Когда стемнело, фронт, раскинувшийся впереди за горизонтом на востоке, затих, перестав на какое-то время громыхать канонадой. И теперь казалось, что вокруг не было ничего, кроме серой мглы, да черной воды, да редких силуэтов деревьев, торчащих из разлива, как пальцы утопленников. И в этой безмолвной мгле каждый шорох, каждый резкий плеск казался угрозой. Каждая тень — врагом. Каждый звук — предвестником смерти.
С каждой минутой сумерки делались все плотнее, и туман сгущался. Он уже ложился на воду не отдельными клочьями, а плотным покрывалом, тяжелым и влажным, словно кто-то невидимый расстилал над протокой бесконечную завесу. И в этой туманной пелене лодки казались попаданцу призрачными, словно бы скользящими между мирами, — между миром живых и миром мертвых, между войной и тишиной, между тем, что было, и тем, что еще могло быть.
Ловец правил головной лодкой молча, чувствуя, как жердь упирается в илистое дно, как лодка слушается его рук, как вода тихо плещет о борта с мерным журчанием. Каждый толчок жерди отдавался в плечах усталостью, но он не обращал на это внимания. Тело привыкло. Тело умело терпеть. А вот душа ныла, как ноет старая рана в сырую погоду. Он думал о Сове, который лежал в резиновой лодке позади, бледный, как полотно, с простреленным животом и прерывистым дыханием. Думал о том, что каждая минута промедления — это минута, приближающая к смерти лейтенанта Селезнева.
Ловец чувствовал, как напряжение сжимает его изнутри, как тугая пружина, готовая распрямиться в любой момент. Но он не позволял себе расслабиться. Не позволял себе думать о том, что будет, если они не дойдут. Если немцы настигнут. Если Сова умрет в лодке, не дождавшись хирурга. Если дети утонут в этой холодной черной воде. Он просто правил. Просто толкал жердь в дно. Просто вел лодку вперед. К своим. К жизни.
— Товарищ майор, — снова обратился к Ловцу впередсмотрящий Смирнов, и его голос звучал напряженно в ожидании опасности. — По курсу новая развилка. Левая протока шире, но там течение сильнее, и берега почти голые, — нет ни одного толстого дерева, и нет подлеска, чтобы спрятаться. Правая протока уже, но берега заросли плотнее, ивняк и ольха стоят стеной. Куда сворачивать?
Горбин услышал. Он приподнялся на локте и посмотрел вперед. Его лицо было бледным, почти лицом вампира в сумеречном свете, но в глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание. Он облизал потрескавшиеся губы и прошептал:
— Это, наверное, здесь. Я помню, что Зибер показывал на карте похожую развилку. Направо скоро начнутся две линии дзотов. А между ними — вода. Немцы не любят неудобства. Они ушли, когда начался разлив, и дзоты затопило. Но я не уверен, что место то самое. Я никогда здесь не был… Я только слышал, как Зибер и Фашер обсуждали это над картой. Говорили, что это слабое место линии обороны. Что через затопленные и брошенные дзоты можно проскользнуть незаметно, пока вода высокая.
Он замолчал, и в его голосе Ловец уловил ту особую неуверенность, которая бывает у людей, пытающихся вспомнить что-то важное, но не до конца уверенных в своей памяти. Горбин снова опустился на дно лодки без сил, и его пальцы на руках, связанных впереди не слишком туго, сжались и разжались, разгоняя кровь.
— Уверен ты, или нет, а мы пойдем дальше, — сказал Ловец тихо, но в его голосе не было колебаний.
Решение им уже было принято. Он посмотрел на карту, которую держал в руке, прикрывая ее полой плащ-палатки от мороси. Судя по ней, правая протока вела как раз к тому месту, что указал Горбин. К затопленным немецким дзотам, между которыми можно было проскользнуть. Но попаданец не знал точно, действительно ли немцы ушли оттуда. Или это все-таки была уловка? Например, особая ловушка на случай попадания в плен Горбина. Хитрый Зибер вполне мог предусмотреть и такой вариант. Или же он мог специально подсказать Горбину ложные сведения, зная, что тот может быть захвачен. А еще Зибер мог оставить в тех дзотах пулеметный расчет или снайперов, которые будут ждать, например, лежа на крыше дзота, которая не затоплена. И эта засада, возможно, встретит их свинцом, как только они окажутся в узкой протоке между дзотов, где некуда будет деться.
Ловец нервничал. Но выбора не было. Левая протока — открытая, голая, без единого укрытия. Там их сразу увидят немцы, если станут прочесывать местность. Там их расстреляют, направив прожектор, как уток на воде. Поэтому правая протока годилась лучше. Она узкая, заросшая, с затопленными дзотами, которые, возможно, пусты. Но точной информации нет. Потому «возможно» — это все, что у них есть. И придется рисковать.
— Давай вправо, Смирнов, — решил он. — Но тихо. Весла поднять. По течению пойдем. Пока не грести. Если там немцы, — мы их услышим раньше, чем они нас. А если немцев нет, то проскочим.
Особист мигнул электрическим фонариком, передав световые команды назад по цепочке. Гребцы поняли. Весла поднялись из воды, и капли, срываясь с весельных лопастей, падали обратно с тихим мерным звуком. Лодки подхватило течение, и они заскользили по темной воде сами, почти бесшумно втягиваясь в выбранную протоку. Только вода тихонько журчала о борта, да где-то в тумане кричала вечерняя птица, — одиноко и тоскливо, словно оплакивая кого-то, кто уже никогда не вернется.
Течение мягко подталкивало суденышки и само влекло их дальше по протоке, но гребцы иногда правили, удерживали лодки веслами на курсе, словно рулями, не давая дрейфовать к берегу. В тишине слышно было только дыхание людей, да тихий плеск воды. А еще где-то далеко за пеленой тумана по-прежнему иногда кричала птица.
Афганец, сидевший на носу лодки старика Воронова, навострил уши и повернул голову в сторону протоки. Его ноздри раздувались, втягивая сырой воздух. Но он не рычал и не лаял. Просто смотрел. Ждал. Его тело было натянуто, как струна, но пес молчал. И это молчание было хорошим знаком. Пес не чуял врага. Пока не чуял.
Лодки скользнули за поворот. И Ловец увидел их. Несколько темных силуэтов дзотов, торчащих из воды, как зубы мертвого великана. Вода поднялась так высоко, что затопила их наполовину. Амбразуры находились частично в воде, они выглядели черными, пустыми и неопасными. Ни света, ни движения, ни звука оттуда не было. Только вода лизала амбразуры, да туман обвивал силуэты дзотов, как саван обвивает могильные камни. На линии укреплений торчали не только древесно-земляные сооружения, но и самые настоящие доты, долговременные огневые точки из бетона. И все это было залито водой.
Ловец затаил дыхание. Он смотрел на амбразуры и ждал. Ждал вспышек от выстрелов. Но ничего не произошло. Только тишина. Только вода. Только туман и мертвые амбразуры, напоминающие пустые глазницы в черепах великанов, наполовину ушедших под воду.
Они прошли мимо первого дзота, представлявшего собой земляной бугор с амбразурой. Потом течение пронесло их мимо второго укрепления: настоящего дота из бетона. Ветер усилился, налетал порывами. И течение стало чуть сильнее, отчего лодку качнуло и чуть не ударило о бетонную стену. Но Ловец вовремя оттолкнулся шестом, и лодка благополучно скользнула дальше. Вскоре и третий дзот остался позади. И по-прежнему ничего. Только вода, туман и темные силуэты покинутых укреплений, которые медленно таяли в белой пелене за кормой.
Но они миновали лишь резервную линию немецких запасных позиций линии «К». А впереди еще их ждала вторая. И только потом они окажутся непосредственно в прифронтовой зоне. Ловец знал это из подробной карты, составленной Совой, которую он все-таки отдал, потому что понимал, что без нее не спастись.
Когда прошли дзоты, Ловец выдохнул. Неужели повезло проскочить? Значит, Горбин не соврал? Значит, немцы действительно ушли, когда вода затопила их позиции? Значит, этот одноногий старик Воронов и его хитрый схрон, и эта рыбацкая лодка, и этот граф-предатель, который теперь лежал на дне с простреленной ногой, — все это было не зря? Неужели они на верном пути к спасению? Но Ловец не позволил себе расслабиться. Потому что на войне расслабление — это роскошь, которая убивает. Если расслабишься, не будешь собранным и готовым ко всему, то легко прозеваешь опасность. И попаданец хорошо усвоил это простое правило.
Зибер не находил себе места от гнева. Он метался по командному пункту батальона, как зверь в клетке. Его кулаки сжимались и разжимались. Зубы скрипели. В голове крутились обрывки мыслей. Девять человек. Девять арийцев. Они все погибли за один день. А русские ушли. Ушли вместе с Совой, с разведывательными данными, с тем самым Ловцом, которого он поклялся убить. Ушли по воде, в тумане, в темноте. И штаб не дал ему подкрепления. Не дал авиацию. Не дал танки. Штабные повторяли лишь: «Ждите. Прочесывание начнется через несколько часов». Через часы! За это время Ловец пересечет линию фронта и передаст все данные своему командованию! И тогда оборона рухнет. И тогда Ржев, возможно, падет. Но штабисты не хотели вникать…
Внезапно новая идея осенила его. Она вспыхнула у него в голове, как спичка в темноте. Зибер замер. Его глаза расширились. Он повернулся к Отто, который сидел в углу, прижавшись спиной к стене, и молчал.
— Отто! Я придумал кое-что! Мы догоним их по воде! — крикнул Зибер, и в его голосе была та маниакальная энергия, которая появляется у людей, потерявших все и готовых на безумство. — Грузи в лодки пулемет и пулеметные ленты! Быстро! Мы выступаем через пять минут!
Он выскочил из помещения командного пункта и побежал к причалу, громко шлепая сапогами по грязи. У деревянного хлипкого причала на берегу речушки, впадающей в разлившееся озеро, стояли две моторные лодки, которые он приметил своими внимательными глазами сразу, еще тогда, когда они только подходили к командному пункту под конвоем недоверчивых солдат из дежурного караула. Лодки выглядели старыми, потрепанными, с облупившейся краской. Но моторы на них стояли исправные, — он слышал, как в штаб доложили об этом, сообщив, что моторы обеих лодок отремонтированы. Обе эти лодки использовались штабными даже не для патрулирования, а для личных нужд, чтобы быстро перемещаться по затопленным территориям. Но это было сейчас не главное. Гораздо важнее, что у этих лодок исправные моторы, которые обеспечивают приличную скорость. Значит, есть возможность догнать тех, кто уходил по воде на веслах!
— Герр гауптштурмфюрер! — крикнул Отто, выбегая следом. Его лицо было бледным, как полотно, глаза — безумными. Но он повиновался. Всегда повиновался. Потому что не повиноваться Зиберу означало умереть. Не от русских. От своего командира.
Снайпер бросился к пулемету мертвого Мартина. Его руки дрожали, но он работал четко, загружая оружие и боеприпасы в одну из лодок. Зибер тем временем забежал в ближайший жилой блиндаж штабной охранной роты и выволок оттуда восемь солдат — тех, кто не успел спрятаться от его яростного взгляда. Они стояли на берегу, переминаясь с ноги на ногу, и их лица выражали смесь страха и непонимания. Молодые парни. Некоторые совсем мальчишки. Они не могли понять, что происходит. Они видели перед собой безумного эсэсовца с горящими глазами, который орал и требовал повиновения.
— Вы пойдете с нами! — сказал Зибер, и в его голосе звучала острая сталь. — Мы догоним русских диверсантов. Они не могли уйти далеко. У них раненые, они медленно гребут веслами, их лодки переполнены. Мы настигнем их до наступления полной темноты. Надо уничтожить их любой ценой. Задание понятно?
Солдаты молчали. Один из них, молодой связист, обер-ефрейтор с испуганными глазами и прыщавым лицом, попытался возразить:
— Герр гауптштурмфюрер, но я сам слышал, как из штаба дивизии приказали ждать подкрепления. Сказали, что только через несколько часов начнется прочесывание. И что до этого времени…
Зибер резко повернулся к нему. Его глаза горели тем холодным огнем, который заставлял людей подчиняться без лишних вопросов. Огнем, который не прощает. Который сжигает.
— Я выполняю приказ генерала Моделя и имею все необходимые полномочия! — воскликнул он, и голос его стал тихим, почти ласковым, но в этом саркастическом тоне таилась такая угроза, что обер-ефрейтор побледнел еще больше. — А ты хочешь, чтобы русские ушли? Ты хочешь, чтобы они прорвались к своим и передали разведывательные данные своему командованию? Хочешь, чтобы наша оборона рухнула? Или ты предпочитаешь, чтобы я доложил генералу Моделю, что ты подслушивал на линии связи разговоры начальства и отказывался выполнять приказ офицера?
Солдат молчал. Он не мог спорить. Не мог возражать. Его губы дрожали, и он смотрел на Зибера, как кролик смотрит на удава. Отто, стоявший у лодки, боялся за молодого связиста. Он знал, что Зибер — это человек, который не прощает неповиновения. Который убивает, не задумываясь. Но обер-ефрейтор все-таки не стал перечить. Он потупился и пробормотал:
— Я виноват, герр гауптштурмфюрер. Простите. Я готов следовать за вами, куда прикажете.
Через пять минут две моторные лодки, набитые солдатами и оружием, отчалили от берега. Моторы взревели, взбивая винтами мутную весеннюю воду в белую пену. И лодки рванули вперед по реке, рассекая затопленный лес. Ветер ударил в лица, принося запах сырой земли, гниющих листьев и болотной тины. Вода вокруг бурлила, разбиваясь о стволы затопленных ив и ольхи, и лодки опасно маневрировали между деревьями, торчащими из воды, между корягами и затопленными кустами. Борта иногда скрежетали по веткам. Но моторы справлялись. И Зибер приказал разгоняться до максимальной скорости.
Он стоял на носу головной лодки, вцепившись в борт, и всматривался в туман. Ветер хлестал его по лицу, капли воды летели в глаза, но он не отворачивался. Он знал, что русские где-то там, впереди. Чутье охотника подсказывало ему, что он на правильном пути. Они были близко. Они настигали добычу. Он чувствовал это. Он знал, что догонит их, даже если для этого придется плыть через ад.
— Увеличить скорость еще! — приказал он рулевому. — Мы должны настигнуть их до ночи! До полной темноты!
Лодка рванула вперед, и Отто, сидевший на корме, вцепился в свой карабин с оптическим прицелом, готовый открыть огонь в любой момент. Он смотрел на воду, на деревья, на туман, и ему казалось, что в этой серой мгле скрываются тысячи глаз. Русские призраки. Те, кто убил его товарищей. Те, кто резал горло арийцам, как скотине. Те, кто растворялся в темноте и появлялся из ниоткуда.
Глядя на мутную воду, Отто вспоминал осеннее наступление на Москву, когда в конце ноября русские взорвали водоспуски Куйбышевской плотины. И вода, хлынувшая из Истринского водохранилища, устроила сильный паводок на пути наступающих немецких войск. Тогда на протяжении полусотни километров к югу от места подрыва образовался водяной вал высотой больше двух метров.
Вода снесла наступавшие танки и пехоту, затопила деревни и села во всей округе. Отто в тот раз чудом выбрался из ледяного потока, цепляясь за ветки деревьев, чувствуя, как вода тянет его на дно, как холод сковывает руки и ноги. И теперь, после затяжной и очень снежной зимы, паводок выдался похожим, хотя и менее масштабным. Но Отто после того случая, когда чуть не утонул в ноябре, до сих пор боялся воды. Боялся этой черной, мутной, бездонной стихии, которая скрывала под собой коряги, ямы, утопленные бревна. Которая могла в любой момент утащить на дно.
— Они там! — выкрикнул Зибер, показывая рукой направление вперед по реке. Его голос был хриплым, но громким, перекрывающим рев лодочных моторов. — Я знаю, что мы их скоро догоним! Они не ушли на веслах слишком далеко. У них раненые. У них лодки переполнены. Они не могут грести быстро.
— Туда! — закричал он, подбадривая солдат, увлекшихся погоней. — Полный вперед! Мы настигнем их быстро!
Но туман был слишком густым. Он скрывал все, стирая видимый мир, в котором, казалось, не было уже твердых берегов. А только стояла вода повсюду. Лодки двигались вперед, набирая скорость. Моторы гудели натужно, брызги летели в разные стороны, а вода с шумом разбивалась об лодочные форштевни и борта. Но на такой скорости было гораздо труднее вовремя заметить коряги, торчащие из воды. Рулевой первой лодки то и дело дергал румпель, уклоняясь от препятствий, и лодка рыскала из стороны в сторону, как раненый зверь между затопленных кустов и деревьев.