В стороне от дорог на небольшом бугорке суши посреди болот и речных разливов Франц Зибер стоял над русской рацией и смотрел, как радист Хорст Хофтман колдует над ее внутренностями, соединяя какие-то проводки оловом, расплавленным медным раскаленным жалом походного паяльника, нагретым докрасна в огне костра.

— Сколько еще? — спросил Зибер.

— Полчаса, герр гауптштурмфюрер. Может, минут сорок. Кварцевый резонатор я заменю другими деталями, спаяю обходную схему колебательного контура, но частота будет чуть плыть. Если русский радист опытный, он заметит разницу.

— Пусть заметит, — сказал Зибер, и его губы скривились в холодной усмешке. — К тому времени, когда он поймет, что частота не так стабильна, как обычно, будет уже поздно. Мы передадим всего одно сообщение. Срочное и паническое. Оно станет приманкой. И они придут. Придут обязательно. И тогда…

Он не договорил. Но Клаус Фашер, стоявший рядом и чистивший свой карабин «Маузер», усмехнулся, перебив командира:

— Тогда мы их встретим как надо, герр гауптштурмфюрер. Никто не уйдет. Убьем всех.

Командир отряда собирался все-таки захватить кого-то из русских диверсантов живьем, чтобы допросить, как следует. Но он не стал спорить с Мясником, преисполненным истинно арийского боевого духа. Боевой настрой личного состава Зибер всегда считал важным фактором для победы. И потому он лишь кивнул и посмотрел на юго-восток. Туда, где, по его расчетам, сейчас находился Ловец. Туда, где этот русский диверсант, возможно, шел через болота на выручку к Сове. Но он получит радиограмму от Хофтмана и придет сюда, где скоро начнется настоящая охота на самых опасных зверей в этом лесу: на Ловца и его «призраков».

— Горбин, — позвал Зибер.

Всеволод подошел. Его лицо было по-прежнему бледным, а на скуле темнел свежий синяк. Он ударился о ветку, когда отскакивал с линии огня за дерево во время боя на болотном острове.

— Слушаю, герр гауптштурмфюрер, — отчеканил молодой граф.

Зибер внимательно посмотрел на его синяк, проговорив:

— Когда Хофтман закончит с рацией, ты составишь текст нового сообщения. На русском. Чтобы было коротким, но звучало, как паника. Как крик о помощи. Надеюсь, ты знаешь, как это делается. Ты — русский. Ты лучше нас всех понимаешь, как ваши люди просят о помощи.

Горбин сжал челюсти. Но кивнул.

— На той стороне воюют не наши люди, а большевики, — сказал он тихо. — Но я напишу, как надо. Можете не сомневаться.

Зибер отвернулся и посмотрел на небо. Облака расходились, и в прорехах показывалось бледное весеннее солнце. Погода улучшалась. А значит, авиаразведка скоро сможет подняться. И тогда ни болото, ни лес не спрячут русских диверсантов от его глаз. Охота продолжалась.

* * *

Через чащу Ловец шел первым, пригибаясь под низкими еловыми лапами. Каждый шаг давался ему с трудом. И не столько от усталости, хотя тело после ночного болотного перехода ныло, как побитое. А от того внутреннего напряжения, которое бывает у путника, идущего по тонкому льду над черной водой в тумане неизвестности. Когда непонятно, чего ожидать: то ли лед под ногами треснет, то ли какая-то иная опасность выскочит из тумана.

Правда, настоящий лед сошел, превратившись в талую воду, разлившуюся ко второй половине апреля на многие километры между отдельных бугорков суши. Вот только неприятное ощущение не покидало попаданца. Вверху в небе уже долго кружил немецкий разведывательный самолет. Потому они и пошли сквозь самую чащу, где вечнозеленые ели и сосны скрывали их перемещения, закрывая сверху своими кронами от любопытных взглядов немецких летчиков.

Афганец двигался рядом, опережая Ловца на несколько метров и низко опустив голову. Его ноздри трепетали, втягивая сырой воздух. Пес то и дело замирал, поворачивал уши в сторону ветра, но пока не подавал сигнала тревоги. Ловец знал: если Афганец не скалит зубы и не рычит тихонько, значит, непосредственной опасности в радиусе сотни метров точно нету. Но он также знал, что сотня метров — это ничто для немецкого пулемета или для снайпера, укрытого маскировочной накидкой на своей лежке в засаде. Сто метров на войне — это дистанция верной смерти.

На правом фланге бесшумно скользили Смирнов и Чодо. Эвенк двигался так, будто не шел, а перетекал из одной тени в другую, и его винтовка с оптическим прицелом была бережно прижата к груди, словно любимый ребенок. Проводники-охотники Чичмаркин и Ермолаев продвигались на левом фланге, растворившись в подлеске. Скоморохов и Ветров, вооруженные автоматами, прикрывали тыл.

Ловец поднял кулак. Все замерли. До точки, указанной в радиограмме, оставалось около километра. Но между ними и этой точкой лежала просека, — старая, заросшая кое-где молодым осинником, но все же просека. Метров тридцать в ширину.

Попаданец присел на корточки за поваленной елью и достал бинокль, внимательно разглядывая просеку. Ничего. Никакого движения. Никаких сломанных веток, никаких проводов и следов посередине просеки не видно. Она выглядела полностью заброшенной еще с довоенных времен. Но именно это отсутствие активности на лесной дороге настораживало больше всего. На войне пустое пространство — это всегда чья-то зона огня. А немцы особенно усердно патрулируют пути через лес, вроде подобных просек. Как же они не отметились и здесь?

— Чодо, — спросил Ловец. — Что видишь?

Эвенк лежал рядом с винтовкой в руках, прильнув к оптическому прицелу. Он молчал долго. Потом сказал:

— Там, на той стороне. Под старой березой. В кустах земля свежая. Кто-то копал. Недавно. Может, вчера. Может, сегодня утром.

— Может, кабан? — спросил попаданец, но Чодо лишь отрицательно покачал головой.

Ловец навел бинокль туда, куда показывал таежник. И увидел. У основания толстой березы на дальнем от них краю просеки виднелось темное пятно — свежая земля, еще не успевшая подсохнуть. А рядом — два тонких срубленных ствола молоденьких березок, присыпанных хвоей и прошлогодней листвой. Маскировка, но небрежная. Рассчитанная на того, кто смотрит мельком. Но без бинокля издалека и не заметить. Особенно в сумерках.

— Похоже на огневую точку снайпера, — констатировал Ловец. — Кто-то подготовился. Ждет гостей.

Смирнов подполз ближе и спросил:

— Товарищ майор, может, обойдем? Справа, через чащу. Там овраг на карте. По нему можно выйти к точке встречи с другой стороны.

Ловец покачал головой.

— Если это ловушка, они предусмотрели обходы. Любой опытный засадчик перекрывает не только прямую дорогу, но и фланги. Помнишь, как мы сами ставили засады под Вязьмой?

Смирнов помнил. Он кивнул и спросил снова:

— Тогда что делаем?

Ловец молчал. Он смотрел на просеку, на свежую землю, на эти жалкие срубленные стволики, которые кому-то мешали прицеливаться, закрывая обзор, и в голове его крутились варианты. Идти в лоб — безумие. Снайпер подстрелит. А где-то за ним, возможно, есть и пулеметчик с пулеметом, который прикрывает снайперу спину. Обходить — это значит потерять время и, может быть, наткнуться на фланговую группу. Но и отступать нельзя. Нужно сначала все проверить.

Да и не хотел Ловец отступать. Для него это означало бы, что они не могут помочь Сове. Если Сова еще жив. Если там вообще Сова, а не немцы, которые им притворяются?

— Ветров, — позвал он тихо. — Дай-ка мне ту радиограмму. Хочу взглянуть еще раз.

Радист тихонько подполз и протянул командиру листок. Ловец перечитал текст. Вроде бы, ничего особенного: «Попали в окружение. Район Ступинского болота. Координаты… Требуется срочная помощь. Сова».

— Ветров, а шифр и частота? Те же, что у Совы, верно? — пробормотал он.

Ветров кивнул и подтвердил:

— Частота та же самая. Но немного «плыла», сбивалась. Шифр тоже совпадает, но не было типичного окончания сеанса, обозначающего конец связи. Да и почерк на ключе другой. Я уверен.

Ловец сложил листок и вернул радисту. Потом посмотрел на Смирнова.

— Если почерк радиста иной, то, возможно, немцы захватили и допросили радиста Совы. Или просто захватили рацию с таблицами позывных, частот и шифров. И тогда тем более в указанную точку идти нельзя. И мы не пойдем сейчас к этим координатам. А пойдем к другому месту.

Смирнов моргнул, спросил удивленно:

— Куда?

— Помнишь, когда майор Салов нас инструктировал перед выходом, он упоминал запасную точку встречи? Старый охотничий шалаш в трех километрах к западу отсюда. Если Сова жив, и если он действительно в беде, он знает, что в случае опасности мы будем искать его там. Это старое условное место. Немцы о нем не знают. Потому что о нем знали только сам Сова и майор Салов.

Смирнов оторвался от бинокля и взглянул на Ловца прямо, снова задав вопрос:

— А если там, на просеке, не засада? Если это наши? Если это Сова сам подготовил позицию и ждет нас?

Ловец посмотрел на особиста. В его глазах читался тот простой и страшный вопрос, который задает себе каждый боец на войне: а что, если командир ошибается? Что, если его командирская осторожность убьет того, кого я хочу побыстрее спасти?

— Если это наши, — сказал Ловец, — они поймут, почему мы не пошли в лоб и обязательно вышлют связника к тому шалашу. А если не поймут — значит, это не наши. Настоящий разведчик никогда не станет обижаться на то, что товарищ не полез в ловушку, которую вовремя заметил. Даже если эта ловушка была предназначена для врагов, а не для своих.

* * *

Хофтман справился. Своими умелыми руками он спаял нужную схему, восстановил рацию и передал сообщение. План Зибера работал. Короткое подтверждение, что радиограмму приняли, пришло буквально сразу, как только Хофтман прекратил передачу. Это было удачей. И Зибер уверенно повел отряд к месту, намеченному им на карте для обустройства засады возле старой просеки.

Вскоре они уже почти пришли. Лес кончился неожиданно. За последними корявыми соснами, открылась небольшая поляна, посреди которой, притулившись к старому полуразвалившемуся сараю, стояла изба. То была не деревня, а одинокий хутор: изба и пара сараев на берегу маленькой лесной речки. Место уединенное, затерянное среди болот и лесов. На карте этот хутор был обозначен заброшенным. И Зибер планировал сделать там временную базу отряда. Но, его план оказался под угрозой, когда выяснилось, что хутор обитаем.

Похоже, какие-то люди надеялись пересидеть в этом глухом месте войну в тишине и безвестности. Дым из трубы на крыше избы поднимался тонкой струйкой, почти незаметной на фоне высоких лесных деревьев. Кто-то внутри топил печь. Возможно, там прятались партизаны. Но никаких постов снаружи не было обнаружено.

Зибер поднял руку. Его отряд замер, эсэсовцы, оставшиеся в строю после боя на болоте, рассредоточились по краю поляны, занимая позиции. Горбин оказался позади, за спиной Зибера. И молодой граф смотрел на избу с нарастающей тревогой.

— Мясник, что мы здесь ищем? — спросил кто-то из эсэсовцев.

— Следы, — ответил Фашер. — Русские были здесь. Я чую их запах. Они прошли через эту поляну несколько часов назад. И кто-то здесь их приютил.

Зибер указал на молодого унтершарфюрера, приказав ему:

— Ты, иди проверь. Остальные — прикрывают.

Эсэсовец, которого звали Генрих, кивнул и двинулся к избе. Он шел осторожно, держа автомат наготове, его глаза шарили по кустам, по углам сараев, по темным окнам. Горбин смотрел на него, осторожно выглядывая из-за дерева, и чувствовал, как внутри поднимается холодная липкая тревога, нарастает какое-то неприятное предчувствие.

— Русские там внутри, — тихо доложил Генрих, крадучись обойдя все хуторские постройки и вернувшись назад. — Я слышал голоса в доме. Мужчина. Женщина. Дети.

Зибер казался собранным и сосредоточенным, как и всегда перед боем, в его глазах появился тот беспощадный и расчетливый блеск, которого Горбин уже научился опасаться. И тут Зибер приказал ему:

— Давай, Горбин! Пойди и скажи им, пусть выходят. Скажи, что, если выйдут сами, подняв руки, то я обещаю, что никто не пострадает!

Горбин медлил. Если внутри все-таки находились партизаны, он рисковал стать первым трупом в стычке с ними. Тем не менее, он не мог показать свой страх перед арийцами. Потому уверенно подошел к двери в избу и, постучав, громко прокричал в точности так, как приказал Зибер.

Дверь в избу открылась медленно, со скрипом, который показался Горбину оглушительным в повисшей тишине. Он зажмурился на мгновение, ожидая выстрелов изнутри. Но их не последовало. На пороге появился пожилой мужчина лет шестидесяти, одноногий инвалид, опирающийся на костыль, коренастый, с седой бородой и глубокими морщинами, прорезавшими лицо, словно трещины на глине в засуху. Он был в потертом ватнике и в одном стоптанном сапоге. За его спиной маячила женская фигура: худая, бледная женщина с платком на голове. А у ее юбки держались двое ребятишек: мальчик лет семи и девочка лет пяти. Они смотрели на Горбина широко открытыми испуганными глазами, в которых застыл тот животный страх, какой бывает у лесных зверьков, застигнутых врасплох охотником.

— Что вам нужно? — проговорил инвалид, и голос его прозвучал глухо, с хрипотцой. — Мы мирные люди.

Горбин перевел слова Зиберу, который находился позади. Рядом с командиром стояли остальные эсэсовцы. Они уже поняли, что никакой партизанской засады в этом месте нет, и смотрели на местных жителей с выражением брезгливого превосходства. Их руки сжимали оружие, а лица были холодны и бесстрастны, словно они видели перед собой не людей, а какую-то досадную помеху, которую следовало устранить.

— Тогда просто выходите из дома, — повторил Горбин, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Сдавайтесь. Если выйдете сами, подняв руки, никто не пострадает. Вас допросят и отпустят, если только вы не за красных.

Мужчина посмотрел на него, потом на немцев, вооруженных до зубов, и на его лице мелькнула горькая ухмылка.

— Отпустят, говоришь? — переспросил он, и в голосе его послышалась насмешка. — Я знаю, что такое немецкий допрос. Я воевал с немцами при царе. Был поручиком из дворян. Я не за красных. Но я видел, что немцы делают с русскими людьми… Отпускают только в землю. Сырую. Вместе с детьми.

Горбин сжал челюсти. Он не мог спорить, потому что понимал: этот старик говорит правду. Он сам уже не один раз видел, что немцы делают с мирными жителями. Молодой граф был свидетелем того, как они сжигали деревни, расстреливали стариков и угоняли молодежь в рабство. А если кто-то сопротивлялся, они не только расстреливали, но и сжигали людей заживо, запирая их в амбарах, церквях или просто в деревенских домах.

И каждый раз, когда он становился свидетелем такой картины, внутри него поднималось что-то темное, что он пытался заглушить ненавистью к большевикам, которые отняли у его семьи все. Он убеждал себя, что эти люди заслужили свою участь, раз они поддерживают красную власть, что они — враги. Но сейчас, услышав, что перед ним бывший царский поручик, происходивший из дворян, как и он сам, глядя на испуганные глаза детей, Горбин не мог найти в себе прежней уверенности.

— Выходите, — повторил он, и голос его прозвучал почти умоляюще. — Я прошу вас. Не заставляйте меня…

— Ты русский, — сказал вдруг старик, и в его голосе послышалось удивление. — Свой. Зачем же ты с ними, сынок? Зачем ты служишь этой проклятой немчуре, которая наш народ убивает?

Горбин замер. Слова старика ударили по нему сильнее, чем пуля. Свой! Старик назвал его своим! Но почему же тогда он стоит здесь, перед дверью этого дома, и говорит этим людям, чтобы они выходили на верную смерть? Он чувствовал, как по спине пробегает холодный пот, как внутри поднимается волна дурноты, как его охватывает забытое чувство стыда за собственные действия.

— Выходите, это приказ, — прошептал он уже совсем неуверенно, чувствуя, что его голос срывается.

И старик плюнул ему под ноги, но шагнул вперед. Он вышел на крыльцо, подняв руки. За ним, сгорбившись, вышла и женщина, прижимая к себе детей.