Пулеметная очередь прошила воздух над головой Зибера, и он рухнул в грязь, инстинктивно вжимаясь в землю так, словно хотел провалиться сквозь нее. Пули следующей очереди взбивали фонтанчики воды из луж впереди. А третья чиркнула по стволам берез в нескольких метрах позади, обдав их с Отто корой и щепками.
— Свои! — заорал Зибер, срывая горло. — Мы немцы! Не стреляйте! Я гауптштурмфюрер Зибер, командир особой группы СС!
Но пулеметчик не слушал ничего, кроме собственных выстрелов. Еще одна очередь прошла ниже, и Зибер почувствовал, как горячий воздух от пули, пролетевшей близко, обжег ему правое ухо. Отто рядом с ним выл от страха, вцепившись в пулемет мертвого Мартина, как в спасательный круг. Его лицо было белым, как полотно, а глаза — безумными. И он пытался направить пулемет туда, откуда стреляли.
— Они нас убьют! — крикнул снайпер. — Свои же убьют, если я не остановлю их огнем!
— Отставить! — рявкнул Зибер, и в его голосе была та сталь, которая заставляла подчиняться. — Сними каску! Подними на стволе карабина! Покажи, что мы не русские! Наблюдатель должен узнать опознавательные знаки на каске.
Отто трясущимися руками стащил каску и насадил ее на ствол оружия. Потом поднял ее над головой, размахивая, как белым флагом. Зибер же продолжал орать во всю глотку:
— Мы свои! Из СС! Гауптштурмфюрер Зибер! Группа особого назначения генерала Вальтера Моделя! Немедленно прекратить огонь!
Они пережили страшные минуты, но наконец-то пулемет заткнулся. Наступила тишина, в которой слышно было только тяжелое дыхание двух людей и шуршание усилившегося дождя по голым веткам кустарника. Потом из-за дзота раздался голос, хриплый и подозрительный:
— Пароль! Назовите пароль на сегодня!
Зибер замер. Чертов пароль! Конечно, как же он мог забыть? Каждые сутки пароли меняли на всех опорных пунктах рокады. А он не знал сегодняшнего! Он отправился на поиски Совы четыре дня назад. И с тех пор пароли сменились несколько раз.
— Я не знаю пароля! — крикнул он. — Но у меня особые полномочия. Есть приказ генерала Моделя! Я гауптштурмфюрер Франц Зибер! Возвращаюсь с задания. Проверьте по спискам! Свяжитесь со штабом дивизии!
Наступило время ожидания. Долгое, вязкое, наполненное только стуком дождевых капель по каске Отто, которую тот все еще держал на вытянутых руках над собой, поднятой на стволе карабина. Потом тот же голос уже чуть менее враждебно крикнул от блиндажа возле дзота:
— Стойте на месте! Не двигайтесь! Сейчас проверим. Если дернетесь, то стреляем без предупреждения.
У Зибера сдали нервы. Лежа в грязи, он перевернулся на спину и, глядя в серое небо, откуда летели капли дождя, неожиданно расхохотался. Смех его был хриплым и надрывным. Истерический безумный смех человека, который только что потерял девятерых лучших бойцов и переводчика, и чуть не был убит дружественным огнем немецкого пулемета.
— Нам очень повезло, Отто, — проговорил Зибер, когда его нервный смех оборвался. — Мы живы, черт возьми! А они погибли. Все наши арийцы из отряда мертвы. Кроме нас…
Отто рядом с ним дрожал всем телом, промокший насквозь. Его пальцы побелели на прикладе карабина. Их свело судорогой. И он не мог разжать их. Снайпер смотрел на Зибера с выражением, в котором смешались ужас, страх и какой-то мистический трепет перед неизвестным.
— Герр гауптштурмфюрер, эти русские убийцы… Они настоящие призраки, — пролепетал он. — Подумать только: девять человек наших они прикончили за один день! И я не слышал, как они убивали… Люди такое не могут. Только призраки…
— Ловец может, — сказал Зибер, и его лицо снова стало жестким, словно высеченным из камня. — Я знаю. Но Ловец заплатит. И его люди заплатят. Клянусь фюрером!
Вода была темной и мутной. Лодки скользили по затопленному лесу. Их весла с тихим плеском погружались в темную гладь, поднимая на поверхность пузырьки воздуха. Дождь сначала моросил мелкий и нудный, но потом усилился. И его капли баламутили поверхность воды, создавая бесконечный шорох, похожий на шепот тысяч голосов.
Ловец сидел на корме рыбацкой лодки и правил, используя вместо руля длинную жердь. Посередине греб Скоморохов, а между ним и Ловцом находился раненый Горбин, который лежал на лодочном дне, укрытый плащ-палаткой. Молодой граф не стонал, но его пальцы то и дело сжимались и разжимались, выдавая боль, которую он пытался скрыть. Впередсмотрящим был Смирнов.
Вторая лодка, — резиновая, — шла сзади. В ней разместились Сова и четверо его бойцов. Селезнев лежал на плащ-палатке, и его лицо оставалось очень бледным. Гребли по очереди. Сейчас на веслах сидел Мишка Гурьев, сапер. Он греб, стиснув зубы, и его весла погружались в воду размеренно, механически, как поршни машины. А впереди сидел Серега Соколов, и его руки лежали на винтовке с оптическим прицелом, готовые в любой момент произвести выстрел в неприятеля, если таковой появится на берегу.
Старик Воронов сидел в другой рыбацкой лодке, которую он заныкал в схроне. И теперь эта его лодка держалась за резиновой лодкой Совы. Костыль старика лежал на лодочном дне, а сам одноногий ветеран греб не хуже молодых. Маленькая Маша уснула на корме, уткнувшись лицом в бабушкину юбку. Сережа не спал. Его огромные глаза смотрели на воду, на деревья, проплывающие мимо, на большую овчарку, которая осталась рядом с детьми, лежала на носу лодки и чутко поворачивала уши на каждый шорох.
Афганец не оставил детей, решив помогать им пережить трудный момент. Он чувствовал воду, чувствовал холод, чувствовал раненых людей и их страх. Но острее всего он чувствовал то же самое, что и его командир: напряжение, тревогу, ожидание погони. Ноздри пса раздувались, втягивая сырой воздух, и уши поворачивались, как локаторы, ловя каждый звук в этом сыром, пропитанном водой лесу.
В последней лодке, тоже взятой из схрона старика, разместились Чодо и оба проводника. Тот, которого ранили в перестрелке, сидел на руле.
Горбин сидел на дне лодки, привалившись спиной к борту. Его простреленная нога была забинтована, и он старался не двигать ей, чтобы не причинять себе лишней боли. Он смотрел в темноту, и в его взгляде была та особая отрешенность, которая появляется у людей, переживших слишком много за короткое время. Ловец чувствовал его страх.
— Я хочу сказать вам кое-что, — внезапно проговорил Горбин, нарушая тишину.
Ловец кивнул, показывая своим видом, что готов выслушать, что скажет пленник. Горбин сидел на дне лодки со связанными руками. Смирнов настоял связать, чтобы графский отпрыск точно не сбежал по дороге. Хотя куда он сбежал бы? Кругом была топь. А выглядел он жалко и со своей перебитой ногой вряд ли представлял какую-то опасность. Но особист был непреклонен, когда связывал ему руки веревкой на всякий случай, хоть и не так туго, как связал бы другому, не раненому.
— Я не прошу прощения, — сказал молодой граф. — Я знаю, что вы не простите меня. Но я хочу, чтобы вы знали: я не хотел того, что произошло. Я не хотел служить немцам. Но поймите, что у меня не было выбора. Моя семья потеряла все имущество. Мой отец умер в эмиграции от туберкулеза. Моя мать живет в нищете. Она работает горничной, чтобы выжить. У меня было трудное детство в эмиграции… Я вынужден был бороться за существование. И я сделал то, что сделал, потому что поверил немцам. Но они обманули мои надежды.
Ловец смотрел на него внимательно. Он рассматривал этого молодого парня с вытянутым породистым лицом. И он видел перед собой человека, который оказался в ловушке собственных иллюзий. Такого же в чем-то попаданца, как он сам, только тот попал вдруг с другой стороны войны на эту…
— Ты сделал свой выбор сам, — сказал Ловец после затянувшейся паузы. — И теперь ты должен жить с тем, что совершил. Этого не поправить. Но я не судья тебе, Всеволод. Я солдат. И я воюю с врагами, но не с пленными. Если ты поможешь нам с информацией, я помогу тебе. Это будет честно.
Горбин кивнул. В его глазах читалась благодарность.
— Я помогу вам, — сказал он. — Я знаю место, где можно переправиться через линию фронта на лодках. Там есть несколько дзотов, из которых немцы ушли, когда вода поднялась, потому что их затопило. А между теми дзотами есть болота и протока, которая в половодье наполнена водой до краев. Вы можете пройти там.
Ловец поинтересовался:
— Откуда ты это знаешь?
— Зибер говорил Фашеру, когда они вдвоем обсуждали над картой слабые места на линии «К», через которые вы могли бы уйти незаметно. А я слышал и запомнил, — ответил Горбин.
Ловец посмотрел на карту. Он нашел место, о котором говорил Горбин, и понял, что это действительно хороший путь. Но он также знал, что это может быть ловушкой. Нужно было проверить, провести предварительную разведку. Но на такие мероприятия не было времени.
— Товарищ майор, — тихо сказал Смирнов, который смотрел вперед, в ту сторону, куда они шли на веслах. — Как думаете, Зибер уже добрался до своих?
Ловец не ответил сразу. Он правил лодку между двумя затопленными ивами, чьи ветки торчали из воды, как руки утопленников. Жердь уперлась в илистое дно, и лодка скользнула вперед.
— Если добрался, — сказал он наконец, — то через пару часов нас настигнут. Этот немец живучий, как крыса. Он уже дважды уходил от меня.
Смирнов кивнул и снова посмотрел назад. Дождь усиливался, и видимость падала. Лес вокруг них превращался в серую стену, и только просветы между деревьями, стоявшими по обеим сторонам маленькой лесной речки, вышедшей из берегов, указывали направление.
— Ветров, — позвал Ловец радиста, который сидел между гребцом и впередсмотрящим и прижимал к себе рацию, как ребенка, пытаясь слушать эфир. — Что там слышно?
Ветров покачал головой. Его лицо было усталым, глаза покраснели от напряжения.
— Тишина, товарищ майор. Ни немцев, ни наших. Видимо, антенна слишком низко, потому не ловит…
Ловец кивнул и сказал:
— Тогда лучше выключи рацию, чтобы батарея совсем не разрядилась.
Ловец внимательно смотрел, как темнеет вокруг, как заканчивается очередной день войны, и постепенно наступает вечер. Хотя пока опасности не наблюдалось, но нервы его были напряжены. Он понимал, что, либо они успеют скрыться в темноте, дойдут ночью до линии фронта и передадут Сову хирургам, выполнив задание, либо немцы настигнут их в этом затопленном лесу еще засветло и убьют всех.
Полина не спала. Она стояла у входа в палатку медпункта и смотрела в темноту, где за стеной деревьев и дождя где-то там, за линией фронта, был Коля. Дождь барабанил по брезенту, и капли срывались с края палатки, падая ей на пилотку и на плечи. Она не замечала их. Не замечала холода. Не замечала того, что шинель промокла. Она задумалась. Она ждала, как ждут только те, кто любит. Сейчас была ночь, но она не могла уснуть, оттого вышла на воздух.
— Поля, иди спать, — тихо сказала Валя, тоже поднявшись и накидывая на плечи подруги сухую плащ-палатку. — Ты замерзнешь и простудишься.
— Не могу заснуть, — ответила Полина тихо. — Не могу спать, когда Коля где-то там. В грязи. В холоде. Под пулями. И я не знаю, что с ним.
— Он вернется, — сказала Валя, и в ее голосе была уверенность. — Он не зря зовется Ловцом. Он ловит удачу и всегда возвращается.
Полина повернулась к ней. В ее глазах блестели слезы, но она не плакала. Она давно научилась не плакать. Научилась под обстрелами на передовой, где слезы медика были роскошью, которую нельзя себе позволить на виду у раненых.
— А если не вернется? — спросила она тихо. — Что тогда, Валя? Что мне тогда делать?
Валя молчала. Она не знала ответа. Никто не знал. На войне не бывает ответов на такие вопросы, а есть только ожидание и надежда.
Зибер стоял на командном пункте батальона и орал в телефонную трубку. Его голос сорвался, охрип, но он продолжал кричать, требуя, приказывая, угрожая.
— Мне нужна рота! Нет, батальон! Мне нужны собаки! И авиация! И танки! Я требую немедленного прочесывания квадрата! Русские диверсанты уходят на восток! У них раненые! Они не смогут идти быстро через болота! Перехватите их! Перехватите, я приказываю! На вашу нерасторопность я пожалуюсь генералу Моделю!
На том конце провода молчали. Потом раздался спокойный и лишенный эмоций голос дежурного штабного офицера:
— Гауптштурмфюрер, ваша просьба принята. Но для организации прочесывания потребуется время. Авиация сможет подняться только после улучшения видимости. Идет дождь, и наблюдается низкая плотная облачность. А танки в указанный вами квадрат просто не пройдут. Это сейчас самое топкое место на всей линии «К»…
— Вам нужно время⁈ — Зибер чуть не задохнулся от ярости. — Так ведь за это самое время Ловец и Сова уйдут к своим! Им нельзя давать времени! Вы понимаете, что они несут с собой разведывательные данные, которые могут разрушить всю нашу оборону? Если вы вообще что-нибудь понимаете…
Но штабной офицер снова ответил сухо:
— Гауптштурмфюрер, я принял вашу информацию и передам ваши предложения командованию. Ожидайте.
Щелчок. Гудки. Зибер бросил трубку и ударил кулаком по столу. Чернильница подпрыгнула и упала на пол, забрызгав все вокруг темно-синими пятнами. Отто стоял в углу и молчал. Он боялся не столько уже русских, — которых вокруг опорного пункта пока не наблюдалось, — сколько своего командира в гневе.
Лодочный караван плыл под дождем еще какое-то время. Вскоре вокруг начало вечереть, и над водой повисли белесые клочья тумана. Он становился все гуще, и очертания берега то появлялись, то снова исчезали в белой пелене. А опасность напороться на коряги увеличивалась. То тут, то там из воды торчали верхушки затопленных кустов, которые до разлива в это сильное половодье, случившееся после очень снежной и затяжной зимы, были прибрежными.
Ловец всматривался в темноту, пытаясь разглядеть берега. Но их, казалось бы, не было. Вода плескалась между деревьев там, где раньше эти берега были. И теперь твердая суша отступила от воды значительно дальше, скрытая туманом, стелющимся все плотнее с наступлением сумерек. — Товарищ майор, — прошептал Смирнов, сидевший на носу лодки Ловца и вглядывающийся в берега протоки, — впереди развилка. Куда сворачивать?
Ловец поднял руку, указывая направление. Он сверился с картой. Протока здесь расширялась, превращаясь в некое подобие узкого заболоченного озера, поросшего по берегам голыми еще ивами и ольхой. Вода стояла неподвижно, отражая серое небо, как мутное зеркало. Ни звука. Ни всплеска. Только мерное поскрипывание уключин да тихий плеск весел.
«Слишком тихо», — подумал попаданец, и это его насторожило. На войне такая тишина часто бывает обманчива. Она означает, что кто-то затаился. Ждет. Слушает. Готовится начать стрелять.
А лес дальше вставал стеной за туманом, темный и непроницаемый. Они плыли, оставляя за собой расходящиеся усы ряби, которые тут же затягивала мутная гладь разлива, плыли в неизвестность.