Перед выходом Салов, передав таблицу с частотами и позывными, сказал Ловцу:
— Вы с ним встречались. Сова — это тот самый лейтенант из ОСНАЗа Владимир Александрович Селезнев, который освобождал летчиков из плена под Вязьмой.
И Ловец сразу вспомнил этого молодого лейтенанта из пограничников. И чем больше попаданец вспоминал о тех зимних событиях, тем более важными считал их для себя. И причины на то имелись. Думая о новом задании, Ловец переосмысливал для себя роль этого самого Совы, которого предстояло идти искать во вражеском тылу.
А Сова, действительно, был диверсантом высокого класса. Разведка, проведенная тогда по приказу Ловца для перепроверки, подтвердила каждое слово лейтенанта Селезнева: в лагере томились около полутора тысяч человек. Охрану несла рота полицаев, добровольцев из предателей, что пошли служить к немцам за пайку и теплый угол. Но, кроме них имелись и две роты полевой жандармерии. Полицаи были вооружены лишь ружьями и палками. Жандармы гораздо лучше: автоматы, пулеметы, ручные гранаты. Но и те, и другие несли службу, не слишком ответственно, спустя рукава. Массовая сдача в плен красноармейцев в 1941 году и их пассивное поведение приучили охрану лагеря к мысли, что за проволокой сидят не люди, а лишь номера.
Конечно, немцы не знали, на что способен попаданец. А Ловец, напав неожиданно, спас не только пленных красноармейцев. Он спас Полину. Но о том, что она попала в плен, он узнал уже потом. А тогда план созрел мгновенно, как созревает решение у человека, который понимает: если не сейчас, то никогда.
Кавалерия Васильева должна была совершить обходной маневр, преодолеть многие километры по ночному лесу, по оврагам и просекам, чтобы выйти к перекресткам и перерезать пути подхода подкреплений. А лыжный отряд Ловца охватывал лагерь полукольцом со стороны леса. Одновременно диверсионная группа проникала внутрь через старый дренажный коллектор, — бетонную трубу, проложенную еще до войны, когда на месте лагеря было совхозное предприятие. Диверсанты воспользовались слабым местом в охраняемом периметре, обнаруженным Совой и подтвержденном собственной разведкой Ловца.
Та ночь запомнилась попаданцу. Она выдалась безлунной. Небо затянуло сплошной пеленой облаков, и темнота была такой густой, что, казалось, ее можно резать ножом. Сова первым вынырнул из коллектора. Выбрался из бетонной трубы, словно восстал из могилы, — на четвереньках, с налипшим на лицо снегом. За ним — десантники передовой группы, один за другим, бесшумно, как тени. Они двинулись к баракам, уничтожая патрули ножами и выстрелами из наганов с глушителями. Работа была грязная и кровавая, но четкая и тихая.
Полицаи сопротивлялись вяло. Увидев стремительную атаку «лесных призраков», — людей в белых маскхалатах, возникающих из темноты, как кошмар, — многие из них побросали оружие и кинулись наутек в лес. Жандармы в казарме пытались организовать оборону, но внезапность сделала свое дело: большинство было уничтожено в первые секунды, даже не успев натянуть форму. А остальные, выбегая наружу, уже попадали под огонь пулеметчиков Панасюка.
Когда ворота распахнулись, из бараков хлынула серая масса. Ловец никогда не забывал этого зрелища. Исхудавшие истерзанные люди, вернее то, что от людей остается, когда из них вынут все: надежду, достоинство, веру в победу, когда отберут вещи, оставив лишь какую-то рванину вместо одежды. У них были прожженные залатанные ватники, из дыр которых торчала серая вата, похожая на плесень. Исхудалые лица походили на черепа, обтянутые кожей. А глаза горели тем лихорадочным нездоровым блеском, который бывает у людей, долго сидевших без еды.
Они не кричали «Ура!». Не бросались обнимать освободителей. Они молча с каким-то звериным первобытным остервенением ломали заборы, хватали камни, палки, обломки досок и добивали немцев и полицаев, не успевших удрать. Добивали молча. С тем сосредоточенным и страшным выражением на лицах, с каким забивают скотину. Но задача, которую ставил перед собой Ловец, была выполнена: почти полторы тысячи красноармейцев вырваны из плена.
И тогда, в самой гуще толпы, он увидел ее. Женщину в изодранной телогрейке с грязным платком на голове, из-под которого выбивались спутанные пряди немытых волос. Она пробивалась к нему, поскальзываясь на льду, падая и поднимаясь, расталкивая обессиленных людей. И в ее глазах Ловец сразу увидел узнавание. И вместе с тем в ее глазах читалась боль, которую эта женщина несла в себе все эти дни, проведенные в немецком плену.
Это была Полина.
— Коля! — крикнула она. Голос ее сорвался, как рвется перетянутая струна. — Это ты…
Она стояла перед ним, качаясь от недоедания. По ее лицу текли слезы, и она не вытирала их, и не могла отвести глаз. А Ловец смотрел на нее и чувствовал, как что-то внутри него дает трещину. Благодарные глаза Полины в тот момент попаданец не мог забыть до сих пор. Они снились ему. Даже тогда, когда рядом была Клавдия…
И только сейчас к нему пришло понимание: ведь это же тот самый Сова спас Полину! Сова, а не он, провел диверсантов внутрь лагеря! И именно потому вся та операция по освобождению военнопленных прошла так гладко, с минимальными потерями. А это означало для Ловца только одно: он должен отдать долг, должен попытаться спасти этого человека.
Сова с тех пор ему больше не встречался. Он действовал от другого ведомства. От Судоплатова. У него была своя война, свои боевые задачи, свои приказы. И теперь Ловцу предстояло идти по следу этого диверсанта и его отряда в немецком тылу, чтобы найти его или хотя бы узнать его судьбу. Жив ли? Или лежит где-нибудь мертвый?
Наконец-то выдвинулись на рекогносцировку. Но погода не радовала. Апрельская распутица и дожди превратили передний край в месиво. Даже не в грязь — в хлябь. В ту первобытную непролазную топь, в которой вязнет все: сапоги, колеса грузовиков, гусеницы танков и, кажется, даже сама воля человеческая. Весенний дождик моросил второй день: мелкий, нудный, промозглый, и от него не было спасения ни в лесу, ни в плащ-палатке, ни в землянке. Все было мокрым. Все пропиталось влагой.
То, что на военном языке сухо именуется переходом к обороне, происходило прямо на глазах у отряда Ловца. Части развертывались и пытались с ходу прорвать фронт противника у деревни Гридино. Но люди были измотаны непрерывным наступлением. Тем самым, которое началось еще в январе и постепенно выжгло из наступающих все силы, всю ярость к врагу, всю злость и весь наступательный порыв. В бесплодных попытках наступать в сторону Ржева, они растеряли весь свой азарт победить поскорее и утратили боевой пыл. Несмотря на все пропагандистские уловки комиссаров, красноармейцы на этом участке фронта больше не рвались в бой, ежедневно наблюдая ужасные потери среди боевых товарищей.
После череды вражеских авианалетов, артиллерии в дивизии осталось мало. Боеприпасов — еще меньше. Попытки атаковать по направлениям, выбранным для атак командованием, не имели успеха. Пехота поднималась, бежала по полю с трехлинейками, ложилась под огонь немецких пулеметов и больше не продвигалась. Или вставала и бежала обратно. А потом приходилось начинать все сначала. При малейшем продвижении, если оно все-таки получалось, бойцы старались вгрызаться в землю, пытаясь закрепиться на новом рубеже. А на нейтральной полосе скапливалось все больше погибших. Их никто не мог похоронить из-за плотности пулеметного огня, который не прекращался ни днем, ни ночью.
Когда прибыли на передний край в расположение той пехотной роты, которую указал Салов, Ловец стоял с краю траншеи почти по колено в воде. Она была холодная и мутная, с пленкой бензина, вытекшего в траншею из подбитого немецкого танка, виднеющегося неподалеку. Попаданец смотрел, как бойцы окапываются. Как они бьют лопатами в жирную глину, а потом она прилипает к лопатам и к сапогам, а руки скользят на черенках. Как некоторые красноармейцы стервенеют от тяжелой работы и матерятся. Но большинство молчат и продолжают копаться в грязи.
Рядом в блиндаже телефонисты передавали яростные приказы старших командиров. Из трубок слышалось: «Прорвать оборону немцев! Поднять пехоту и опрокинуть неприятеля! Любой ценой прогнать противника с занимаемого рубежа!» Голоса были хриплые, сорванные. После второй неудачной атаки поступал новый приказ, уже тише, уже без ярости: «Окопаться. Закрепиться. Ждать подкрепления».
— Товарищ майор, — сказал лейтенант Зинчук, командир роты, подойдя ближе. Сапоги его хлюпали в грязи. Плащ-палатка была насквозь мокрой и блестела, как рыбья чешуя. — Мы готовимся к прорыву. Но немцы тоже не дремлют. Подтягивают резервы. Наши пехотные разведчики докладывают, что с той стороны от рокады слышен гул моторов. Танки идут. Выдвигается танковая рота, не меньше.
Ловец кивнул, не отрывая взгляда от передовой. Основные земляные работы велись по ночам, освещаемые разноцветными немецкими ракетами, — зелеными, красными, белыми, какие были в запасе. Они висели в небе, как огромные светляки, и выхватывали из темноты каждую фигуру, каждый бугорок. Света добавляли и пожары зажженных немецкой артиллерией и авиацией ближних деревень и перелесков. Они горели молча, без криков: деревенских жителей немцы угнали или убили еще зимой, а зверье давно откочевало подальше от войны.
В этой земле еще с осени вырос запутанный лабиринт ходов сообщений, окопов, противотанковых рвов, блиндажей и дзотов. Вся местность вокруг преобразилась до неузнаваемости. Это был уже не лесистый берег небольшой реки, впадающей в болото, заросшей камышом и водорослями, не тот мирный, тихий пейзаж, который расстилался здесь еще полгода назад. Впереди находился изъязвленный воронками передний край немецкой обороны, пресловутой линии «К» или «Кенигсберг», разделенный на сектора обороны.
Нейтральная полоса выглядела лысой: ни одного целого дерева, только обломки пней, торчащие из земли, да переломанные взрывами солдатские кости, перемешанные снарядами и минами с почвой. Каждый метр земли здесь был пристрелян, перевернут взрывами, изуродован, изрыт воронками. И не различишь, где была дорога, где поле, а где до войны стоял какой-нибудь деревенский домишко. И над всем этим мрачным военным пейзажем гулял сырой весенний ветер с запахом гари, пороха, тления и чего-то еще кислого и неприятного, чего не бывает в мирной жизни.
— Мы будем здесь держаться, пока не получим приказ наступать, который ожидаем в самое ближайшее время, — сказал Ловцу ротный, молодой лейтенант Глеб Зинчук с перевязанной головой. Говорил он хрипло, простуженно. — А пока окапываемся и организуем оборону. И это хорошо, товарищ майор, что вы решили выйти на разведку на нашем участке. Мне тоже очень интересно знать, что делают немцы. Где у них слабое место. Где можно будет пойти в атаку, чтобы прорваться. Надеюсь, что, когда обратно пойдете, то поделитесь информацией…
Ловец думал о том, как быстро меняется война. Еще в январе и феврале красноармейцы активно наступали, шли вперед, верили, что дожмут немцев, отступающих от Москвы, доломают их военную машину, застрявшую в русских снегах. А к апрелю, получается, что переоценили свои силы, откатились с большими потерями от Ржева и окопались. Вгрызлись в землю, как черви, сидя в позиционном тупике, но думая, что все еще можно поправить новыми лобовыми атаками немецких пулеметных позиций.
Они, как сказал ротный, ждут нового подкрепления, с прибытием которого на передовую поступит и приказ снова наступать по тем же маршрутам на те же немецкие пулеметы. На что же надеются генералы, раз за разом посылающие красноармейцев в эти безнадежные атаки? На чудо? Попаданец знал, — с той холодной, беспощадной ясностью, которая дается знанием будущего, — что это продлится долго. Многие месяцы. Что впереди будут еще сотни таких ночей в окопной воде по колено, таких бесплодных атак и таких отступлений. Будут Гжатск и Сычевка, будут ужасные потери в «Ржевской мясорубке», о которых потом напишут в статьях и книгах.
Но это потом, после войны. А прямо сейчас перед ним просто умирали люди. Каждый день гибли сотнями. А ведь каждая человеческая жизнь — это целая вселенная, которая гаснет со смертью. А выживи эти бойцы, они могли бы принести пользу стране, могли бы выучиться и совершить какие-нибудь научные открытия, нарисовать картины, написать учебники, воспитать замечательных детей, которые не дали бы Советскому Союзу развалиться, предотвратили бы ужасную геополитическую катастрофу…
Но Ловец также знал, что изменить что-либо кардинально тут очень трудно. Советская система инертна. А его отряд готов к новым испытаниям вовсе не потому что собирается что-то менять. Они вынуждены идти на риск по той причине, что им некуда деться. Надо выполнять боевой приказ, а не заниматься самодеятельностью. Это беспрекословное правило для бойцов. Но и, пожалуй, самая надежная форма готовности к защите Родины.
Наконец разведка выдвинулась. Идти большой группой было опасно и бессмысленно, — слишком заметно, слишком шумно. Ловец решил сначала разведать путь, просочившись за линию фронта малым отрядом: семь человек, включая его самого, Смирнова, Ветрова, Скоморохова, Чодо и еще двух снайперов из местных охотников, знающих все тайные тропы в этих лесах под Ржевом. Взяли с собой и пса Афганца.
Остальные ждали на исходной позиции, в расположении роты лейтенанта Зинчука, в овраге, замаскированные молодым ельником и лапником от вражеской воздушной разведки. Полина очень просилась пойти с ними, но на этот раз Ловец проявил твердость, взяв с собой в качестве санинструктора не ее, а Скоморохова. Этот парень умел четко и тихо перемещаться, а это для разведчика очень важно. Но, на самом деле, Ловец просто не хотел подвергать Полину напрасному риску. Да и ползание в холодной весенней грязи — это не место для девушки.
Переход через нейтральную полосу назначили ночью после артподготовки. На этот раз артподготовку организовали по распоряжению майора Салова не для атаки и прорыва крупными силами, а для отвлечения внимания немцев. Снаряды для этой цели нашли, выделили особым распоряжением из резервного запаса. Десять минут грохота, огня, дыма, земли и осколков, разлетающихся в разные стороны. Десять минут, за которые диверсантам нужно было перебежать две сотни метров открытого пространства, изрытого воронками, усеянного разорванными гниющими трупами и обрывками колючей проволоки. Хорошо еще, что умный пес вел их тем путем, где не было мин.
Когда все-таки пробрались по коридору, пробитому артиллерийским ударом в узкой полосе между немецкими траншеями, равноудаленными от ближайших опорных пунктов, то оказались возле болота. Ночь была лунной, и проводники вывели их сходу на заброшенную гать, ведущую на островок посередине болот. Он находился в паре километров за открытой и насквозь простреливаемой местностью. Прошли туда с риском провалиться в трясину, местами по грудь в воде и болотной жиже. Но прошли. А на самом островке наткнулись на следы жестокого боя. Старого, зимнего, но так и застывшего между секторов обстрела, потому что после зимы на этот болотный остров никто не пробирался.
Десятки мертвых тел лежали там, где их настигла смерть. Трупы почти еще не разлагались: апрельский холод пока не поощрял гниение. Но мертвецы выглядели в лунном свете жутковато. Они лежали в самых разных немыслимых позах, многие уже почернели, осели, стали похожи не на людей, а на какие-то темные бесформенные мешки с руками и головами. К востоку от поляны посреди острова находились останки красноармейцев. А к западу валялись немецкие трупы. Между ними в середине острова виднелась узкая полоска ничейной земли, изрытая воронками и тоже мертвая.
В глубоком молчании бойцы проходили по этому месту среди непогребенных тел. Никто не разговаривал. Между ними повисла над павшими ночная тишина. Лишь почти полная луна смотрела сверху, и было так тихо, что слышалось, как хлюпает под ногами весенняя грязь. А еще в воздухе висел мерзкий запах. Трупный, сладковатый, тяжелый, лезущий в горло и вызывающий тошноту.
Ловец на войне привык ко всему. Но еще никогда ему не приходилось идти по местам, где трупы лежали друг на друге несколькими слоями. Под снегом зимой такого просто не было заметно. А вот в апреле картина погибели проявилась целиком, сделавшись гораздо страшнее. Нетрудно было представить, какая драма разыгралась здесь, на этой поляне. Ловец стоял посреди мертвых и смотрел в свете луны на скрюченные силуэты мертвых, лежащие на еще почти голой земле, только пару дней, как зазеленевшей пробивающейся кое-где травкой.
Похоже, это случилось около двух месяцев назад. Красноармейская пехотная часть, расширяя прорыв, продвигалась на запад, а немцы выдвинулись навстречу в контратаке. И здесь произошел скоротечный бой, гибельный для обеих сторон. А пока сюда добралась похоронная команда, ее опередила сильная февральская вьюга. Она и похоронила павших. Потом последовали другие метели и снегопады. Слой за слоем заносило мертвых снегом и прихватывало морозом. И только весна приоткрыла полог, скрывавший до срока эту страшную картину смерти.