Лес возле станции Панино встретил апрельское утро глухой настороженной тишиной. Дождь, моросивший всю ночь, наконец прекратился, и теперь с веток тяжело, с неохотой падали последние капли, разбиваясь о пожухлую прошлогоднюю листву с влажным чавканьем. Где-то далеко, за километрами леса и болот, ухала артиллерия. Пушки стреляли глухо, ритмично, отчего звуки со стороны фронта казались биением больного сердца какого-то гигантского сказочного зверя, который никак не мог успокоиться.

Полина стояла у входа в большую палатку медпункта, вглядываясь в ту сторону, где за стеной деревьев скрылся отряд. Там, где-то вдали, был сейчас Коля. И он ушел в свой разведывательный поиск без нее! Он приказал ей остаться. Категорично. Безапелляционно. Говорил с ней так, как начальники говорят с подчиненными. И совсем не тем тоном, каким нужно говорить с женщиной, с которой совсем недавно целовался под разрывающимися бомбами. Думая об этом, она прикусила губу так сильно, что почувствовала солоноватый привкус крови.

— Поля, ты чего застыла? — раздался за спиной голос Вали. — Там раненых привезли с передовой. В госпитале на станции мест уже нету, эшелоны переполнены, так сюда решили подкинуть, чтобы нам скучно не было. Принимать надо. Нужна твоя помощь.

Полина моргнула, возвращаясь в реальность. В этом была ее собственная война: не рейды за линию фронта, не перестрелки и рукопашные схватки, а эта бесконечная, изматывающая медицинская работа: перевязки, раны, бинты, кровь, запах карболки и смерти, который въедается в кожу так, что не отмыть даже через месяц.

Она резко развернулась и пошла к санитарному грузовику, стараясь, чтобы шаги были твердыми и уверенными. Полина никому не собиралась жаловаться, что сердце сжалось от нахлынувшей тоски и обиды в холодный колючий ком. Для всех она оставалась старшим санинструктором Особого отряда. И она, как комсомолка, должна быть примером. Так она для себя решила.

* * *

День тянулся медленно, как патока. Полина работала, не поднимая головы. Перевязки, очистка ран от гноя, смена повязок, уколы. Она двигалась механически, но четко, как заведенная машина. Руки делали свое дело, а мысли кружились где-то там, за линией фронта, в той неизвестности, куда в ночи ушел Ловец.

— Полина, — тихо сказала Валя, подойдя к ней сзади и коснувшись плеча. — Ты перевязываешь раны одному бойцу уже третий раз. Ты сегодня совсем не глядя работаешь.

Полина замерла, посмотрела на свои руки и увидела, что она действительно машинально делает нечто странное: наматывает свежий бинт поверх старого, уже пропитавшегося сукровицей. Недопустимая ошибка для старшего санинструктора.

— Прости, — сказала она, и голос ее прозвучал глухо. — Я задумалась.

— Опять о Коле? — спросила Валя. — Не переживай. Он вернется. Он же Ловец. Он всегда возвращается.

Полина криво усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что Валя вздрогнула.

— Дело не в том, вернется ли он, Валя. Он обязательно вернется. В этом я даже не сомневаюсь. Дело в том, что он не взял меня с собой. Он оставил меня здесь, как вещь, которую нужно спрятать куда-то подальше, потому что она ценная и хрупкая. Я для него — такая вещь. Но не боец…

— Поля, ну что ты, — попыталась возразить Валя. — Не бабское это дело…

Но Полина перебила ее.

— Ты знаешь, что я была в плену? Что я прошла через этот проклятый лагерь под Вязьмой? Что я видела, как умирают люди от голода, как немцы расстреливали тех, кто не мог идти? Я выжила. Мне повезло, что коля пришел и освободил меня. А я не сломалась. Я думала, что стану ему боевой подругой… Как Клавдия… А он говорит мне вчера: «Оставайся. Здесь безопасно». Безопасно! — она почти выкрикнула это слово, но осеклась, оглянулась на раненых, и понизила голос до шепота. — Да здесь, в этом лагере, безопасно только в могиле, Валя! Немцы бомбят, самолеты их летают и стреляют, а могут и войсками прорваться к станции. От фронта ведь недалеко совсем… А Коля хочет меня здесь спрятать. Он не верит в меня. Он не видит во мне ту, кто может стоять рядом в бою. Я для него не Клавдия…

Она замолчала, чувствуя, как слезы подступают к горлу. Но она решила, что не заплачет. Не здесь. Не сейчас.

Валя взяла ее за руку, заглянула в глаза и сказала, пытаясь утешить:

— Он просто боится за тебя, Поля. Это не неверие. Это любовь.

— Любовь, которая душит, — тихо ответила Полина. — Это не настоящая любовь. Это словно клетка.

* * *

К вечеру в лагерь непонятно зачем наведался Синицын. Полина услышала его голос возле подъехавшей машины еще издалека: громкий, начальственный, с теми фальшивыми бархатными нотками, от которых у нее внутри все переворачивалось. Она стояла у костра напротив своего палаточного лазарета, помешивая в котелке что-то, похожее на суп, и надеялась, что дивизионный комиссар пройдет мимо.

Он не прошел.

— А вот и наша красавица! — раздалось за спиной.

Полина медленно обернулась. Синицын стоял в двух шагах от нее. В своей идеально вычищенной шинели, с аккуратно зачесанными назад волосами, забранными под новенькую фуражку, он выглядел франтом. За ним топтались шофер и заместитель, но Синицын махнул им рукой, и они сразу же куда-то исчезли в наступающих сумерках. И он снова обратился к Полине:

— Ты, я смотрю, загрустила совсем. Майор-то твой в новый поиск ушел, бросил тебя тут одну. Нехорошо. Не по-джентльменски.

Полина сказала прямо:

— А вы, что же, по-джентльменски поступаете, когда приходите сюда, пока моего Коли нет? На что вы надеетесь?

Она замолчала, глядя на него. А он уставился на нее. Она даже не рассчитывала услышать внятный ответ. В глазах Синицына было то же самое, что и всегда: масляное и самодовольное выражение человека, который чувствует свою безнаказанность.

— У меня плановая боевая работа, товарищ старший санинструктор, — сказал он. — Я приехал, чтобы проинспектировать новый временный лазарет, созданный на базе Особого отряда. Надо определиться со снабжением, помочь с довольствием от нашей дивизии.

— Ну, так инспектируйте и определяйтесь, — сказала Полина ровным, холодным голосом. — А меня раненые ждут.

— Раненые подождут, — усмехнулся Синицын, подходя ближе. — У меня к тебе разговор, Поля. Важный. О твоей дальнейшей судьбе.

— Моя судьба меня устраивает, — проговорила она, отступив на шаг.

— Я так не считаю, — он понизил голос, и его тон стал почти доверительным. — Ты думаешь, я забыл, как твой Епифанов меня унизил? Не забыл. И не прощу ему этого. Но я не мстительный, Полина. Я человек понимающий. Ты ведь не виновата, что твой майор — грубый трамвайный хам. Ты другая. Ты заслуживаешь лучшего. Ты умная и красивая девушка…

— Идите вы со своими пошлыми комплиментами! — сказала она резко, и голос ее дрогнул, скорее от бешенства, чем от страха.

— Что, так сразу и идти? — Синицын усмехнулся, и в этой усмешке было что-то скользкое, нехорошее. — А если я скажу, что могу отправить тебя в тыл? В Москву. В один из центральных госпиталей, где ты сможешь работать спокойно. Без этих рисков войны. Без эвакуаций раненых под огнем на передовой. Без всей этой грязи. Хочешь?

Он сделал к ней еще шаг, и его рука потянулась к ее плечу. Полина отшатнулась, но наткнулась спиной на ствол сосны. Она была зажата между деревом и этим человеком. И в этот момент она поняла: Синицын не уймется. Никогда. Пока кто-нибудь не остановит его. Или пока она сама не остановит.

— Я сказала: убирайтесь, — повторила она, и в голосе ее зазвенела сталь. — Не подходите. Вы мне не нравитесь!

— Зато ты мне нравишься, — протянул Синицын, наклоняясь к ней. — Я же по-хорошему. Я же помочь тебе хочу…

— Сейчас закричу, и все сюда прибегут, — предупредила Полина.

* * *

— Оставьте девушку в покое, товарищ Синицын! — Внезапно мужской голос раздался сбоку, и в нем слышалось столько спокойной уверенности, что Синицын вздрогнул. Он отпрянул от Полины, обернулся и увидел старшего политрука Вербицкого. Тот стоял в десяти шагах и смотрел на дивизионного комиссара с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем презрением.

— Вербицкий, — скривился Синицын. — Ты что, решил в рыцари записаться? Она же сама…

— Я сказал: отпустите Полину, — повторил Вербицкий, и его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Вы же коммунист, товарищ дивизионный комиссар. Вот и ведите себя соответственно. Высоко морально.

Синицын медленно отступил, но не опустил глаз. Он смотрел на Вербицкого с ненавистью.

— Ты понимаешь, что ты делаешь, Семен? Ты выступаешь против дивизионного политотдела!

— Я выступаю против свинства, — спокойно ответил Вербицкий. — В каком бы виде оно ни являлось. А теперь — уходите. Я не хочу, чтобы пришлось поднимать этот вопрос на партсобрании.

Он не угрожал. Он просто констатировал факт. И в этом было больше силы, чем в любых криках. Синицын поджал губы, зыркнул на Полину, потом на Вербицкого, развернулся и пошел прочь, бросив на ходу:

— Я запомню это, Вербицкий. Ты пожалеешь!

А когда его фигура скрылась в темноте, Полина выдохнула с облегчением, но и с горечью одновременно. Вербицкий подошел к ней и спросил:

— Ты как, Поля?

— Спасибо, Семен Семенович, — сказала она, стараясь, чтобы голос не задрожал. — Я даже не знаю, как бы прогнала этого борова. Если бы не вы.

— Не надо благодарить, — ответил он, и в его голосе послышалась усталость. — Это моя работа. Настоящий политрук обязан следить за здоровым климатом взаимоотношений внутри боевого коллектива. Вот я и слежу. И еще… — он помолчал, глядя на огонь под котелком с супом, — Коля оставил тебя здесь не потому, что не ценит. Он боится потерять. Мы все боимся. На войне терять женщин и детей — это самое страшное, что может произойти.

Полина посмотрела на него. В лице комиссара, обожженного страшной бойней в Мончаловском лесу, в его глазах, которые видели смерти столько, сколько мало кто видел за всю жизнь, она прочитала что-то важное: он понимал, он точно знал, что такое страх, что такое любовь и что такое терять близких.

— Я понимаю, — сказала она. — Но я не хочу быть той, кого теряют. Я хочу быть для Николая боевой подругой. Той, которая идет в бой вместе с ним. Которая честно разделяет опасности. И, если я останусь здесь, а он не вернется, я себе этого никогда не прощу.

Вербицкий посмотрел на нее пристально. Потом кивнул и проговорил:

— Хорошо. Я скажу ему об этом, когда он вернется. Если не возражаешь.

— Скажите, — тихо ответила Полина. — Если он еще раз оставит меня в тылу, я обижусь и напишу рапорт о переводе в другой отряд. Но я больше не хочу быть, как испуганный кролик, посаженный в клетку. Я не боюсь смерти, и сама решу, где мне воевать и в каком качестве.

* * *

Когда ночь опустилась на лагерь, Полина сидела у костра и смотрела на угли. Где-то там, в опасном лесу за линией фронта, ее любимый человек шел по следу пропавшего Совы. А здесь, в тылу, оказывается, имелись внутренние враги. Даже не предатели, а опасные интриганы, которые плели свои мерзкие сети. Она думала о Синицыне. О том, что он не уймется. Этот человек обязательно будет мстить мелко и подло. Он будет ждать удобного момента. И тогда он найдет способ навредить. Не ей, так Ловцу. Не Ловцу, так Вербицкому. Синицын явно из тех, кто не прощает унижений.

«Значит, мне нужно быть готовой ко всему, — подумала она. — Нужно стать сильнее и научиться играть в подобные игры. Нужно уметь себя защищать не только оружием, но и словом».

Она закрыла глаза, и перед ней возник план. Нечеткий, рискованный, но единственно возможный. Если Синицын решит ударить — она должна быть готова ударить первой. И написать на него донос раньше, чем это сделает он сам…

Тут ее мысли прервал знакомый голос:

— Полина!

Она вздрогнула и обернулась. Из темноты к костру вышел майор Салов. Его лицо было спокойным, но в глазах читалось беспокойство.

— Товарищ майор? — удивилась она. — Вы не спите?

— Не спится, — ответил он, садясь на бревно напротив. — Думаю. О делах. О людях. О том, как трудно иногда отличить врага от друга, когда все в одинаковых шинелях.

Он помолчал, потом посмотрел на нее прямо.

— Я видел, как Синицын приставал к тебе. И как Вербицкий его отогнал. Ты знаешь, что это не кончится, да?

— Знаю, — кивнула Полина. — Он будет ждать удобного момента, чтобы попробовать снова.

— Да. Он будет ждать, — согласился Салов. — Но я хочу, чтобы ты знала: если он переступит черту, обращайся ко мне.

Полина посмотрела на него с удивлением. Этот холодный особист, который всегда казался ей бесстрастным исполнителем приказов, вдруг сказал нечто неожиданное, — тихо, по-человечески.

— Почему вы заступаетесь за меня? — спросила она прямо.

Салов усмехнулся горько, безрадостно и поведал:

— Потому что у меня была жена. Тоже медицинская сестра. Тоже молодая и красивая. Поженились перед самой войной. Погибла она в сорок первом под Вязьмой. Ее тоже я хотел спасти. Уговорил ее начальство, чтобы оставили в госпитале с ранеными, чтобы не рисковать на передовой. А когда немцы прорвались в тыл, окружив наших под Вязьмой, они расстреляли весь медицинский персонал вместе с ранеными бойцами. И моя жена погибла. В тылу. До сих пор корю себя, что настоял тогда… Но… От войны и от судьбы не спрячешься…

Он замолчал, глядя в огонь, потом проговорил:

— Я не хочу, чтобы такая грустная история повторялась… Ты — хороший санинструктор. Но ты еще и взрослый человек. И ты имеешь право выбирать, где и как приближать победу. Если Синицын не понимает этого, — он дурак.

— Он не дурак, — тихо ответила Полина. — Он просто приставучий мужик…

— Тогда пусть знает, что я могу поставить его на место, — сказал Салов, вставая. — Я — не Вербицкий. У меня другие полномочия. И другие методы. Если снова приставать начнет, скажи, что пожалуешься мне. И он отстанет.

Особист развернулся и ушел в темноту, оставив Полину одну у костра. Она сидела и думала о том, что сказал ей этот странный, обычно молчаливый человек. И предложение помощи с его стороны было, конечно, приятной неожиданностью. Она отошла от костра и вдохнула полной грудью сырой апрельский воздух. Лес шумел над головой, и где-то далеко снова ухали пушки. Война продолжалась. И она не собиралась быть пассивным наблюдателем.

Она собиралась жить и бороться, думая о том, что, если ей суждено погибнуть, то не смиренно в тылу, а с гордо поднятой головой на передовой. И теперь она знала: когда Ловец вернется, их разговор будет совсем другим. Она больше не позволит решать за себя. Она сама будет выбирать свой путь. И если он не захочет идти рядом, значит, он не тот, за кого она его принимала. Но она надеялась, что он — тот. Она надеялась, что он поймет и возьмет с собой в новый поход. Потому что это — ее война тоже.

* * *

А в лесу за линией фронта отряд Ловца продвигался к своей цели. Попаданец снова шел вперед, вглядываясь в темноту и думая о том, как вернется и скажет Полине: «Теперь ты всегда будешь рядом со мной». Но это будет потом. А пока вокруг продолжалась война. И в этой войне каждый боролся за то, чтобы выжить, и чтобы победа была на его стороне.