Зибер и Горбин шли по пустынным улицам Вязьмы. Они сменили одежду. Теперь на них сидела обычная военная форма вместо поношенных гражданских пальто. Внешне они ничем не отличались от других военнослужащих вермахта, расквартированных в Вязьме. Вот только форма и документы у них были не свои собственные, а те, что удалось добыть в лесу. Когда переходили линию фронта, они в заброшенной траншее на нейтральной полосе наткнулись на трупы фельдфебеля и ефрейтора с пробитыми головами, подходящие размерами. И Зибер предложил переодеться, чтобы меньше вопросов возникало к ним у своих.

Они уже пару дней находились на территории, занятой немецкими войсками, но внутри каждого из них наростала тревога по поводу того, как прикажет их встретить штурмбанфюрер Карл Хорстер. А то, что Зибер слышал об этом человеке, наводило на мысли, что он способен даже дать приказ на их ликвидацию, если сочтет, что они обманули его, не выполнив задание до конца, потому что взорвали другого человека и ушли, вместо того, чтобы продолжить поиск возможностей для ликвидации Ловца. Про то, что они подорвали не того, Зибер узнал очень быстро, как только они на отходе включили рацию, спрятанную заранее в тайнике, и прослушали эфир, где сами русские вопили открытым текстом, что взорвался Сергеев, а не Епифанов.

И теперь Зибер и Горбин не знали, что их ждет в Вязьме. Они знали только одно: они должны доложить начальству все обстоятельства, попытаться убедить Хорстера в том, что в сложившихся условиях, — после гибели фон Розена и предательства связного Фрица, — успешно продолжать операцию они не могли. Тогда, может быть, Хорстер не подвергнет их обструкции, а если и подвергнет, то не так сильно. Главное, чтобы не пристрелил со злости.

Когда они подошли к конспиративной квартире, куда Зиберу приказано было явиться в случае возвращения, их встретила тишина. Дверь была приоткрыта, и Зибер на мгновение замер, чувствуя неладное. Он вытащил пистолет, жестом показал Горбину следовать за ним, и они бесшумно вошли внутрь. То, что они увидели, заставило их застыть на месте и поднять руки. Со всех сторон на них были наставлены стволы. Конспиративная квартира Хорстера представляла собой засаду. Спасло от пуль лишь то, что командовал этой засадой знакомый Зиберу гауптштурмфюрер Рудгер Пфальц. И он был в курсе, что после задания Зибер должен явиться по этому адресу.

Пфальц сразу узнал Зибера в лицо и выслушал его объяснения, потом приказал подать кофе, и на кухне рассказал, что произошло:

— Когда я прибежал на выстрел, в спальне лежали два тела. Карл Хорстер, — на спине в своей форме штурмбанфюрера, с застывшим лицом и кровавым пятном на груди. Рядом с ним, — его заложница Анна Зуева с простреленным виском. Она лежала на боку, и в ее руке все еще был зажат пистолет, из которого она застрелила Хорстера, а потом — себя. Каким-то образом она завладела оружием нашего штурмбанфюрера. Очень драматическое происшествие.

Зибер медленно кивнул. Но он не чувствовал скорби, — только пустоту. Хорстер был его начальником и его связью с высшим командованием. Он всегда нависал над Зибером, словно грозовая туча. Но теперь этой тучи больше не было. И Зибер вздохнул свободнее.

— Значит, она убила его, — сказал Зибер, выслушав Пфальца. — Она застрелила Хорстера и застрелилась сама.

— Да, — ответил Пфальц, и в его голосе Зибер тоже уловил странную смесь досады и облегчения, те же чувства, что и у себя внутри. — Она была агентом советской контрразведки. Хорстер хотел сделать из нее рабыню, он хотел полностью сломать ее волю, чтобы потом использовать ее в игре с русскими, но просчитался. Она оказалась сильнее, чем он думал.

Он допил кофе, потом поднялся и пошел к своим людям, дежурившим на конспиративной квартире в надежде на то, что сюда забредут связные от партизан, которым Хорстер рассылал шифрованные приглашения от имени Зуевой. Но, видно что-то в тех шифровках настораживало советских подпольщиков. Потому они никак не появлялись.

— Теперь у нас нет начальника. Нового вместо Хорстера еще не назначили. Мы сами по себе, — сообщил Пфальц, прощаясь.

— И что нам делать? — спросил Горбин уже на улице, и в его голосе послышалась тревога. — Мы провалили операцию. Ловец жив. Сергеев мертв. И Хорстер тоже… Что мы скажем командованию?

Но Зибер лишь усмехнулся, сказав:

— Ничего. Сергеева мы все-таки ликвидировали, не так ли? А он, между прочим, был порученцем Цанавы, который заместитель самого Абакумова. Так что неплохо мы поохотились. Ну а то, что к Ловцу не подступиться малыми силами — это не наша вина. Что могут всего два человека с ограниченными ресурсами на чужой территории? Пусть дают отряд побольше, тогда сможем попробовать еще раз.

Они пришли в штаб по адресу и с паролем, который назвал им Пфальц. Там их принял офицер в чине майора. Он был высоким, худым, с холодными глазами, которые смотрели на них высокомерно.

— Гауптштурмфюрер Франц Зибер и граф Всеволод Горбин? — уточнил он ледяным тоном, достав какую-то папку и что-то там отметив карандашом. — Вы вернулись живыми. Это уже хорошо. Думаю, генерал Вальтер Модель захочет вас видеть. Ожидайте вызова.

* * *

В лесу на базе особого отряда майора Епифанова с позывным Ловец кипела работа. Бойцы готовились к рейду — проверяли оружие, упаковывали продовольствие, изучали карты. Ловец стоял у штабной палатки, склонившись над самодельным столом, и разбирал формуляры. Накануне он сам организовал и возглавил учебный ночной марш-бросок с полной выкладкой, предназначенный для слаживания костяка отряда с новичками, прибывшими с младшим лейтенантом Олегом Еремеевым. Новички показали себя неплохо. И на утро, возвратившись в лагерь, Ловец чувствовал себя уставшим, но удовлетворенным.

Полина подошла к нему, держа в руках папку с медицинскими документами. Она была в новой форме, с новенькой санитарной сумкой через плечо, и выглядела сосредоточенной и решительной на новой должности старшего санинструктора.

— Коля, — сказала она, стараясь привлечь его внимание, — я хочу обсудить организацию медпункта. Мы должны быть готовыми к оказанию помощи раненым в условиях, когда их будет некуда эвакуировать в тылу врага. Я составила список дополнительных медикаментов.

Ловец поднял голову от карты, но его взгляд был рассеянным. Он смотрел на нее, но словно бы видел что-то другое — карты, планы, маршруты. Или, может быть, Клавдию.

— Хорошо, Полина, — сказал он, не возражая, но и не особо вникая в ее слова. — Организуй и запроси все, что нужно. Если что-то понадобится дополнительно, скажи Панасюку. Он всегда поможет.

Он снова опустил глаза к картам и документам, и Полина почувствовала, как внутри нее поднимается разочарование. Она хотела поговорить с ним, хотела стать ближе, но он постоянно был занят. Он взял ее в отряд, но относился к ней как к другу, как к товарищу по оружию, но не как к женщине, которую он любил.

«Он словно бы не видит меня, — подумала она, и ее сердце сжалось от боли. — Он видит только войну, только карты и маршруты. А я для него — просто санинструктор с тех пор, как появилась возле него эта Клавдия. Но сейчас она болеет тифом в Юхнове. И неизвестно, выздоровеет ли? А я здесь, рядом».

Она хотела сказать ему что-то еще, но в этот момент к палатке подошел Володя Смирнов.

— Товарищ майор, прибыло пополнение, — доложил он. — Приехали саперы, и с ними двое бойцов из нашего старого состава. Они были в госпитале, но теперь выписались и получили предписание вернуться к месту службы.

Ловец поднял голову, и в его глазах мелькнуло удивление.

— Кто? — спросил он.

— Петя Скоморохов и Валя, — ответил Смирнов, и на его лице появилась улыбка. — Они живы. И они здесь.

Через несколько минут к штабной палатке подошли двое. Петр, — высокий, худой парень, и Валентина, — Валя, как ее все называли, — невысокая, но стройная брюнетка с карими глазами. Они были в форме, с санитарными сумками, и выглядели уставшими, но более или менее здоровыми. Валя лишь едва заметно прихрамывала, а Скоморохов придерживал левую руку правой уже больше по привычке.

— Товарищ майор! — крикнул Скоморохов, подходя к Ловцу и неуклюже козырнув на ходу. — Докладываю о прибытии! Мы готовы к службе!

Ловец улыбнулся и пожал им руки.

— Я рад, что вы вернулись, — сказал он. — Очень рад. Мы уже думали, что вас долго не увидим.

— Мы были в госпитале в Москве вместе с Угрюмовым, — сообщила Валя, и в ее голосе послышалась грусть. — Там было трудно. Угрюмов умер у нас на руках. Но мы выздоровели. И мы вернулись.

Услышав про смерть Угрюмова еще раз, Ловец застыл с грустным видом. А Полина подошла к ним, чувствуя, как внутри нее разливается тепло. Она радовалась их прибытию. Они, как и она сама, уже были с Ловцом в рейдах. И они стали частью его отряда, доказав свою пригодность в боевой обстановке. И теперь они снова были здесь, чтобы помочь.

— Добро пожаловать, ребята, — сказала она, улыбаясь. — Я назначена старшим санинструктором отряда. Так что со всеми вопросами обращайтесь ко мне.

Валя кивнула, а на ее лице тоже появилась улыбка.

* * *

Попаданец смотрел на Валю и Петю, чувствуя, как внутри поднимается странное беспокойство. Они вернулись в отряд, но словно бы не слишком этому радовались, словно несли в себе тяжесть, которую не могли сбросить. И Ловец знал, что эта тяжесть связана с Угрюмовым.

— Расскажите, как он умер, — попросил он тихо. — Я хочу знать.

Скоморохов и Валя переглянулись. В их взглядах мелькнула боль, которую они пытались скрыть. Потом Валя вздохнула и начала говорить.

— Это случилось ночью в госпитале в Москве, — сказала она, и ее голос дрожал. — Мы приехали туда вместе с ним, когда его перевезли из Юхнова. Он был в тяжелом состоянии. Температура не спадала, рана гноилась, и врачи говорили, что началось заражение крови, что шансов на выздоровление мало.

Она замолчала, собираясь с мыслями. Полина взяла ее за руку, чувствуя, как та дрожит.

— Мы дежурили в его палате, — продолжила Валя. — Скоморохов и я. Мы сменяли друг друга, чтобы он не оставался один. Он часто бредил, говорил странные вещи. Иногда мы не могли понять, что он говорит, но иногда слова его были такими четкими, такими ясными, что нельзя было не понять…

Она снова замолчала, и Ловец почувствовал, как внутри него нарастает тревога.

— Что он говорил? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Валя посмотрела на него, и в ее глазах мелькнуло что-то, что Ловец не мог определить. Возможно, какой-то страх?

— Он говорил о вас, товарищ майор, — сказала она. — Он говорил о вас и о вашей собаке. Он говорил, что вы не отсюда. Что вы из будущего.

В штабной палатке повисла тишина. Ловец замер, чувствуя, как кровь застывает в его жилах. Он не знал, что сказать. Он не знал, как реагировать. Он просто смотрел на Валю и ждал, что она скажет дальше.

— Это было и в последнюю ночь, — продолжила Валя, и ее голос стал еще тише. — Он лежал на койке, бледный, слабый, уже не мог поднять голову, но его глаза были открыты. Он смотрел на меня, и в его взгляде была такая сила, что я не могла отвести глаз. Он сказал: «Валя, ты должна запомнить то, что я скажу. Это очень важно».

Она перевела дыхание, и Ловец почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. А Валя продолжала:

— Он сказал: «Майор Епифанов — не обычный человек. Он пришел из другого времени. Из будущего. Я знаю это точно, потому что видел его вещи. Видел его оружие, его приборы. И его собаку, которая тоже из будущего. Ловец — это наш шанс на скорую победу. Но он не должен знать, что я сказал тебе это. Ты должна хранить эту тайну и защищать его».

Скоморохов кивнул, подтверждая ее слова.

— Это правда, — сказал он, и в его голосе слышалась нервная хрипотца. — Я тоже слышал это. Он и мне говорил, что вы — ключ к победе. Что вы знаете то, чего не знают другие. Что вы можете изменить ход войны.

Полина слушала, открыв рот от изумления. А Ловец молчал, глядя на них. Он чувствовал, как внутри него поднимается странное чувство: смесь страха и облегчения. Он боялся, что его тайна раскрыта, но в то же время он знал, что Угрюмов никогда не предал бы его. Он знал, что Угрюмов верил в него до последнего вздоха.

— Он умер перед рассветом, просто закрыл глаза и перестал дышать, — сказала Валя, и заплакала.

* * *

В штабе пахло мастикой, табаком и дорогим одеколоном, стучали пишущие машинки, звонили телефоны и работали штабные офицеры, склонившиеся над картами, документами и радиограммами. Зибер и Горбин стояли в приемной у двери кабинета, ожидая приглашения. Они чувствовали себя неважно после рейда. Их лица осунулись, глаза покраснели от недосыпания. Они рассчитывали отдохнуть хотя бы сутки. Но к генералу вызвали слишком быстро. И они едва успели побриться и переодеться в свою собственную форму.

— Входите, — раздался голос адъютанта.

Они вошли. Вальтер Модель сидел за столом, склонившись над картой. Когда он поднял голову, его лицо выглядело недовольным, с глубокими складками у губ, а глаза смотрели так пристально, будто видели вошедших насквозь.

— Гауптштурмфюрер Зибер, — сказал он наконец, прикладывая монокль к правому глазу. — Я уже слышал о вашем провале. Вы должны были уничтожить русского диверсанта, известного как Ловец. Вместо этого вы взорвали какого-то капитана госбезопасности и его шофера. Объясните мне, как такая ошибка могла произойти?

Зибер вытянулся в струнку, стараясь не показывать неуверенности.

— Герр генерал, мы действовали по информации, которую получили от нашего агента Матильды, — сказал он, — Нам сообщили, что машина, которую мы заминировали, принадлежит начальнику Особого отдела, и что он поедет на этой машине в Москву. И у нас была информация от той же Матильды, что именно Ловец временно назначен исполняющим обязанности начальника. Мы не знали, что там будет другой человек.

Модель усмехнулся, и в его усмешке было больше горечи, чем гнева.

— Вы не знали, — повторил он, и его голос стал тише, опаснее. — Вы не знали, что убиваете не того человека. Вы не знали, что Ловец жив. Вы не знали, что он продолжает свою работу против нас. Что вы вообще знаете, Зибер?

Зибер молчал, чувствуя, как пот стекает по спине. Он понимал, что Модель — не Хорстер. Хорстер был жестоким, но предсказуемым. Модель был холодным, расчетливым и опасным. Он не прощал ошибок.

— Герр генерал, — сказал Зибер, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — я знаю, что мы провалили операцию. Но я также знаю, что Ловец слишком хорошо охраняется. И мне нужен большой отряд и тщательно проработанная операция, — а не два человека, вынужденных импровизировать в тылу врага при отсутствии ресурсов, — чтобы уничтожить этого опасного противника.

Модель смотрел на него долго, пристально, и в его глазах мелькнуло что-то, что Зибер не мог прочитать.

— Вы проявили себя не лучшим образом, Зибер. Но я не собираюсь разбрасываться такими специалистами, как вы, — сказал он наконец. — Ловец по-прежнему представляет серьезную угрозу для нас. Но сейчас он еще не заброшен к нам в тыл. Потому у меня есть для вас другое задание. Более срочное.

Он встал из-за стола и подошел к карте, висевшей на стене.

— Под Ржевом действует другая особая разведывательная группа русских, — сказал он, показывая на карту. — Ее возглавляет диверсант с позывным «Сова». Этот человек действует очень дерзко. Он и его люди прекрасно знают наш язык. Они переодеваются в форму немецких военнослужащих, проникают на наши опорные пункты и собирают информацию о слабых местах нашей обороны. Они уже провели несколько успешных операций, и, если мы не остановим их, последствия могут быть катастрофическими.

Зибер подошел ближе, всматриваясь в карту.

— Вы хотите, чтобы мы нашли этого Сову? — спросил он.

— Да, я хочу, чтобы вы нашли его, — ответил Модель, и в его голосе послышалась сталь. — И я хочу, чтобы вы его уничтожили! Это ваш шанс реабилитироваться за провал с Ловцом. Не упустите Сову.

Зибер кивнул, чувствуя, как внутри него поднимается холодная решимость.

— Мы сделаем это, герр генерал, — сказал он. — Мы устроим охоту на сов, настигнем врага и уничтожим его.

— Надеюсь, — ответил Модель, отворачиваясь к карте. — Потому что, если вы снова провалите задание, я лично позабочусь о наказании для вас.