Глава двадцать первая

Правда плесковская, варяжская и датская

Инцидент все-таки имел продолжение. Нет, вече не собирали. Сначала ко мне заявились выборные. С претензиями. И не по поводу отнятого зерна, с этим все ровно, а из-за боярского носа. Мол, кровь пролита, за сие положена вира. Кто ответит?

— Я отвечу, — пообещал им. — Собирайте старшину, приходите ко мне в терем. Там и поговорим.

Собрались. Расселись. Морды важные. По сторонам поглядывают, имущество на стенах оценивают. А оно есть, имущество. И оружие и ковры и даже гобелен небольшой, метров на пять квадратных, где мутанты с палками верхом на мутантах без рогов травят мутантов с рогами. Ну да здесь и такого искусства отродясь не видывали. Хотя серебряные блюда с чеканкой плесковских богатеев впечатлили куда больше. Аж глазенки замаслились. Небось, уже прикидывают, как меня штрафовать станут.

Заря заглянула. Жестом показала: угощение нести?

Мотнул головой. Не заслужили они моего угощения.

Я неторопливо прошел к своему деревянному трону. Уселся. Оглядел всех, а потом спросил вежливо:

— Скажите мне, бояре, как по обычаю следует поступать с пойманным вором?

Переглянулись, пошептались, потом за всех ответил боярин Милслав.

— Первым делом — краденое вернуть. — степенно произнес боярин. — Потом виру назначить. Но это уж от того зависит, кто таков сам, какие убытки обокраденный понес, тут поглядеть надо.

— А если не отдает украденное? — спросил я.

— Тогда в яму его, пока родня не выкупит. Или похолопить.

— Ты не понял, боярин, — мягко произнес я. — Не «не может», а «не хочет».

— Как это — не хочет?

Снова не понял меня боярин. Он, вроде, из нашей партии, этот Милслав. Хотя сейчас трудно понять, кто за кого. Скорей они все — за себя. Ну может кроме Става. Да и то не факт.

— А вот так, боярин Милслав. Взял чужое и не отдает. Глумится: когда захочу, тогда и отдам.

Переглядываются. Что-то мне подсказывает: многие и сами не раз так делали. Зачем отдавать долги, которые если не отдашь, ничего тебе не будет, кроме приварка? Даже, если богов в свидетели брали, тоже не критично. От бога откупиться дешевле, чем от человека.

— Так князья поступают! — влез другой боярин, Говен. Который, насколько я помню, эстский подпевала. — У нас такого быть не может!

— А если все-таки случится? — настаивал я. — Как тогда с вором обойтись? Если увещевания не помогают?

— Что украл — отдай, — твердо произнес Милслав. — Добром не хочет, так силой отнять! — И не удержался, спросил: — К чему эти вопросы, княже? Мы здесь не за тем собрались, чтоб каких-то воров обсуждать. Ты лучше спроси, что за пролитую кровь по нашим обычаям полагается?

Неправильную интонацию он выбрал.

— Ты, Милслав, забылся, похоже, — произнес я строго. — Указывать мне в моем собственном доме, что говорить, а что нет, не может никто, если не хочет прежде времени уйти, как у вас говорят, за Кромку. Но ты мне по нраву, боярин, потому по-первости прощаю. И даже отвечу. Вон туда погляди — я указал на Курняву.

Из-за синяков под глазами, распухшего носа, а особенно из-за желания выглядеть надменно, Курнява был очень похож на неведомого здесь индюка. Однако встречаться со мной взглядом не пожелал. Изучал воинскую утварь на стенах.

— Вот о ком я тебя спрашивал, боярин. Как мне следовало поступить по вашему уставу с тем, что меня обокрал, а когда я пришел за краденым, то отдавать не желал, а еще и глумился? По нашим законам я бы его просто убил, а все, что его — вирой забрал. Но я теперь ваш князь и хочу быть справедлив и по вашему тоже. Благодарю тебя, что пояснил ваши обычаи. Теперь я знаю, что они тоже не нарушены. Убивать нельзя, да, но если вор не отдает добром, то его можно принудить. Я и принудил. И если с этим все, то давайте, говорите, что еще у вас ко мне есть?

— Ничего не все! И ничего я не крал! — загнусил Курнява. — Это другое! Люд плесковский! Что ж делается? В краже меня облыжно винят! Кровь пролили! Защитите!

— Рот закрыл! — перебил я Курняву. — Не с тобой говорю, с уважаемыми людьми!

— Скажи нам, князь, почему ты его вором зовешь? — вмешался Милслав. — Мы Курняву давно знаем. На замечен он в воровстве. Вот и он говорит, что не крал. Что другое это. Обоснуй свои слова.

— Другое, значит. Ладно.

Я подавил желание послать умника подальше. Досчитал до десяти. Напомнил себе: этот на нашей стороне. На выборах за меня голосовал.

Но бодаться с Курнявой — это для меня умаление чести и достоинства. Так что зайдем с другой стороны.

— Скажите мне, бояре, кто из вас артелям на промысел ссужает?

Запереглядывались. Ссужали все, я даже не сомневаюсь. Но после непродолжительного молчания признались только трое. Милслав, Жировит и Подбран.

Все трое, вроде, тоже из нашей партии. Ну тем проще.

— А скажите мне, бояре, что будет, если артель впустую сходила? Можно долг не возвращать?

— Если долг — то нельзя, — опять ответил за всех Милслав. — А если долей вложились, но надо смотреть, почему добыча не удалась. Тут как с купечеством. Если взаймы взял, отдай. Если долей вошел, то как боги решат.

— И за что вы тогда мне пеняете? — Я оглядел плесковское боярство. — Я с Курнявой в долю не входил. У нас с ним ряд был и я свое выполнил. А он — нет. Раз нет, то, выходит, должен мне Курнява?

Молчат. Даже Став молчит. Ну да, они ж родичи. А у меня тут родни нет. Зато есть хирд.

— Должен мне был Курнява. А долг отдавать не хотел? Не хотел. Вот тысяцкий тому видок. Верно, Став? Слышал, как смеялся надо мной Курнява. Говорил: когда захочу, тогда и отдам. Так было, Курнява?

— Ничего не так! — завопил боярин. — Ты мне торговлю порушил! Я в своем праве!

Я посмотрел на Става. Тот молчал. Глазки потупил. Стыдно, да?

А вот остальным — нет. В защиту боярина никто пока не выступил, но атмосфера, чувствую, сложилась недружественная. Ко мне.

— Что ж, — сказал я с показательным огорчением. — Вижу, по своему обычаю вы рассудить не хотите. Значит решать будем по нашей Правде.

— Это по какой? — насторожился Милслав.

— По варяжской, — улыбнулся ему я. — Так уж и быть, уважу боярство плесковское, замену выставлять не буду. Сам на перекресток выйду.

— А? Как так? Ты ж нурман! — воскликнули разом Говен и Жировит.

Надо же, спелись. Или они и раньше соперничали? Они ж, вроде, соседи, если не ошибаюсь. Рядом подворья.

— Нурман, — согласился я. Мне вдруг стало весело. — И варяг тоже. Но если хотите, я не против. Могу и по закону данов решить. Тогда не на перекрестке, а на площади биться будем. Выбирайте. Мне все равно.

Зависли.

Потом Курнява спросил опасливо:

— А кому биться? Мне?

— Можешь замену выставить, — милостиво разрешил я. — Но учти: если по обычаю данов, то одной замены может и не хватить.

— А если я не захочу биться? — спросил Курнява.

Надо же какой сообразительный.

— Вину свою признай, и можешь не биться, — разрешил я.

— И все? — уточнил Курнява.

— И все, — подтвердил я. — Обещаю, что большой виры с тебя не возьму.

— Вира-то за что? — влез Говен. — Это ж его, Курнявы, кровь пролилась?

— А за обиду, — пояснил я. — За то, что облыжно меня, своего князя, на суд позвал. Или это не он меня вызвал? — Я посмотрел на Говена в упор. — Может со всех вас виру взять?

— Не надо со всех, — наконец-то выступил Став. — Курнява заплатит. Заплатишь, родич?

Тот кивнул. И поморщился: больно. И тут же ухватился за нос, потому что морщиться тоже было больно.

Плесковичи потянулись наружу. На меня почти никто не глядел, только Подбран слегка поклонился.

Не удивлен. Его бизнес от моего вмешательства только процветает. Ловись рыбка большая и малая.

Удалились бояре. Остался только Став.

— Зря ты так, княже, — проговорил он укоризненно. — Все общество обидел сейчас. Нехорошо.

— А, по-моему, нехорошо то, что ты, боярин, против меня встал, — произнес я сурово. — Думал: мы с тобой с одной стороны от стены щитов, а получается — нет. Получается, ты не друг мне, Став. Вот это да, нехорошо.

— Почему ж не друг?

Ишь, забеспокоился.

— Ты все видел, все слышал, а за меня слова не сказал, — напомнил я. — Только то и спасает тебя, что против ты тоже говорить не стал. Не то был бы уже не недругом, а предателем. И что тогда — сам догадайся.

— Да не мог я, княже! — воскликнул Став. — Курнява — родич мне! Он мне всегда поддерживал! Без него я б ни в воеводы не вышел, ни в тысяцкие! Не могу я против него!

— А против меня, значит, можешь? — давил я.

— Так я ж не против, сам сказал, — Тысяцкий растерялся.

А я в этот момент понял: Став — не самостоятельная фигура. Не любит он самостоятельные ходы делать. Его вот такие, как Курнява, по доске перемещают. Или такие, как мой тесть. Или я сам.

Это следовало обдумать.

— Ладно, — сказал я. — Нет меж нами розни, воевода. Я и сам бы, может, промолчал, если бы пришлось против брата говорить.

Неправда. Не стал бы я ничего говорить против Медвежонка. Прав, не прав, какая разница? Потом, наедине или среди своих, я бы ему ввалил, если виноват. Но вот так, на людях, — никогда. Уж этому-то меня этот мир научил.

— Ты скажи, Став, что ради тебя виру с него возьму малую: еще двадцать пудов. Сам понимаешь: мне людей кормить надо. А лошадки мои эти двадцать пудов за день скушают. А если в походе, так и все сорок.

— Да понимаю я, — с облегчением проговорил Став. — И с боярами я тож поговорю. Поясню, что нельзя так с князем.

И я его отпустил. Но для себя решил: теперь придется все под контролем держать. И бояр этих, и самого Става и вообще все, что можно. Потому что с такими подданными я и не узнаю, когда враг к городу подберется.

Да не удивлюсь даже, если они и ворота ему откроют. Ворота, которые, между прочим, мои холопы ладили.

Князь Елдеты и его племянник князь Лемеэлис сидели за столом вдвоем. Всех, включая и княжича Вестеке, выставили вон. Сей разговор — только для двух пар ушей.

— … Я бы никогда — на родную кровь! — негромко, но пылко воскликнул племянник. — Это все Пцемысл! Хочет, чтоб мы меж собой разодрались, а он земли наши приберет. Веришь, нет?

— Верю, — Елдеты глядел в глаза племянника и взгляд его был тверд, как и голос.

Потому что Елдеты был твердо уверен: врет племянничек.

Но раз приперся, да еще и с дарами сейчас, когда и дороги еще толком не просохли, то значит надо что-то племяшу. Очень надо.

— Я Свенделу строго наказал: людей твоих не трогать, земли не грабить, — продолжал врать племяш. — Только избавить тебя от гнета норманского. Сердце у меня болит, что родня моя под коленом норманским оказалась, а град этот словенский, Плесков, что они прибрали, промыслы наши рыбные грабит.

Сказал — и лицо такое честное-честное.

Молод князь Лемеэлис. Щеки румяные, губы пухлые, бородка белесая, редкая. Однако многое уже сделать успел. С родней особенно. Значительно меньше стало у него родни.

Однако княжество у него сильное, потому что в нужном месте расположено: одной стороной к морю выходит, а другой — к тому самому озеру, о котором речь. Только сторона та — неудобная. Берега топкие, да и сама рыбка больше на другой стороне ходит.

Будь на то воля Елдеты, он бы прямо сейчас горло подлого племяша ножом перехватил. Очень хочется.

Но избавиться от новоявленного плесковского князя Елдеты хочется намного больше.

Лемеэлис между тем продолжал точить пустые слова: о родне, о дружбе своего отца и Елдеты, о том, что хорошо бы и у них с Вестеке так было, они ж братья…

«Ну, ну, — подумал Елдеты. — Лучше змею за пазуху сунуть, чем сына к тебе в братья».

Но молчал и терпеливо ждал, когда племяш перейдет к делу. И тот, видя, что не берет его славословие дядю, наконец перешел к сути.

— Плесков надо сжечь! — заявил он решительно. — А все, что его меж нами поделить!

— Меж нами — это меж кем? — уточнил Елдеты.

— Союз у нас будет, — сказал племяш. — С племенами латгальскими, что на юге.

— А им зачем? — спросил Елдеты.

Хотя знал, зачем. Латгалы храбры и многочисленны. И всем надо кушать.

Племяш снова начал врать. И Елдеты уличать опять не стал. Зачем? Если твои враги подерутся, этого уже достаточно.

И даже с учетом вранья союзное войско ожидалось изрядное. Вполне может с норманским конунгом потягаться. И кто бы кого не изничтожил, Елдеты все в радость.

Но влезать в эту бойню он не станет. Однако кое-о-чем племяннику стоит напомнить. Чтобы подготовился лучше.

— Норманы эти — не совсем норманы, — сказал он. — Конунг этот по-словенски говорит так, что может и сам из словен. И варяги его своим считают, и на дочери князя Трувора женат. Известно ли тебе это?

— Знаем, — Племяш скривил пухлые губы. — Варяги эти — еще хуже норманов. Те пограбят и уйдут, а варяги здесь сидят. И князь их главный, Рюрик, с дружиной своей, которую у нас руси зовут, самый зловредный. Что Полоцк, что Изборск сейчас с его рук едят. Одна радость: Рюрик больше на юг глядит и до Плескова ему дела нет. Не станет города, мстить не будет. А то и порадуется. Новгород ему данью кланяется. А Новгород и Плесков, сам знаешь.

— Знаю, — кивнул Елдеты. — С Новгородом никто не дружен. Жадны очень. Но то Рюрик, а то Трувор. Он непременно зятю на подмогу придет.

— Не успеет, — уверенно заявил Лемеэлис.

— Зря так думаешь, — заметил Елдеты. — У Плескова стены новые нынче. А если на те стены норманы встанут, их не то, что быстро, вообще не взять будет.

— Силу норманов не преувеличивай, — отмахнулся племяш. — Половина их еще осенью домой ушла, а это лучшая половина. Остались худшие да сам конунг.

«Угу, — подумал Елдеты. — То-то они брата твоей жены так пощипали, что еле ноги унес».

— Еще рать плесковская, — напомнил Елдеты. — Вместе они вашему войску немногим уступят.

— Не вам, а нам, — поправил Лемеэлис. — Нет, нет! — замотал он кудрявой головой. — Не возражай! Дружина твоя пусть с тобой останется. Нам от тебя другая помощь требуется.

— Какая же?

Наконец-то до настоящего дела дошло.

— У тебя ведь свои люди в Плескове есть?

— Есть, — подтвердил Елдеты.

— Надо, чтоб они нам ворота открыли, — деловито сказал племяш. — Правду ты сказал о новых стенах Плескова. Крепки они. Много людей положим, пока возьмем.

Это «пока» Елдеты насмешило. Но виду он не показал.

— Ворота эти не одни плесковичи стерегут, но и люди конунга. Легко не будет.

— Будет как раз легко! — оживился племяш. — Не будет там людей конунга. Все они из Плескова уйдут.

— С чего вдруг?

— Уйдут и все, — уклонился от ответа племяш. — Не о том думай. Есть вещи поважнее.

— Верно говоришь, — согласился Елдеты. — Есть. Например, что я получу взамен?

— А тебе мало того, что норманы уйдут? — продемонстрировал удивление Лемеэлис.

— А они уйдут? С чего бы?

— А с того, что не станет Плескова и возвращаться им некуда будет.

— Не станет?

— Мы его сожжем, — пояснил племяш. — А людей, что останутся, полоном заберем. Нет города, нет людей — и норманам тут больше делать нечего! И ты снова самовластно править станешь, как прежде.

«Не будет, как прежде, — сокрушенно подумал Елдеты. — Мертвых не вернешь».

— Доля, — сказал он Лемеэлису. — Пятая часть от всего, что вы в Плескове возьмете.

— Доля тем, кто сражаться будет, — возразил племяш. — Ты же не хочешь.

— Не хочу, — согласился Елдеты. — Но все, кто под стенами не ляжет от того, что им ворота откроют, они все как мои.

Доля от казны норманского конунга, что в Плескове хранится, позволит Елдеты вновь стать сильным.

— Уговорил, — сказал племяш. — Будь по-твоему.

Опять соврал. Елдеты видел, когда племяш врет. Он ушлый, но молодой. Еще не научился.

— Тогда договорились, — подтвердил Елдеты. — Назначь время, когда мы все, — он подчеркнул это «все», — встретимся и клятвы перед богами принесем. Все принесем. И ты. И союзники твои.

Не понравилось. Точно, обмануть хотел. Может, предупредить этого варяжского нормана?

Елдеты задумался: кто ему более ненавистен? Нет, норман — это норман. А Лемеэлис — родня все же.

— И еще совет: поторопитесь, — сказал он. — Когда в Плесков вернутся те даны, что домой ушли, делить уже нечего будет.