Вечер в штабном блиндаже казался тем особенным и обманчивым затишьем, которое на войне всегда предшествует либо новому удару, либо чьей-то смерти. Керосиновая лампа, подвешенная на скрученной проволоке к центральной балке, бросала на бревенчатые стены дрожащий желтоватый свет, и тени от этого света ползли по углам, как живые. Лампа потрескивала, чадя копотью, и в ее стеклянном колпаке бились и метались, сгорая, какие-то мелкие вечерние мошки. Пахло керосином, мокрой землей и тем особенным кисловатым блиндажным духом, который въедается в кожу и не выветривается неделями. А за всем этим на самом краю слуха слышались далекие глухие раскаты артиллерийской канонады, рваные и прерывистые: тяжелое и болезненное дыхание войны. Фронт жил своей страшной жизнью. Под Ржевом он постоянно ворчал грохотом орудий, перемалывая тысячи людей каждый день.
Особист Салов сидел за импровизированным столом, — два снарядных ящика, поставленные один на другой, сверху наброшена засаленная плащ-палатка, — и, склонившись над картой, водил по ней огрызком химического карандаша. Его пальцы были в чернильных пятнах и пороховой гари, ногти обломаны, костяшки сбиты. Карта, расстеленная перед ним, вся была испещрена пометками: красные очертания своих позиций и синие пунктиры вражеских, крестики у деревень, кружки у перекрестков дорог. Кое-где карандаш прорвал бумагу — значит, давил сильно, значит, думал тяжело.
Лицо его отличалось той особой болезненной бледностью, которая бывает у людей, не спавших нормально несколько суток подряд. Нездоровая бледность, землистая, сероватая с темными полукружьями под глазами и воспаленной краснотой век. Но глаза по-прежнему оставались цепкими, внимательными, с тем холодным блеском внутри, который появляется у опытного контрразведчика после многих месяцев работы в условиях военных действий. Такие люди не отдыхают. Они даже засыпая продолжают проверять, сопоставлять, искать нестыковки.
Когда попаданец вошел в штабной блиндаж Особого отдела, Салов выпрямился, хрустнув затекшей спиной, и потер затекшую шею ладонью. Он посмотрел на майора Епифанова, стоявшего у входа в палатку, и в этом взгляде было то, чего не выразишь словами: усталое и выстраданное знание о том, что разговор предстоит тяжелый.
Ловец стоял, прислонившись плечом к дверному косяку у входа. Плащ-палатка за его спиной была мокрой от дождя, и капли, срываясь с брезента, падали на утрамбованную землю с тихим, мерным звуком. Он нахмурился, и на лбу у него залегла глубокая складка. Внутри, где-то под ребрами, шевельнулась и начала расползаться холодная вязкая тревога. Предчувствие, что новости, которые сообщит Салов, будут плохими.
— Садись, Николай, поступили неутешительные вести, — произнес Салов, подтверждая догадку Ловца и указывая ему на ящик напротив.
Голос его звучал хрипловато, надтреснуто. Он слишком много курил в последнее время. И опять затянулся папиросой, неторопливо выпуская дым и глядя на Ловца. Он не спешил говорить о неприятном, но все-таки начал прямо, без уверток:
— За шесть суток непрерывных боев стрелковый полк на переднем крае нашего участка фронта потерял до тридцати процентов личного состава ранеными. И это не считая тех, кто погиб.
Он сказал это ровным голосом, но Ловец заметил, как его пальцы на мгновение сжали карандаш, и костяшки побелели. Салов не был из тех, кто не видел людей за цифрами потерь. В отличие от многих неопытных командиров, он понимал цену войны. Именно потому его и прикомандировали особистом к десантникам в 4-й воздушно-десантный корпус. Каждая цифра потерь для него имела человеческое измерение. Салов вовсе не был карикатурным бездушным волкодавом. Он искренне переживал из-за высоких потерь Красной Армии, но ничего не мог с этим поделать.
— А каковы безвозвратные потери? — спросил Ловец, и голос его прозвучал тише, чем он хотел.
Салов выпрямил спину и опустил карандаш на карту, опустил аккуратно, параллельно краю стола, как человек, привыкший к порядку даже в хаосе войны. И голос его зазвучал глухо, с тем особым нажимом, с каким зачитывают похоронные извещения:
— Перед нами очень сложное место немецкой обороны. Линия «К» или «Кенигсберг» выстроена немцами по принципу «жемчужного ожерелья», в нем каждая из жемчужин — это опорный пункт, ниткой между которыми служат окопы и ходы сообщений. Окопались враги серьезно. Местность перед их позициями тщательно пристреляна, потому каждая наша новая атака уносит от четверти до трети наших же штурмующих подразделений. Безвозвратно. А из тех, кому посчастливилось остаться в живых, еще до трети получают ранения. Санитары успевают вынести с поля боя не всех. Многих невозможно сразу эвакуировать под плотным огнем… — он запнулся, затянулся папиросой, и огонек на ее конце вспыхнул алым. — Их оставляют. До темноты. А иногда и на сутки.
Он замолчал. Фитиль в керосиновой лампе закоптил, и тени на стене задергались в своем безмолвном танце. Ловец подошел ближе. Его мокрые сапоги чавкнули налипшей глиной. Он опустился на ящик напротив Салова, снял промокшую фуражку, провел ладонью по влажным волосам. В палатке было душно, но снаружи тянуло апрельским промозглым вечерним холодом, и этот контраст, — жар от натопленной печки-буржуйки, стоявшей в углу, и сырой сквозняк снаружи, — создавал неуютное ощущение дискомфорта.
— И чем же обусловлены столь существенные наши потери? Не тем ли упрямым упорством, с которым наши генералы продолжают кидать в атаки красноармейцев по одним и тем же лобовым направлениям вместо поисков обходных маневров? — спросил Ловец с надрывом. И в этом вопросе было все: и злость, и бессилие, и та особая, въевшаяся в кровь попаданца потребность понять, почему красноармейцы под Ржевом массово гибнут.
Салов вздохнул. На его лице проступила горькая кривая усмешка: выражение лица человека, который давно знает ответ, но не может высказать его прямо.
— Противник господствует в воздухе — это раз, — начал он перечислять другие факторы потерь, уйдя от прямого ответа и загибая пальцы. — У немцев преимущество в артиллерии — это два. Наши стрелковые части идут в атаку без какой-либо поддержки собственной авиации, которую просто невозможно вызвать — это три. Со связью у нас — сплошная беда. Это четыре. Наша связь сам знаешь, в каком состоянии… — особист махнул рукой, и в этом жесте сквозила безнадега. — Исправные рации у нас на передке — это редкость. А провода рвутся в первые же минуты артподготовки. Тогда как у немцев связь налажена отменно.
Он ткнул пальцем в линию вражеских укреплений, обозначенную на карте жирным синим карандашом, продолжая говорить:
— Все их танковые, авиационные и даже пехотные подразделения на линии «Кенигсберг» оснащены радиостанциями. Каждое отделение. Каждый расчет. Это позволяет немцам координировать действия различных родов войск почти мгновенно. Пока мы бегаем с пакетом от штаба к штабу, они уже наводят по радио на нас бомбардировщики. Именно поэтому противник с такой быстротой маневрирует резервами и ликвидирует любые прорывы в своей обороне. Они вызывают по радио помощь с переднего края, подтягивают танковые и пехотные резервы к угрожаемому участку. Да и авиацию для удара по нашим наступающим порядкам немецким ротным командирам недолго ждать. Эскадрильи «Юнкерсов», вызванные по радио, прилетают за четверть часа. А наших летчиков днем с огнем не сыщешь. Сидят на аэродромах, ждут приказа от своего командования ВВС, а пока до этих их командиров доведут по инстанциям просьбу о помощи с переднего края, уже и помогать некому бывает. Если и прилетают, то еще не факт, что сбросят бомбы на немцев, а не на своих. Выучка-то у наших летунов сам знаешь, какая. Вот и получается, что наша атакующая пехота гибнет…
Он достал новую папиросу, прикурил от огарка прежней, и пальцы его чуть дрожали от того многодневного напряжения, которое выедает нервы изнутри.
— С нашими танкистами ситуация тоже не лучше, — продолжил он, уже более мрачно, глядя куда-то в угол блиндажа, где в тени валялись пустые бутылки и скомканные обертки от концентратов из сухпайка. — Дивизию на этом участке поддерживали поначалу легкие танки, но они давно превратились в обгорелые остовы. А тяжелые КВ застряли в болоте, отчего танкисты с них просто сбежали. Теперь несколько исправных танков стоят на нейтральной полосе и бесполезно ржавеют. Под плотным огнем не вытянуть их, а затишья нет уже несколько суток. Да что танки! С автотранспортом настоящая катастрофа. И с телегами не лучше. Из-за острой нехватки грузовиков, горючего и лошадей тыловые службы не успевают доставлять боеприпасы на передовые позиции. Да еще и распутица…
Он осекся и замолчал на секунду. И в этой паузе было слышно, как где-то далеко за лесом ухнула одинокая, но мощная пушка. Раз. Другой. И тишина.
— Артиллерийские орудия нечем буксировать, — сказал Салов. Голос его стал тише, будто он стыдился того, что сейчас произнесет. — Бойцы впрягаются в лямки. Как бурлаки. Тащат пушки на себе. По весенней грязи, через бездорожье, через болота. По колено в воде. По пояс. И молчат. Знаешь, Николай, что самое страшное? Молчат. Не ругаются. Не стонут. Просто тянут. Простужаются. Болеют. Умирают. Но тянут.
Он затушил папиросу о край ящика, и уголек зашипел, угасая.
— Именно поэтому семьсот семьдесят седьмой артиллерийский полк, приданный 246-й дивизии для огневой поддержки, открывает огонь лишь в случае массированных танковых атак противника. Экономят наши пушкари каждый снаряд. А немцы не скупятся. У них со снабжением и транспортом за оборонительной линией «К» полный порядок. За ней проложена рокадная дорога между Гжатском и Ржевом. По ней они перебрасывают резервы с одного участка на другой за считанные часы. За часы, понимаешь? Пока мы тащим пушку на лямках три километра, они по этой рокаде прогоняют колонну танков на тридцать.
Салов поднял глаза на Ловца. В них было что-то новое — не усталость, не горечь, а расчет. Холодный, выверенный расчет человека, который уже принял решение и теперь подводит к нему собеседника.
— Именно слабые места на этой рокаде, уязвимые для диверсий, и должна была вскрыть разведывательная группа Совы.
Ловец нахмурился. Он слушал и молчал, впитывая каждое слово, как сухая земля впитывает дождь. Он смотрел на карту, на эти линии, кружки, стрелы, и перед его мысленным взором разворачивалась не абстрактная схема, а живая, дышащая панорама: грязь, дым, крики, лязг гусениц, грохот орудий, свист мин, пулеметные очереди и люди — тысячи красноармейцев, вросших в эту землю, умирающих на ней, ползущих по ней. И попаданец снова подумал о том, что его действия в качестве диверсанта могут оказаться слишком малой каплей в этом море крови. Но, может быть, в словах Салова и есть смысл? Если и вправду перекрыть эту рокаду? Если задержать резервы немцев? Если дать красноармейцам наступать на противника, у которого тоже кончаются боеприпасы и люди? Если дать возможность перестать умирать в лобовых атаках? Попаданец сжал кулаки. Под плащ-палаткой на его мокрой спине остывал пот.
Той же ночью, когда его отряд погрузился в сон, Ловец не спал. Он пытался воссоздать в памяти все, что знал о человеке с позывным «Сова», которого ему предстояло искать.
Он закрыл глаза. И тотчас же, с той неумолимой ясностью, с какой память возвращает прошлое, когда настоящее невыносимо, перед ним снова всплыла зима с трескучим сорокаградусным морозом, от которого лопалась кора на деревьях, и стыло масло в затворе винтовки. Промерзшие до самого нутра, до черной сердцевины леса к югу от Вязьмы. Там, казалось, не было ничего живого, кроме них, — горстки заблудившихся парашютистов, собравшихся вместе, чтобы мстить врагам.
Когда трофейного оружия стараниями Ловца стало в достатке, людей в отряде по-прежнему катастрофически не хватало. Каждый убитый становился дырой в цепи, которую нечем заткнуть. Каждый неходячий раненый — это еще хуже: минус боец и плюс носильщик, который его должен тащить на волокуше.
А пополнение находилось рядом. Тысячи бойцов Красной Армии располагались в нескольких километрах за колючей проволокой лагеря для военнопленных, раскинувшегося на месте разоренного и выжженного совхоза. Ловец помнил, как впервые увидел этот лагерь через бинокль: ряды бараков, крытых толем, вышки с пулеметами, и между бараками — серые, сгорбленные фигуры голодных людей… Но немцы из охраны периметра не дремали. Непродуманная попытка штурма означала многие смерти.
И тогда, в самый разгар подготовки операции, на пороге его землянки возник тот самый человек. Это было под утро. Ловец не спал, а сидел над картой, продумывая маршруты подхода к лагерю, когда часовой у входа доложил: «Из лесу вышли трое. Говорят — наши. Секретный пароль знают». Это показалось серьезным. Ведь только единицы могли знать особый пароль. Но откуда? Он решил разобраться сам, выйдя навстречу. Мороз обжег лицо, как пощечина. В предрассветной синеве среди заснеженных елей стояли трое в изодранном обмундировании, обросшие, с запавшими глазами. А перед ними, чуть в стороне, еще один. Четвертый. Который привел их.
Сначала была шифровка. Ловец вспомнил, как перед этим радист Ветров принес ему листок с раскодированным текстом. Зашифрованная телеграмма из Центра предупреждала о готовящемся побеге из плена группы летчиков, возглавляемой подпольщиком. В шифровке указывался позывной — «Сова», а также пароль и отзыв для опознания. Ловец тогда перечитал текст трижды, сжег бумагу и запомнил каждое слово, предупредив часовых об особом пароле.
И вот человек, назвавший его, стоял перед ним. Среднего роста, жилистый, с резкими, будто вырубленными чертами лица. Похожий лицом больше на немца, чем на русского. В гимнастерке без знаков различия, ватник перетянут веревкой. На голове — серая вязаная шапка, натянутая до бровей. Из-под шапки выбивались темные, слипшиеся от пота пряди. Руки он держал в карманах — то ли грел, то ли сжимал пистолеты или гранаты.
Он снова назвал пароль. Ловец ответил отзывом.
— Товарищ Ловец, — сказал человек. Голос его звучал твердо, но в этой твердости сквозила та особая расчетливость, которая бывает у людей, прошедших через то, о чем не рассказывают. Он говорил негромко, экономя слова, как экономят патроны. — Меня забросили в тыл с задачей организовать побег военнопленных летчиков и присоединиться к вашему отряду. Я выполнил задание, проникнув в лагерь.
Он помолчал. Обвел взглядом заснеженный лес, будто проверяя, не следит ли кто.
— Удалось вывести лишь пятерых. Тех, кто был в списке. Увел их, когда немцы повели на лесозаготовки. Остальные… — он сглотнул. — Внутри лагеря остается еще полторы тысячи узников. Они на грани гибели, товарищ майор. Их нужно кормить и согревать, а у охраны на это нет ни ресурсов, ни желания. Немцы просто ждут, пока наши пленные перемрут от тяжелых работах на морозе.
Попаданец смотрел на него и думал: этот человек был там внутри за колючей проволокой. Один проник туда, чтобы спасти пилотов. И спас. Это ли не подвиг? Смог бы я сработать так же, как он?