Попаданец закрыл глаза, и перед его внутренним взором возникла карта. Ржевско-Вяземский выступ — огромная дуга, вдающаяся в советскую оборону, нависающая над Москвой. Немецкие войска были там, как заноза, которую советские генералы пытались вытащить, но не могли. Сорок дивизий — 9-я, 3-я и 4-я армии вермахта. Тысячи орудий и минометов, сотни танков, десятки тысяч солдат. И все это стянуто на выступ, находящийся недалеко от Москвы, врытое в землю, укрепленное дзотами, дотами, эшелонированными линиями траншей полного профиля, противотанковыми рвами, минными полями и колючей проволокой.

«А что бы было, победи мы в этом месте не в первой Ржевско-Вяземской операции, так хотя бы в Ржевско-Сычевской? — подумал Ловец, и эта мысль начала разрастаться в его голове, как снежный ком. — Если бы удалось не просто оттеснить, а окружить и уничтожить эту группировку? Что изменилось бы тогда в истории?»

Он открыл глаза и снова посмотрел на огонь, чувствуя, как внутри него разгорается странное волнение. Он знал, что это лишь игра ума, сослагательное наклонение, которое не имеет смысла в реальной войне. Но он теперь смотрел на эти события не из будущего, а изнутри, являясь их участником. И потому не мог остановиться. Слишком многое было поставлено на карту. Слишком многое зависело от того, куда повернет колесо истории прямо сейчас, в апреля 1942 года.

Если бы Ржевская битва закончилась победой Красной Армии, — не просто тактической, а стратегической, — последствия были бы колоссальными. Он вспомнил архивные карты из будущего и те, которые видел в штабе у Жукова, и попытался представить, как изменилась бы линия фронта, если вместо того, чтобы долгими месяцами штурмовать укрепления, войска прорвали бы оборону немцев и вышли на оперативный простор. Смоленский коридор, Витебск, Орша, Белоруссия — все это оказалось бы в досягаемости ударов РККА.

«Немцы потеряли бы сорок дивизий, — подумал он, и эта мысль показалась ему почти невероятной. — Сорок дивизий — это вдвое больше, чем они потеряют под Сталинградом! Это настоящая катастрофа, которая могла бы сломать хребет вермахту на Восточном фронте! Если бы это произошло до наступления немцев на юге СССР, то немецкие войска никогда не дошли бы до Кавказа и Волги. Их бы просто не хватило, потому что пришлось бы немцам восстанавливать фронт на центральном участке, снимая войска с других направлений, ослабляя их, оголяя фланги. Это могло бы изменить весь баланс сил».

Он представил себе цепочку событий: советские войска прорывают фронт, немцы в панике отступают, бросая технику и снаряжение. Группа армий «Центр» терпит поражение, группа армий «Север» оказывается под угрозой окружения, Демянский выступ теряет всякое значение. А южная группировка, — те самые немецкие войска, которые устремятся на Кавказ и в сторону Баку, чтобы взять под контроль добычу нефти, — оказывается отрезанной от снабжения. Горючего нет, боеприпасов нет, пути к отступлению немецких дивизий перерезаны. Они попадают в огромный «котел», который советские войска могут перемалывать без спешки, без лишних потерь.

«А что дальше? — думал Ловец, и его сердце забилось сильнее. — После такого грандиозного разгрома под Ржевом, путь на Берлин был бы намного быстрее. Немцы не смогли бы организовать оборону на Днепре, не смогли бы удержать Белоруссию. Война могла бы закончиться в 1944 году, а может быть, даже раньше! И тогда — никакой битвы под Курском, никаких потерь в „Белорусском балконе“, никакой кровавой Вислы и Одера. Победа могла стать быстрой и страшной для врагов своей неожиданностью».

Но тут же он вспомнил другие мнения, — те, что излагались в сетевых статьях и книгах, которые он читал в будущем. Он вспомнил полемику историков, которые спорили о значении Ржевской битвы. Одни утверждали, что это была бессмысленная мясорубка, где Жуков, Конев и другие советские полководцы гробили солдат ради личных амбиций. Другие оценивали события под Ржевом, как долгую заградительную операцию, вызванную страхом Сталина перед возможным новым ударом немцев на Москву с Ржевско-Вяземского выступа.

«А может быть, все иначе? — подумал Ловец, чувствуя, как сомнения начинают разъедать его прежнее понимание этой ситуации. — Может быть, постоянные атаки под Ржевом были неизбежностью? Может быть, без этих атак победа под Сталинградом не состоялась бы? Ведь немецкие резервы, которые могли бы спасти группировку Паулюса, оказались скованными на центральном участке. А уже потом армия Паулюса была разгромлена, и наступил перелом. Может быть, потери под Ржевом, это была плата — страшная, кровавая, но неизбежная плата Красной Армии за победу?»

Он вспомнил слова ветеранов, с которыми общался в будущем, когда с отцом ездил в те места в Долине Смерти под Иваниками, где пропал без вести дед. Тех немногих стариков, кто воевал под Ржевом, но выжил и даже сохранил ясность воспоминаний к очень преклонному возрасту. За чашкой чая они говорили о грязи, о холоде, о бесконечных атаках, которые захлебывались в немецком огне. Они говорили о товарищах, которые падали рядом, и о командирах, которые посылали их на смерть, но гибли и сами. Они не хотели вспоминать эту битву. И они не понимали, почему в тех местах воевали именно так. Им давали приказ наступать день за днем по одним и тем же направлениям, пристрелянным немецкими пулеметчиками. А они честно выполняли свой воинский долг и каждый раз шли на штурм укрепленной обороны противника, не считаясь с потерями. Просто такую тактику выбрал Жуков.

«А если бы мы там действовали по-другому, не в лоб, а хитро, и победили? — снова спросил себя Ловец. — Если бы Ржевская операция удалась, и немцы потеряли те самые сорок дивизий? Смогли бы мы переломить ход войны раньше? Или это привело бы к другим, еще более страшным потерям? Что, если бы, ослепленные успехом, мы начали наступать слишком быстро и угодили в ловушку, как, например, под Харьковом на Барвенковском выступе в мае 1942 года? Что, если бы немцы, собрав все резервы, нанесли мощный контрудар и отбросили нас назад, превратив победу под Ржевом в еще более кровавое поражение?»

Попаданец чувствовал, как его разум увязает в этом болоте вопросов. Он понимал, что история не любит сослагательного наклонения, что она жестока и неумолима, и каждый иной шаг в точке бифуркации на развилке возможных событий — это решение, принятое в условиях неопределенности. И никто не знает, что было бы, если бы развитие событий пошло по-другому. Понимал он и то, что даже после разгрома немцев под Ржевом, у Красной Армии оставались бы проблемы, потому что воевать по-настоящему эффективно научились только к 1944 году, и это произошло не только по причине накопления боевого опыта, но и вследствие успехов военной промышленности.

Ловец уже изменил своими действиями конфигурацию фронта под Вязьмой, выведя из окружения 33-ю армию и устроив успешный прорыв 4-го воздушно-десантного корпуса к Варшавскому шоссе, но что с того? Фронт продвинулся значительно ближе к Вязьме, но и потери для удержания железной дороги из Вязьмы к Кирову были большими, а снабжение осуществлялось на пределе, отчего Вязьму все равно пока никак не могли взять. И, возможно, даже при самом благоприятном сценарии, дальнейшее наступление захлебнулось бы где-то на подступах к Смоленску? Ведь ресурсы для такого рывка были исчерпаны, да и Вальтер Модель, командовавший немецкой обороной на выступе, не был дураком. Немцы могли успеть перегруппироваться, подтянуть резервы, и война на центральном участке фронта продолжилась бы с не меньшей ожесточенностью.

«И все-таки это не отменяет того факта, — думал Ловец, — что Ржевская битва стала не только одной из самых кровавых, но и из самых важных. И кое-что в ней уже изменилось к лучшему: конфигурация самого выступа стала иной. Он „похудел“ в своем основании на десятки километров. Даже если продвижение к Вязьме и не привело пока к решающему перелому, оно, в любом случае, прочно сковало немецкие войска. Вынужденная оборона к югу от Вязьмы уже не давала немцам возможностей эффективно начать операцию „Ганновер“, а их операция „Мюнхен“ и вовсе провалилась. Теперь у немцев было больше потерь на выступе в обороне. Два их армейских корпуса окружены и почти полностью разгромлены. Следовательно, они поменьше войск смогут перебросить на юг. Значит, мои действия не напрасны. Я уже помог Красной Армии добиться успеха, пусть даже и не слишком большого. Но все-таки новая операция „Комета“ по уменьшению вражеского выступа, которой не было в той моей прежней истории, завершилась удачно. И это тоже своего рода важная победа, пусть пока и не на всем Ржевско-Вяземском выступе, а лишь на одном его участке. Но для немцев этот выступ значительно истончился, а Ржевско-Вяземская наступательная операция не завершилась полным провалом, а дала все же какой-то положительный результат».

Он снова взглянул на огонь, и перед его глазами возникли лица бойцов. Он хорошо представлял себе тех, кто прямо сейчас ходил в атаки под Ржевом. Молодые, усталые, обожженные войной, такие же, как и в его отряде. Они шли в атаку, зная, что многие из них не вернутся. Они умирали за каждый окоп, за каждую высоту. Они делали то, что должны были делать, потому что верили в победу и верили в Сталина. И в этом была их трагедия и их величие.

А потом он снова подумал о том, что сейчас, в этой реальности, он тоже идет под Ржев. Он тоже, возможно, будет штурмовать какие-то укрепления, терять боевых товарищей, видеть их смерти и страдания. И он не знал, изменит ли это что-то в истории в лучшую сторону? Сможет ли он сделать то, что не смогли сделать тысячи других? Но он знал одно: он должен попытаться. Он должен сражаться. Он должен выжить. Ради деда, ради бабушки, ради своего маленького отца, ради всех тех, кто верил в него.

«В конце концов, — подумал он, — война — это не только танки и самолеты, не только приказы и стратегии. Это люди. Именно люди приказывают и выполняют приказы, воюют, умирают, надеются и верят в победу. И если я смогу спасти хотя бы еще одного человека, — одного бойца, который мог бы погибнуть, — я сделаю больше, чем если бы просто выиграл сражение. Потому что настоящая победа — это не только захват территории, это еще и спасенные жизни своих».

Он закрыл глаза, чувствуя, как сонливость снова наваливается на него. Где-то вдалеке на полигоне под Можайском слышались подрывы неразорвавшихся немецких снарядов и мин, но здесь, у костра, было тихо и спокойно. Пламя освещало его лицо, и он чувствовал, как тепло разливается по телу, согревая его изнутри.

«Мы победим Германию, это неизбежно, — подумал он. — И не только по той причине, что так уже распорядилась та история, которую я знаю, а потому что за нами правда. И потому что мы сражаемся не за славу и чужие земли, а за жизни своих. И, возможно, на этот раз мы победим быстрее».

Отгоняя сон, он снова открыл глаза и посмотрел на звезды, которые мерцали над головой. Они были такими же, как и в его мире, в 2023 году. Такими же далекими, холодными и загадочными. Но здесь, в 1942 году, они казались ему даже более близкими. Более родными. Потому что под этими звездами он нашел свою семью и новую любовь.

Луна поднялась выше, вышла из-за облака, и ее холодный свет залил поляну серебристым сиянием. Костер почти догорел, и только красные угли еще тлели в темноте, отбрасывая на лицо Ловца дрожащие тени. Афганец по-прежнему спал, положив голову на лапы, и изредка вздыхал во сне. Часовые ушли в очередной обход. А Ловец все еще сидел у костра, глядя на догорающий костер, и чувствовал, как внутри него поднимается тяжесть. Тяжесть, которую он не мог сбросить. Тяжесть, которая давила на плечи, на сердце, на душу.

Он думал об Угрюмове. Петр Николаевич умер очень не вовремя. Для попаданца он был не просто майором государственной безопасности. Его наставник, его друг, его единственный союзник в этом жестоком мире. Человек, который поверил в него, когда никто другой не поверил бы. Человек, который дал ему шанс изменить историю. Человек, который знал его страшную тайну о том, что он пришел из будущего, из 2023 года, из мира, которого еще не существовало. А теперь Угрюмов был мертв.

Ловец закрыл глаза, и перед его внутренним взором возникло лицо Петра Николаевича. Суровое, со шрамом во всю щеку, с глубокими складками у губ и проницательными серыми глазами. Он видел его в кабинете, склонившегося над картой с карандашом в руке. Он слышал его голос, — хриплый, уставший, но всегда спокойный и уверенный. Он вспоминал их разговоры, их споры и планы майора ГБ когда-нибудь построить на месте СССР «социальную империю», основанную не на узких классовых интересах, а на настоящей справедливости. Ловцу это казалось несбыточной утопией, но он не возражал, потому что Угрюмов был тем, кто научил его выживать в этом времени. Тем, кто дал ему цель. Тем, кто стал для него опорой.

«Петр Николаевич, — подумал Ловец, и его сердце сжалось от боли. — Почему ты ушел? Почему именно сейчас, когда ты так нужен мне?»

Он вспомнил их последнюю встречу. Угрюмов лежал в госпитале в Юхнове бледный, обессиленный, но все еще пытающийся улыбаться. Он говорил о будущем, о том, как важно не сдаваться, о том, что Ловец должен продолжать свою миссию. Он сжал его руку и сказал: «Ты — единственный, кто может это сделать. Я верю в тебя, Коля. Верю в то, что ты изменишь эту войну. Потому что ты не такой, как все здешние. Ты не только видишь дальше, но и мыслишь по-другому. Без рамок. И я знаю, что ты не подведешь».

Ловец сжал кулаки, чувствуя, как горечь подступает к горлу. Он не смог сдержать слово. Он не смог спасти Угрюмова. Он не смог быть рядом, когда тот умирал. Он был в лесу, в своем лагере, готовился к новому рейду, а его друг и наставник уходил из жизни в одиночестве, в больничной палате где-то в Москве.

«Прости меня, Петр Николаевич, — прошептал он в пустоту. — Прости, что я не был рядом. Прости, что не смог помочь. Ты верил в меня, а я подвел в последний момент».

Он снова посмотрел на небо. Звезды мерцали холодно и равнодушно, словно им не было дела до его боли.

«Без тебя, Петр Николаевич, я не знаю, справлюсь ли, — думал Ловец, и эти мысли жгли его изнутри. — Ты был моей опорой, моим щитом, моим проводником в этом времени. Ты знал, как действовать, кому звонить, с кем говорить. Ты знал этот мир и эту систему изнутри. А я… Я всего лишь попаданец. Я знаю будущее, но я не знаю здешнего настоящего, не имею влияния на тех, кто принимает решения. Я знаю, что должно произойти, но я не знаю, как это предотвратить».

Он вспомнил все те моменты, когда Угрюмов помогал ему. Когда он вытаскивал его из-под интриг Судоплатова и Эйтингона. Когда он организовывал «Объект-12» и собирал ученых для изучения его «приблуд». Когда он давал ему задания, которые казались невозможными, но Ловец уверенно выполнял их, потому что знал: за его спиной стоит сильный и влиятельный человек, который прикроет его, который защитит его от любых нападок. А теперь этого человека не стало.

И Ловец чувствовал, что остался один против целого мира. Против Цанавы, против Берии, против системы, которая не прощала тех, кто был не таким, как все. С горсткой своих диверсантов он остался один на один со всем Ржевским выступом, с этой кровавой мясорубкой, в которой гибли тысячи и тысячи людей. И он не знал, сможет ли он изменить что-то без Угрюмова?

«Смогу ли я? — спрашивал он себя, и этот вопрос терзал его изнутри. — Смогу ли я сам повлиять на изменения истории? У меня есть знания, есть опыт, есть отряд. Но у меня больше нету покровителя. Нет человека, который мог бы прикрыть меня на уровне руководства. Нет человека, который мог бы дать мне дополнительные ресурсы, связи, доступ к информации. Угрюмов помог мне сделать здесь карьеру, но все равно я всего лишь майор ПО НКВД, один из многих. И я теперь в непосредственном подчинении у Жукова, который относится ко мне только как к полезному инструменту и даже не скрывает этого. Если я сделаю какую-нибудь ошибку, он меня просто раздавит. Меня сотрут в порошок, уничтожат. Значит, ошибаться нельзя».

Он вспомнил все те моменты, когда сомневался в себе. Но тогда Угрюмов был рядом. Он говорил ему: «Ты сможешь, Коля. Ты — особенный. Ты — тот, кто должен изменить эту войну. Ты не зря прошел сквозь время. Я в тебя верю». И Ловец не сдавался. Он шел вперед, потому что знал: за его спиной есть влиятельный человек, который верит в него. А теперь все изменилось, и попаданец больше не был уверен, что сможет и дальше действовать столь же эффективно, как это ему удавалось под Вязьмой. Но, он все-таки решил идти до конца, несмотря ни на что.