной, словно он не привык показывать свои чувства.
— Теперь на немцев поохотимся вместе, — сказал он.
— Да, немцы — это тоже звери, только на двух ногах. Они выглядят, словно люди. Но они не люди внутри, а чистое зло. Это все знают, — согласился Чодо. — Мы охотники терпеливые. Долго ждем, когда зверь сам выйдет. Или, когда он ошибется. Вот и с немцами так же. Они очень хитрые. Но их тоже можно выследить и пристрелить.
Шаманаев хмыкнул и перевел взгляд на дорогу, уходящую вперед.
— Выследим, — сказал он уверенно. — Не раз уже бить это зверье нам приходилось. Поначалу они страшные, а присмотришься — обычные куски мяса. Мы еще научим их бояться леса.
Чодо кивнул, чувствуя, как внутри растет уверенность. Он знал, что эти люди не подведут. Они были его братьями по охотничьему ремеслу. И вместе они смогут сделать то, что не удавалось другим.
— Мы научим немцев бояться, — повторил он тихо, словно давая клятву.
Полина сидела на ящике с медикаментами в машине снабжения, заполненной припасами. Рядом с ней сидели Валя и Скоморохов. Они тоже молчали. Их молчание было тревожным, напряженным.
— Ты все о своем Коле думаешь? — тихо спросила Валя, кивая в сторону первой машины.
Полина покачала головой, и ее лицо стало серьезным.
— Я думаю о другом, — сказала она. — О тифе. Об опасности эпидемии, о которой нас предупредили из санупра фронта. С наступлением весны вокруг распутица и грязь… Это идеальные условия для заражения. Если тиф проникнет в отряд, мы все пропали.
Валя побледнела и опустила глаза.
— Ты права, — сказала она тихо. — Я сама в госпитале в Юхнове видела, что творится. Клавдия слегла с тифом, и ее перевели в тифозный барак. Люди умирают, как мухи.
— И нету должной профилактики, — заметил Скоморохов. — А нужно постоянно следить за гигиеной, менять белье, обрабатывать одежду. Каждому бойцу нужно объяснить, что это не просто пустые приказы, а вопрос жизни и смерти.
Полина кивнула, и в ее глазах мелькнула решимость.
— У меня есть мысль, — сказала она. — Мы можем провести санитарную обработку прямо на месте. Я попрошу Ловца выделить время для этого. Нужно будет организовать бойцам баню, постирать одежду, прокипятить ее. Только так мы сможем спасти отряд.
— Хорошо, — согласилась Валя. — Я буду помогать.
Скоморохов кивнул.
— И я помогу, — сказал он. — Я видел, как это делается при госпитале.
Полина вздохнула и посмотрела на дорогу.
— Если мы не сделаем этого, мы все умрем, — сказала она. — Тиф — это страшная болезнь. И мы обязаны защитить наших бойцов.
Она замолчала, и в кузове повисла тишина. Каждый думал о своем. О том, что ждет впереди. О том, смогут ли они выжить. О том, вернутся ли домой.
Афганец лежал на дне кузова, положив голову на лапы, и его уши чутко ловили звуки. Он слышал гул мотора, голоса людей, шорох шин по грязи. Но он не спал. Он был настороже. Он чувствовал, что впереди — опасность.
Полина, глядя на дорогу поверх ящиков, думала о том, что ждет их впереди. Она думала о Ловце, о войне, о своих обязанностях санинструктора. Она думала о том, что весь этот кошмар с фашистскими оккупантами, засевшими под Ржевом недалеко от Москвы, продолжается, и что она должна сделать все, чтобы выжить.
Афганец приподнял голову, посмотрел на нее и бодро коротко тявкнул, словно хотел сказать: «Не бойся, я с тобой». И Полина улыбнулась в ответ, протянув руку и погладив овчарку по голове.
— Я знаю, что ты защитишь нас, добрый пес, — прошептала она.
Колонна двигалась дальше, постепенно приближаясь к своей цели. Ближе к Ржеву. К войне. К неизвестности.