Лагерь в лесу жил своей жизнью. Утро выдалось прохладным, но солнечным. Первые лучи солнца пробивались сквозь кроны сосен, освещая поляну, на которой кипела работа. Бойцы заканчивали сборы: проверяли оружие, упаковывали продовольствие, закрепляли грузы на машинах. Воздух пах хвоей, сыростью и гарью кострищ, смешанной с запахом походной кухни.

Ловец стоял у штабной палатки, глядя на карту, разложенную на самодельном столе, сделанном из досок, кинутых на козлы и накрытых брезентом. Рядом с ним стояли младшие лейтенанты Смирнов и Еремеев, обсуждая детали предстоящего выдвижения. Все складывалось, казалось бы, неплохо, но у Ловца не проходило чувство тревоги. Он знал, что впереди ждут опасности, но он также знал, что должен сделать все, чтобы хорошо подготовить своих бойцов к предстоящему рейду.

Внезапно со стороны лесной дороги послышался рокот моторов.

— Товарищ майор, — раздался громкий голос Панасюка, который подбежал к штабной палатке с докладом. — Прибыло пополнение. Снайперы и стрелки, которых вы просили. И с ними новый комиссар.

Попаданец поднял голову, чувствуя, как внутри него поднимается любопытство. Он ждал этого пополнения — стрелков-снайперов, набранных из опытных охотников, вроде Чодо Баягирова, которые могли бы усилить отряд. Но приезд комиссара вместе с бойцами стал неожиданностью. Оставив штабные дела на Смирнова и Еремеева, Ловец сам поспешил встречать машины.

Через несколько минут он был на месте. На поляну как раз въехал грузовик, а за ним — еще два. Из кузовов начали выпрыгивать бойцы — крепкие, загорелые, с таежным охотничьим прищуром глаз. В руках они держали длинные маскировочные чехлы с винтовками. Это были те самые снайперы, которых Ловец просил. Он подошел к ним, рассматривая каждого: их лица, их руки, их глаза. В них чувствовалась та особая решимость, которая бывает только у людей, привыкших к тайге и лесной глухомани, а не к городским улицам.

— Добро пожаловать! — сказал Ловец, протягивая руку старшему из них по званию. — Я майор Епифанов. Командир особого отряда.

— Старшина Степан Григорьевич Шаманаев из Забайкалья, — ответил охотник, крепко пожимая протянутую руку. — Бывший промысловик пушнины в тайге. Прибыл со взводом охотников-следопытов. Все — опытные стрелки, с самого детства с ружьем по лесам ходим. Не подведем.

Ловец улыбнулся, чувствуя, как внутри него разливается уверенность. Он знал, что эти люди — лучшие из лучших. Они не просто умели метко стрелять. Они умели читать лес, умели прятаться и находить следы, умели ждать и ориентироваться даже ночью. И они станут его главным оружием в предстоящем рейде.

— Отлично, — сказал он. — Располагайтесь и принимайте пищу. Через час я проведу инструктаж и организую учебные стрельбы.

* * *

Ловец показал направление Шаманаеву, и тот повел своих охотников к палаткам. А попаданец повернулся к последнему грузовику, рядом с которым уже стоял его пассажир, только что вылезший из кабины. Это оказался невысокий коренастый мужчина лет тридцати пяти с умным вытянутым лицом и проницательными серыми глазами. Он был в форме командира из политуправления с красными нашивками комиссара на рукавах и с одной шпалой на петлицах, и держался с показной уверенностью, свойственной людям его профессии.

— Майор Николай Епифанов? — спросил он, шагнув навстречу. — Я Семен Семенович Вербицкий, старший политрук. Назначен приказом политуправления штаба Западного фронта комиссаром особого отряда.

Попаданец протянул прибывшему руку, чувствуя, как внутри него поднимается настороженность. Он не любил комиссаров. Они всегда казались ему людьми, которые больше заботятся о политической линии партии и идеологической демагогии, чем о боевых задачах. Но Вербицкий выглядел по-другому. В нем не было того самодовольного превосходства, которое бывает у политработников. Он больше походил на покойного Липшица. Хотя и был моложе, но выглядел серьезным и вдумчивым.

— Рад познакомиться, — сказал Ловец. — Мне передали из штаба шифровкой, что с вами передадут пакеты с указаниями.

Вербицкий кивнул и достал из сумки-планшета два конверта из вощеной бумаги, запечатанных сургучом с номерными штабными печатями.

— Первый, — сказал он, протягивая один из них, — маршрут выдвижения к месту назначения. Его приказано вскрыть при получении. Второй пакет должен быть вскрыт по прибытии на место.

Ловец сломал печати и извлек из первого конверта приказ, напечатанный на пишущей машинке.

Там значилось, что необходимо передислоцироваться на железнодорожную станцию Панино в Ржевском районе Калининской области, откуда производить разведку и диверсии в районе немецкой оборонительной линии «Кенигсберг».

Ловец перечитал еще раз и посмотрел на приложенную к приказу карту, чувствуя, как внутри него поднимается удивление.

— Станция Панино? — переспросил он. — Но это же в зоне ответственности Калининского фронта. А мы подчиняемся штабу Западного.

Вербицкий пожал плечами, и в его глазах мелькнула легкая усмешка.

— Это не важно, товарищ майор, — сказал политрук. — Наш отряд подчиняется лично товарищу Жукову. А он командует не только Западным фронтом, но и всем Западным направлением. И если он решил, что мы нужны именно там, значит, так тому и быть. Наша с вами задача — выполнить приказ.

Ловец кивнул, пряча бумагу обратно в конверт. Он знал, что Вербицкий прав. Война не терпит вопросов. Раз есть приказ, то его необходимо выполнять. Все остальное — лишнее. Вот только, он хорошо помнил то самое место по прочитанным когда-то материалам в интернете: оборонительная линия «Кенигсберг» была той самой крепостью на пути к Ржеву, которую никак не могла проломить Красная Армия, понеся там огромные потери.

— Хорошо, — сказал он, внимательно разглядывая нового комиссара отряда, с которым предстояло идти на такое серьезное дело. — Приказ мы выполним. Но прямо сейчас меня интересует другое. Ваш боевой опыт.

Вместо ответа политрук молча протянул майору бумагу со своей характеристикой, подписанной начальником политотдела фронта. Ловец пробежал ее глазами и воскликнул:

— Так вы были в том самом Мончаловском лесу? Горячо же вам пришлось!

Политрук лишь невесело улыбнулся. И Ловец жестом пригласил нового отрядного комиссара проследовать за ним к штабной палатке. А тот вскоре рассказал кое-какие подробности печально знаменитого сражения и зимнего окружения немцами 29-й армии под Ржевом.

* * *

Ловец и Вербицкий отошли в сторону от штабной палатки к старой раскидистой сосне, под которой стояли два пня, служившие импровизированными скамьями возле костра. Но огонь в костре днем был затушен. Утреннее солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, отбрасывая на землю причудливые тени. Где-то недалеко слышались голоса бойцов и команды взводных. Лагерь отряда жил своей обычной предпоходной жизнью.

— Присаживайся, Семен Семенович, — сказал Ловец, указывая на пень и специально обратившись на «ты» к новому комиссару, стараясь сразу показать ему, что не считает комиссарскую власть выше своей командирской. — Рассказывай, как тебе повезло выбраться из того ада. Я слышал, вы там под Ржевом крепко попали.

Вербицкий сел на пень, снял фуражку и провел ладонью по коротко стриженным чуть седеющим темно-русым волосам. Его лицо, спокойное и уверенное, на мгновение стало напряженным, словно он заглянул в прошлое и увидел там то, что хотел бы забыть.

— Там, Коля, суровая была заваруха, — сказал он, тоже перейдя на «ты», и в его голосе послышалась та особая нервная хрипотца, которая бывает у людей, переживших ад. — Да ты, наверное, и сам многое знаешь, раз слыхал уже про те события. Из прежнего состава нашего полка к концу февраля осталось чуть больше сотни бойцов. Из двух тысяч… Держались мы, конечно, как могли.

Ловец внимательно смотрел на собеседника, чувствуя, как внутри него поднимается странное волнение. Он знал, что в Мончаловском лесу возле Ржева произошла настоящая мясорубка, но слышать рассказ из первых уст было совсем по-другому.

— Удачно еще, что нам удалось захватить старые окопы да блиндажи, которые осенью 41-го вырыли для обороны, когда наши отступали, — продолжил Вербицкий, и его голос стал тише, словно он уходил в воспоминания, отстраняясь от окружающей действительности. — Февраль очень морозным выдался этой зимой, сам знаешь. Почва промерзла больше метра в глубину и словно бы вся в камень превратилась. Окопные брустверы так льдом сковало, будто из бетона они. Так что даже во время артобстрелов прямой наводкой наша линия обороны стояла, как железная. Некоторые блиндажи даже после попаданий снарядов немецких гаубиц не разрушались.

— Крепко же вы там сидели, — заметил Ловец, кивая. — Я слышал, что немцы не могли вас выбить пару недель.

— Больше, Коля, почти целый месяц! — Вербицкий поднял палец, подчеркивая свои слова. — Мы хорошо закрепились. И дальше бы на этих рубежах стояли, да вот людей почти всех поубивало или сильно поранило. К тому же, пока мы держались на своих полковых позициях, немцы всю нашу 29-ю армию окружали, оказывается.

— Да, я слышал, что потери понесли большие, попав в то окружение, — Ловец покачал головой.

— Обстреливали настолько плотно, что думал уже отвоевался, конец настает, так страшно было, — Вербицкий усмехнулся, но усмешка была горькой. — Но, когда после долгого обстрела эсэсовцы из дивизии «Das Reich» на нас в атаку поперли, даже не знаю, откуда только силы взялись, чтобы бойцов за собой в контратаку поднять и в рукопашной схватке штыком орудовать.

— В рукопашной? — переспросил Ловец, и в его голосе послышалось любопытство.

— Да, к вечеру уже это, скорее, свалка была какая-то, а не бой, — Вербицкий затянулся папиросой, выпуская из ноздрей клубы дыма. — Целый день нас обстреливали, лупили по нам отовсюду немцы, как только могли. Ну и мы отстреливались, чем было. Так все боеприпасы и расстреляли к вечеру. А новых уже не подвозили, потому что немцы снабжение нам перерезали.

Ловец молчал, давая собеседнику выговориться. Он знал, что такие рассказы нужно слушать, не перебивая. Это была не просто история — это была исповедь, настоящая окопная правда.

— К концу дня оборону нашего полка немцы сумели прорвать, — продолжил Вербицкий, и его голос стал жестче. — Бой еще в самом разгаре был, а у нас уже ни патронов, ни гранат. Ничего не осталось. Тогда в штыковую и пошли контрударом, в рукопашную сошлись с немцами. Там, где получалось плотно ударить массой, мы смели их передовые порядки, а оставшихся погнали назад к их окопам. Но только немцы не дураки. Они быстро поняли, что в рукопашной мы сильнее, но что у нас боеприпасы закончились. И потому нас нельзя подпускать близко.

Он замолчал, и Ловец увидел, как его глаза потемнели, словно он снова переживал те мгновения.

— И вот в этот момент самое ужасное началось, — продолжил Вербицкий, и его голос дрогнул. — Заработали с флангов немецкие пулеметы. А немцы, уцелевшие в рукопашной, сбежали в свои окопы и начали оттуда стрелять и кидать гранаты. А из-за их окопов выдвинулись танки и начали давить наших красноармейцев гусеницами. Тех, кто замешкался на нейтральной полосе и не отступил… Не то и у немецких танкистов боеприпасы закончились, не то решили не тратить боезапас… А у нас ни гранат, ни бутылок с зажигательным, ни ПТР… Страшная была картина.

— Не то слово, — выдохнул Ловец, чувствуя, как холод пробегает по спине. — Как вы только выжили?

— Вовремя день короткий февральский закончился, — ответил Вербицкий, и в его голосе послышалась горькая усмешка. — Как стемнело, так и дали нам приказ отходить. И мы все, кто остались, кое-как под покровом темноты сумели уйти через лес. Но там заблудились, закружили в глубоком снегу в метель, несколько суток не могли к своим выйти. Но вышли все-таки. Припасов с собой никаких не было, так вместо пищи мерзлый мох и кору отковыривали с деревьев и грызли, а вместо воды снегом обходились… Выбрались как-то. Повезло нам…

Политрук снова затянулся, и Ловец заметил, как дрожат его пальцы с папиросой, когда он продолжил:

— Тяжело пришлось, что и говорить. Силы понемногу оставляли. Несколько человек сильно обморозились. На одной силе воли дотащились…

Вербицкий замолчал, и попаданец увидел, как его глаза слегка увлажнились. Он отвернулся, делая вид, что рассматривает что-то в стороне от штабной палатки, давая собеседнику время справиться с эмоциями.

— У меня от переохлаждения тогда началась сильная простуда, — сказал наконец Вербицкий, и его голос стал ровнее. — Больше недели меня в госпитале дивизионного санбата продержали и подлечили. Затем вернулся в строй. Но нашу дивизию расформировали, потому в резерве просидел при штабе весь март и половину апреля. Повысили меня с простых политруков в старшие. А уже сейчас вот это назначение получил к тебе в отряд.

Ловец кивнул, чувствуя, как внутри него растет уважение к этому человеку. Он пережил ад, но не сломался. Он остался человеком, способным смотреть в глаза смерти и продолжать идти вперед.

— Понятно, Семен, — кивнул Ловец. — Думаю, мы сработаемся. Но предупреждаю, что на очень опасное дело идем в тыл к немцам.

Вербицкий затушил папиросу, посмотрел себе под ноги и неожиданно сказал:

— А знаешь, Николай, после того как я увидел, как немцы наших раненых прикладами да штыками добивали, как танками безоружных давили, во мне ярость появилась. Я теперь их всех, даже раненых, голыми руками душить буду! Нелюди они! И нет у них права на жизнь!

Ловец нахмурился, чувствуя, как внутри поднимается тревога. Он-то думал, что политработник попался выдержанный, а он, оказывается, готов немцев душить, чем может себя выдать, когда придется, наоборот, от немцев таиться и пробираться незаметно в их тылах.

— Но ты же политработник! — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Значит, должен обладать выдержкой. Или я не прав?

— Но и выдержка иногда подводит, когда такие дела увидишь, как творились в том Мончаловском лесу, — ответил Вербицкий, и его глаза полыхнули ярким пламенем ненависти к врагам.

Ловец посмотрел на него долго, пристально, ощущая внутри себя противоречивые чувства. Он понимал злость Вербицкого. Он сам видел, что творили оккупанты. Но он также знал, что слепая ненависть — это путь в никуда. Чтобы эффективно бороться с таким предусмотрительным врагом, как немцы, нужен был, прежде всего, холодный разум.

— Нет, Семен, — сказал он тихо, — ты что же, нашим врагам хочешь уподобиться? Нет, дружище, нельзя поддаваться ярости. Воевать с умом надо. Вот, даже Афганец это знает.

В этот момент к ним как раз подбежала большая немецкая овчарка и ткнулась носом в руку политработнику. Вербицкий замер, глядя на собаку, и в его глазах мелькнуло удивление.

— Я и не знал, что у вас тут еще и служебные овчарки в отряде есть, — проговорил он.

— Это наш десантный пес с позывным Афганец, — сообщил Ловец, представив своего четвероногого друга.

— Позывной? — Вербицкий удивился еще больше. — Почему же позывной, а не кличка?

— Потому что это не просто пес, а боевой товарищ, — сказал Ловец.