Плац батальона СС, расквартированного под Сычевкой, встретил Зибера и Горбина промозглым апрельским ветром. Гауптштурмфюреру Францу Зиберу предстояло набрать в этом месте новый отряд. Он больше не собирался связываться с прибалтами, которые проявили себя в прошлый раз плохими бойцами. Теперь он делал ставку исключительно на арийцев. Новому отряду предстояло идти в сторону Ржева, который еще недавно был самым обычным городком, а теперь превратился в символ немецкого сопротивления, в настоящую неприступную крепость у истоков великой русской реки Волги.
Сычевка выглядела уныло. Немногочисленные жители, оставшиеся в ней, были запуганными, с потухшими взглядами. Они, казалось, уже не помнили, что такое жить без страха. Повсюду висели объявления, что за неповиновение оккупационным властям и за помощь партизанам последует расстрел. Наполовину разрушенная боями и бомбежками Сычевка с обгорелыми остовыми домов и редкими фигурами прохожих, которые спешили по своим делам, стараясь не смотреть в глаза оккупантам, производила тягостное впечатление.
Они приехали немного раньше намеченной встречи. Зибер ждал, посматривая на часы. Он задумчиво разглядывал пустынный плац. В кармане его кителя лежал приказ за подписью генерала Вальтера Моделя, который давал право набирать людей из любых подразделений по своему усмотрению. Это была его маленькая свобода выбора. Его шанс собрать наконец-то по-настоящему эффективную команду. Его последняя попытка доказать командованию, чего он стоит на самом деле.
Рядом с Францем Зибером стоял Всеволод Горбин. Молодой русский граф выглядел бледным и осунувшимся. Его аристократическое лицо с тонкими чертами выдавало усталость человека, который слишком долго смотрел в глаза смерти и не находил утешения в мирной жизни. Он держался прямо, но в его выражении лица чувствовалась та особая обреченность, которая появляется у людей, вынужденных жить среди тех, кто считает их ниже себя.
— Герр гауптштурмфюрер, — тихо спросил Горбин, нарушая молчание. — Вы уверены, что хотите набирать новых людей именно здесь? Я слышал об этом карательном батальоне страшные слухи. Очень недобрая слава ходит о них среди местного населения…
Зибер медленно повернулся к нему. Его лицо, худое и заостренное, с глубокими морщинами у губ, выражало ту холодную уверенность, которая появляется у человека, принявшего окончательное решение.
— Я больше не доверяю прибалтам, Всеволод, — сказал он, и голос его звучал твердо. — Они воюют за паек и страх. А мне нужны те, кто воюет за идею. За веру в великую Германию и предназначение немцев командовать всеми другими народами. Мне нужны арийцы. Чистокровные, преданные фюреру до конца, без малейшей тени сомнения.
Горбин опустил глаза. Внутри него поднялась волна горечи. Он знал, что для этих «чистокровных арийцев» он сам — лишь унтерменш, недочеловек. Ведь он тоже русский, пусть и с графским титулом. Но он не мог позволить себе проявить хоть малейшее возражение. Не сейчас, когда он полностью зависел от Зибера и прочих немцев. Не в это ужасное время, когда его родители, изгнанные с родовых земель, вынужденно скитались по чужим землям, влача жалкое существование, лишенные всего. Их родовое имение под Нижним Новгородом было конфисковано большевиками после революции, в восемнадцатом году. Хорошо еще, что вовремя унесли ноги, эмигрировали в Европу на последние деньги. Другие из их родни не смогли и этого сделать, распрощавшись с жизнью в гражданской войне…
— Я понимаю ваш выбор, герр гауптштурмфюрер, — сказал Горбин, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и ровно. — Я сделаю все, чтобы помочь вам.
Вскоре точно в условленное время к ним подошли люди по списку, согласованному заранее. И Зибер наблюдал за их построением. Перед ним выстроились двенадцать человек. Отбор по личным делам был жестким. И теперь Франц лично проверял каждого, вглядываясь в их лица, оценивая фигуры, задавая вопросы об их происхождении и об их отношении к расовой теории фюрера. Эти эсэсовцы не были простыми солдатами. Зибер выбрал настоящих хищников.
В центре строя стоял обершарфюрер Клаус Фашер. Высокий, сухой и жилистый, с бледным лицом и глазами цвета выцветшего льда. Он был снайпером и мясником в одном лице, потому что происходил из семьи баварского мясника и занимался разделкой туш с малолетства. Его руки, — длинные, сильные и ловкие, — привыкли держать винтовку так же естественно, как другие держат ложку. Фашер смотрел на Зибера с выражением холодного превосходства, словно оценивая, достоин ли этот офицер командовать им.
Рядом с Фашером стоял унтершарфюрер Хорст Хофтман. Радист и связист, технарь до мозга костей из семьи промышленных рабочих Кельна. Высокий и коренастый с озабоченным выражением лица и чуткими пальцами, которые даже в покое что-то перебирали, словно настраивали невидимый передатчик. Он был умником, тем, кто обеспечивал связь, шифрование и расшифровку сообщений.
Остальные, — еще десять человек, — выглядели не хуже: все высокие, с хорошо развитой мускулатурой, светловолосые, с отличной выправкой, которая выдавала в них бойцов, прошедших не один месяц тренировок. Они стояли молча. Но их глаза смотрели на Горбина с плохо скрываемым презрением.
— Это наш переводчик, — представил его Зибер. — Граф Всеволод Горбин. Он будет сопровождать нас в рейдах и помогать с допросами русских. Он хорошо знает местные особенности. Относитесь к нему с уважением.
Фашер недобро усмехнулся. И в этой его усмешке было столько высокомерия, что Горбин почувствовал себя неловко.
— Граф, значит, — протянул Фашер, окидывая Горбина презрительным взглядом с ног до головы. — А я думал, всех русских графов большевики перестреляли. Неужели остался один, как одинокий таракан в пустой избе?
В строю послышались смешки. Горбин сжал кулаки, почувствовав, как его щеки вспыхнули румянцем от унижения. Но он промолчал, проглотив сравнение с тараканом, потому что знал, что любая попытка возразить лишь усугубит ситуацию. Он смотрел на этих людей, на их светлые волосы и холодные серые и голубые глаза, и внутри него поднималась темная волна ненависти.
Они презирали его за то, что он русский и кареглазый. Но они не понимали одного: он ненавидел большевиков так же сильно, как и они. Даже сильнее. Потому что большевики были его кровными врагами. Они отняли у его семьи все: дом, землю, состояние, будущее. Они поубивали его дядьев, сделали его родителей изгоями, лишили имени и статуса на Родине, превратили в беженцев, вынужденных вечно скитаться на чужбине…
— Фашер, — голос Зибера прозвучал резко, как удар хлыста. — Следи за своим языком! Граф Горбин — мой верный соратник. Он только что вернулся вместе со мной из рейда в Можайск. И если кто-то еще позволит себе оскорбительные высказывания в его адрес, я лично позабочусь о том, чтобы этот человек понес наказание.
Зиберу в новом отряде не нужны были распри, потому он сразу пресек недовольство присутствием Горбина. Фашер скривился, но промолчал. Его глаза сверкнули ненавистью, но он знал, что перечить этому гауптштурмфюреру, подчиняющемуся лично генералу Моделю, — это верный способ умереть не геройской смертью истинного арийца, а где-нибудь в грязи, забытым всеми.
Горбин стоял неподвижно, глядя на Фашера и других эсэсовцев, которые недобро смотрели в его сторону. В его голове пронеслась мысль: «Они презирают меня. Всех нас. Всех русских. Даже таких, как я, кто добровольно перешел на их сторону. Они используют нас, как используют скот, а потом выбросят, когда мы станем не нужны. И что тогда? Где я буду, с кем и в каком статусе?»
Он не знал ответа. Но он знал одно: он должен идти до конца, раз уж выбрал этот путь. Он должен отомстить проклятым большевикам за свое детство на чужбине, за изгнание родителей, за убийства родственников, за конфискацию родовых земель. Даже если для этого приходится воевать в одном строю с теми, кто считает его существом второго сорта.
Прошло еще немного времени, и отряд двинулся в сторону линии фронта под Ржевом. Три грузовика «Опель-Блиц» с брезентовыми тентами, в которых разместились двенадцать арийцев из карательного батальона СС, Зибер, Горбин, оружие, снаряжение и припасы, тащились по разбитым весенним дорогам через леса и сожженные деревни. По пути они не раз слышали далекие раскаты канонады. Они знали, что там, на передовой, гибли тысячи людей. Но Зибер не обращал на канонаду внимания. Его цель была конкретна и проста: найти и уничтожить группу советского диверсанта с позывным «Сова», которая уже пару недель действовала в тылу немецкой оборонительной линии «Кенигсберг», периодически взрывая мосты.
Они не доехали до самого фронта, а оставались в полосе лесов за ним. К вечеру прибыли на место, где Зибер приказал разбить лагерь в полуразрушенной деревне. Там к этому времени никого из жителей не осталось. Молодых немцы давно угнали на работы, а стариков расстреляли за помощь партизанам. Вокруг стояла гнетущая тишина, даже не нарушаемая криками ночных птиц, которые покинули все эти места, после того, как война прокатилась по ним еще осенью. Зибер сидел у костра, глядя на карту, разложенную на ящике с продуктовыми припасами. Рядом с ним расположился Хорст Хофтман, настраивающий свою рацию.
— Герр гауптштурмфюрер, — сказал Хофтман, отрываясь от своего занятия. — Из службы радиопеленгации передают, что засекли передатчик. Сигнал идет с северо-востока. Кто-то работает на коротких волнах. Почерк радиста на ключе похож на тот, который фиксировали и раньше в районах действия группы «Совы». Скорее всего, это те самые русские, которых мы ищем.
Зибер поднял голову, и его глаза сверкнули холодным огнем.
— Ты уверен?
— Да, герр гауптштурмфюрер. Вот расшифровка, — радист протянул листок, вырванный из блокнота, испещренный мелким почерком остро наточенным простым карандашом. — Они перехватили несколько сообщений. Кодировка та же, что уже встречалась раньше. Это точно тот самый «Сова». У него есть достаточно мощная рация. Возможно, типа «Север», собранная из американских радиодеталей.
Фашер, стоявший неподалеку, усмехнулся и злорадно прокомментировал:
— Американские детали? Интересно, как они к русским попали? Наверное, по морю привезли. Коммунисты и американские евреи друг друга стоят.
Зибер не обратил внимания на его слова. Он вглядывался в карту, прикидывая расстояние и возможные маршруты.
— Сколько до них?
— Служба пеленгации передает, что километров семь от нас, — ответил Хофтман. — Сигнал идет с северо-востока, это возле большого болота. Там сложная местность.
Зибер поднялся и обвел взглядом своих людей. Все смотрели на него с ожиданием. Эти люди были готовы к охоте.
— Мы выступаем немедленно, — сказал Франц. — Мы пойдем тихо, как тени. Никаких разговоров. Никакого шума. Фашер, ты со своими людьми будешь обеспечивать прикрытие. Хофтман, ты пойдешь с включенной рацией на спине и будешь постоянно на связи со службой пеленгации, чтобы отслеживать место нахождения рации Совы, как только он снова выйдет в эфир. Горбин, ты будешь рядом со мной. В любой момент мы можем наткнуться на русских.
Горбин кивнул. Он тоже почувствовал охотничий азарт.
Они двигались сквозь ночной лес почти бесшумно друг за другом, словно стая волков. Зибер чувствовал, как его тело, закаленное опытом войны, работает безотказно: ноги ступают четко, дыхание не сбивается, оставаясь равномерным даже при быстром перемещении с приличным грузом за спиной. Готовясь к новому поиску, он восстановил физическую форму постоянными тренировками. И это придавало ему уверенность. Его люди шли за ним, и Франц знал, что они не подведут. Фашер со своими стрелками прикрывал по флангам, готовый в любой момент открыть точный огонь из карабина с оптическим прицелом. Остальные держались в основной группе, приготовив автоматы, готовые к любому столкновению с противником.
Они вышли к болоту на рассвете. Сигнал рации, конечно, давно исчез, но он исходил накануне откуда-то отсюда. И Зибер надеялся, что цель близка. Островок посреди трясины, заросший старыми хвойными деревьями, казался идеальным убежищем. Там, где земля стала вновь твердой, между елок и клочьев тумана в бинокль виднелись верные приметы присутствия противника: догоревший костер, замаскированные под елями шалаши из лапника. Все замерли, всматриваясь в ту сторону, пытаясь разглядеть движение.
Когда они спрятали бинокли и двинулись дальше, серый мутный рассвет едва пробивался сквозь низкие облака, и болото вокруг островка казалось бесконечным — всюду клочья тумана, черная вода, кочки, прошлогодняя трава, камыши и чахлые деревья, скрюченные, словно в предсмертной агонии. Воздух был тяжелым и влажным, пахло гнилью и тиной. Зибер пошел в сторону острова на болоте первым, чувствуя, как сапоги вязнут в жидкой грязи, отделяющей этот клочок суши от болотного берега, но почти не замедляя шага. За ним, растянувшись цепью, двигались его люди — стая двуногих хищников, готовых к убийству.
Фашер прикрывал левый фланг, его карабин «Маузер», оснащенный оптическим прицелом, был направлен в сторону островка. Он не сводил глаз с больших старых елей, за которыми, похоже, находился лагерь «Совы». Горбин шел позади Зибера, стараясь не отставать. Сердце молодого графа нервно колотилось, но он заставлял себя сохранять спокойствие. Он чувствовал, что скоро все решится в этой их новой охоте.
Островок приближался. Уже можно было и без биноклей разглядеть силуэты шалашей, замаскированных ветками, и остатки костра с горячими углями под большой елкой, дым от которого все еще поднимался, рассеиваясь между еловых лап. Зибер поднял руку, и отряд замер.
— Тихо, — прошептал он, и его голос был едва слышен. — Фашер и Горбин, вы со мной. Остальные окружают. Никакого шума. Мы возьмем их живыми, если получится.
Он сделал несколько шагов вперед и уже почти ступил на твердую землю, когда тишину разорвал крик, который издал русский часовой, наконец-то заметивший движение в легком утреннем тумане на болоте:
— Тревога! Немцы!
Почти сразу же воздух раскололся на части. Пулеметная очередь прошила кусты, и один из арийцев, не успев даже вскрикнуть, рухнул в грязь с пробитой грудью. Его тело дернулось в предсмертной судороге и застыло. Горбин рванулся вправо, укрываясь за ближайшим стволом старой сосны. С островка полетели гранаты. И в ушах зазвенело от грохота. Вокруг уже свистели винтовочные пули, и где-то слева застрочил автомат.
— Окружить их! — заорал Зибер, и его голос, перекрывая шум стрельбы, прозвучал как удар хлыста. — Не дать уйти! Горбин, кричи им, чтобы сдавались!
Молодой граф громко заорал из-за дерева, что они окружены, и сопротивление бесполезно, но красные диверсанты, оказавшиеся в маленьком лагере на болоте, не собирались сдаваться. Их оказалось всего трое. Но они бились с такой яростью, будто их там было тридцать. Один из них лежал под елкой у входа в шалаш и поливал пространство огнем из ручного пулемета. Второй, сразу же раненный в левое плечо, но не сломленный, метко отстреливался из винтовки, целясь в каждый силуэт, который мелькал между деревьями на кромке берега болотного островка. Третий стрелял из автомата короткими очередями.
Зибер видел, как еще один его боец, молодой штурмманн, попытался обойти шалаш под старой елкой справа. Он выскочил из-за сосны, пробежал несколько метров по направлению к елке, но тут же был сражен очередью. Он упал, и из его горла хлынула кровь, заливая прошлогоднюю листву.
— Они не сдаются! — крикнул кто-то из арийцев сзади, и в его голосе слышалось недоумение. — Что за черт!
Фашер залег за поваленным деревом. Он хладнокровно прицелился и выстрелил. Пуля вошла в правое плечо тому самому пулеметчику, который вел огонь из шалаша. Русский дернулся, но попытался повернуть пулемет левой рукой, и в этот момент Фашер послал вторую пулю, попав прямо в голову. Тело русского осело и замерло в луже собственной крови. А немецкий снайпер застрелил насмерть и второго, который до этого продолжал отстреливаться из винтовки.
Остался только один. Он уже не стрелял из автомата, потому что патроны закончились, а перебитая правая рука, простреленная немецкой пулей, повисла окровавленной плетью. Он стоял на коленях возле толстого елового ствола, и в левой руке он держал пистолет. Его лицо было перекошено от боли и ярости. А рядом с ним лежали его убитые товарищи.
— Бросай оружие! — крикнул Горбин. — Ты окружен! Сдавайся! Если скажешь, где Сова, мы сохраним тебе жизнь!
Но в глазах этого красного была такая ненависть, что Горбин на мгновение опешил. Он видел такую ненависть раньше в глазах тех большевиков, которые предпочитали смерть позорному плену.
— Сова ушел, — ответил раненый, голос его был хриплым, но в нем звучала издевка. — Он ушел, и вы, фашисты, никогда его не найдете…
Внезапно он повернул пистолет к себе и, выстрелив в висок, упал замертво.