Глава двадцатая

Дела княжьи

Зима вышла спокойной. Никаких великих битв и сопутствующих им потерь. Богатства наши прирастали, но не от добычи. От налоговых сборов, от платы за охрану и прочих мирных доходов. Прирастали и расходовались, потому что стройка не прекращалась ни на день. И почти каждый день дела требовали моего личного присутствия, потому идея сгонять по свежему снегу на юг, так и осталась идеей.

Из хорошего: мой сын благополучно миновал первые критические месяцы, и радовал родителей здоровьем. Молока ему хватало. Правда, не материнского. Как оказалось, у здешних правительниц личное вскармливание не принято. На то кормилицы есть. Заря, едва оправившись от родоы, немедленно включилась в деловую деятельность. А чуть позже и тренировки возобновила. С сыном тетешкалась не когда нужда, а когда хотелось. А хотелось часто. Потому что детеныш знал, кто его настоящая мама. Так что нянька просто ходила следом за княгиней, забирая малыша, когда требовалось.

Бывали и гости.

Например, по последнему снегу ненадолго заглянул Трувор: поглядеть на внука и, как водится, и раздать подарки всем причастным.

С ним приехал и его сын от наложницы Въиск. Шесть лет парню. Почти воин. А раз в род принят, то полноценный сын со всеми сопутствующими правами.

Рагнвельду моему — дядька. Летом, сказал тесть, дядьку этого отдадут на воспитание князю Ольбарду. Так тут принято. Чтоб родители не разбаловали. Как по мне: глупость. Это у Тровора-то забалуешь? Ага, три раза.

Пообщался папаша и со своим старшим. Это было забавно. Вот кто настоящий дядька моему Рагнвальду, по-здешнему, вуй, так это Вильд. Плюс полтора пуда к чувству собственной важности. И эта важность изливалась на Трувора потоком.

Князь изборский делал вид, что так и надо, прятал улыбку в вислых усах и общался с сыном как с владыкой сопредельного княжества. Впрочем, уже на второй день Вильд важничать с родителем перестал и переключился на единокровного братца.

Я примерно понимал, откуда это взялось. Похожее у молодых отцов бывает. А для здешнего дитяти, по здешним же обычаям, брат матери едва ли не важнее родного папы. И так у многих. Для Свартхевди, например, мои дети для него едва ли не важнее собственных.

Что-то в этом обычае есть такое… Генетически исконное. Папой здесь в принципе кто угодно может быть, а не только тот, кто официально папой числится. Особенно с учетом здешней склонности улучшения этого самого генофонда за счет проезжего молодца. Вон варяги мои кирьяльских девок без счета окучили. При полном одобрении их пап, мужей и даже женихов. У родовичей невинность не в почете. И даже беременность невесты является не минусом, а плюсом. Значит не бесплодна будущая жена, хорошо же.

А вот мама — это мама. Тут уж точно родная кровь.

Радость от общения с новорожденным сыном и его мамой несколько подпортило то, что глядя на крошечного Мудрого Правителя, я вспоминал о Гудрун и наших детишках. И о Хельгу. И осознавал, сколько радости я потерял от того, что они растут без меня. Нет, следующей осенью Хельгу я точно заберу. Сначала сам займусь пацаном, а потом, может все-таки последую обычаю и передам сына кому-нибудь из здешних славных родичей. Тому же Трувору, например. Было у меня ощущение, что здесь у моих отпрысков перспектива получше, чем на Селунде. Без Рагнара остров уже не тот. Тем более, что сыновья сейчас Англию делят. Не до малой родины им.

Но не буду торопиться с выводами. Послушаю новости, которые привезет Медвежонок.

В общем, зима прошла без эксцессов. Никто не погиб. Припасов хватило, хотя в ларях с зерном кое-где уже проглядывало дно. Хирд мой, вернее, дружина, пополнилась прошедшими отбор плесковичами. Отбирали мои хольды, не я, но я им доверял. В любом случае новичков брали на испытательный срок, без права на долю в добыче. Здесь таких называли новиками.

Весна пришла внезапно и довольно рано. К равноденствию снег быстренько растаял, превратив дороги в болота.

Это стоило отпраздновать. Весну, в смысле, а не грязь. И мы это сделали. Провели полный пакет обрядов. Даже я поучаствовал как князь. И получил замечание от Зари, что до сих пор нет у нас подобающего статусу Перунова идола. Интересное заявление от крещеной отцом Бернаром женщины. А по мне нет и нет. Тора размером с дозорную башню у нас тоже имеется. Я культами не занимаюсь и от местных богов стараюсь держаться подальше. В тереме стоят какие-то фигурки, но я даже толком не знаю какие. Кому надо, пусть кланяются. И отцу Бернару проповедовать я тоже не мешаю. Тем более что историй он знает множество и народ их охотно слушает. Но верит примерно так же, как в превращение Одина в птицу и обратно. Когда-то — возможно, сейчас — навряд ли.

А весна тем временем набирала мощь. Дороги стремительно сохли. Лед на водоемах практически сошел и жизнь кипела, как вода на перекатах. Смерды готовились к севу, купцы — к дороге. Им время высокой воды упускать никак нельзя. Шел масштабный лов рыбы на большем и малом озерах. Что интересно: конкурентов у плесковичей там пока не наблюдалось. Возможно дело в том, что я отправил туда трофейную снекку с экипажем из тридцати бойцов. Зимой судну устроили капитальный ремонт, заменив киль, штевень и часть обшивки, заново прошпаклевали, осмолили и переименовали в Гринду. Ходкостью она, конечно, уступала драккарам, четыре пары весел — не полторы дюжины, зато таскать ее через пороги было намного проще. В дальнейшем я собирался использовать ее как торговое судно, а пока пусть попатрулирует.

Были и проблемы, как же без этого.

Плесковские граждане выразили недовольство моим правлением. Сразу после праздников ко мне заявилось двое плесковских бояр и выкатили претензии. Мол, я им бизнес порушил, массово и недешево скупал кузнечную продукцию, игнорируя интересы Плескова. Вернее, его доселе самостийно правящей верхушки.

Мне поставили на вид нарушение устоев, обычаев и мирового правопорядка в целом. Как это так: скупать изделия, которые эти щуки средневекового бизнеса испокон покупали сами? Да еще в благодатное время осени и весны, когда у них не было конкурентов? Все же хорошо шло, а тут я со своими антидемпинговыми ценами. Осенью я уже оставил почтенных бояр без спекулятивной базы, но зиму они как-то вытянули за счет старых запасов. А тут и весной, выходит, городские кузнецы на меня трудятся? Этак летом уважаемым людям и торговать будет нечем? Катастрофа, понимаешь. Вся экономика города рухнет, а честный люд с голоду пухнуть начнет.

Я внимательно оглядел будущих голодающих. Оба если и пухли, то точно не с голоду. Пузатенькие такие. Сразу видно: уважаемые люди.

Я вежливо осведомился, с кем именно эти уважаемые торгуют?

Оказалось, что один — с Новгородом, второй — с некими латгалами, которых мой тесть в свое время охарактеризовал как недружественное нам племя. Вернее, несколько племен.

Ну да я и сам об этом догадался, когда оказалось, что в союзе, который покушался на плесковские рыбные ресурсы, латгалы тоже присутствовали, хотя формально их территории значительно южнее.

— То есть, — поинтересовался я, — ты, Курнява, снабжаешь железом тех, кто ворует вашу рыбку?

Нет, ни в коем случае, возразил патриот города Плескова.

Но «нет» его относилось не к снабжению конкурентов, а к тому, что конкуренты — не его. Он же в рыботорговле не участвует. Отчего ж у него должна об этом голова болеть?

Логично, согласился я. Голова у тебя, уважаемый, вообще болеть не будет. Когда я ее отрежу. Знаешь, как это просто? Вжик — и она уже отдельно от твоего тучного тулова. Короче, своей княжеской волей я тебе, Курнява, торговать с латгалами запрещаю.

Нет, ну что за фигня, в самом деле? Одной рукой мы их на свою территорию не пущаем, а другой снабжаем стратегическими запасами?

Это в том времени, откуда я пришел, такое нормально. Кому война, а кому — чисто бизнес. Но здесь — нефиг. Узнаю, накажу. Причем радикально. Усекновением.

— А что же мне делать? — воскликнул Курнява.

— С эстами можешь торговать, — предложил я. — С Елдеты.

— Так с ним же Говен торгует!

— Ну тогда в Смоленск иди, — посоветовал я. — Тамошний владыка Бирнир тебе позволит, если скажешь, что со мной знаком.

— Так там за волок сколько берут! И железо, дешевое оно в Смоленске. А наше — особенно.

— Ну не знаю, — развел я руками. — Может тогда тебе другим чем-нибудь торговать? Тем более, что кузнецов дальше обдирать я не дам. Это понятно?

Покивали мрачно. Спорить со мной не рискнули. Оно и впрямь нетрудно: вжик — и голова больше не болит. И не заболит. Никогда.

Надо бы самих кузнецов проведать и предупредить. Эти местные шишки вполне могут на них наехать. Если еще не.

Гагару к ним отправлю. Он, если что, кому угодно седло поправит.

Гагара, однако, задание делегировал Келю Длинному, потому что, как выяснилось, они со Стригой провели расследование и выяснили, что мои честные данники и рядники плесковичи нас нажухали. Недодали положенное по договору, причем прилично. Особенно зерном. А зерно нам сейчас очень даже пригодится. Потом травка подрастет молодая, а пока мы живем исключительно за счет запасов.

— Возьми десяток хускарлов и поехали к Ставу, — сказал я. — Он нас сюда заманил, меу и ответ.

Когда двигали городскую стену, Став своего не упустил. И чужого тоже. Двор у тысяцкого теперь размером с княжий. Только вместо высокой стены простой забор из вкопанных стволов.

Став был дома. Творил расправу: лично охаживал кнутом холопа. Тот, как выяснилось, не уследил, и на посадском складе тысяцкого часть запасенной рыбки подтопило вешними водами. Спасти удалось не все. Обидно, однако.

— Обидно, — согласился я. — А уж мне как обидно, когда мое зерно кто-то схитил. Вот у гридней моих нурманских уже и железо приготовлено: жечь-рвать причастных, чтобы виновных установить.

Став побледнел. Вспомнил, что выполнение договора — это его сфера ответственности, причем личная.

— Я узнаю! — воскликнул он пылко. И сразу: — Давай я тебе прямо сейчас недоимку рыбой отдам. А с виновных после сам взыщу!

— Не пойдет, — отказался я. — Кони — не свиньи. Рыбу есть не станут. Падут. А если такое случится… Знаешь, друже, сколько наши боевые кони стоят?

Став знал.

— Пошли, — заявил он решительно. — Сварог мне видок: все вернем, что недодано, а виновных тебе отдам.

И мы пошли.

Пегобородый муж, которому город Плесков доверил расчеты, бесстрашно заявил, что у него с нами все ровно. Вот сколько должны были нам отпустить, вот сколько отпустили, вот расчетные доски, вернее, их половинки на которых резами указано, сколько и чего моими людьми получено.

Сравнили с деревянными «документами», которые имелись у Гагары. Все совпало.

Став вздохнул облегченно. Зря. Все только начиналось.

— Это по головному ряду, — сказал Гагара. — А за работу?

Точно. Мы наших холопов-строителей в аренду сдавали? Сдавали. И частным лицам — по предоплате, и городу — в кредит. На строительство стен, на уборку улиц, на…

Уже не важно. Важно: по расчетам Гагары нам недодано порядка трехсот пудов зерна разных видов: ржи, ячменя, овса. А это, считай, трехдневный рацион моих бойцов и лошадок.

— А это уже не я! — тут же заявил ответственный муж. — Об этом не со мной рядились.

— Не с тобой? А с кем? — рявнул Став.

— Так с Курнявой! — сдал боярина городской ключник. — Ему старшина доверила, ему и ответ.

Наш пострел везде поспел.

Я поглядел на Гагару:

— Знаешь такого?

Гагара Курняву не знал. Зато его знал я. Как раз сегодня пообщались.

— Став, он верно говорит? — уточнил я у тысяцкого.

— Пошли! — буркнул Став.

И уже по дороге добавил:

— Ты, княже, с Курнявой не лютуй, прошу. Он родня мне. Племянник младшего брата тещи водимой жены. Я с ним сам поговорю.

— Родня — это важно, — согласился я. — Только учти, воевода: я с собственного брата спрошу, если решу, что он на добро хирда покусится. Не забыл, кто мой брат?

Став не забыл.

А я не стал уточнять, что в определенном смысле у нас с Медвежонком все общее, кроме жен. Да и то, пока второй жив. Так что покуситься на общее имущество он не мог в принципе.

Курняву мы застали за трапезой.

Надо же, уже обед.

Нам он был не рад. Особенно после недавнего обещания вылечить от головной боли.

Однако как вежливый человек, боярин немедленно пригласил нас за стол, а когда получил отказ, несколько напрягся. Даже жрать перестал.

Став обозначил претензию.

Курнява развел руками, сообщил: да, должны. Но — никак.

— То зерно, которым вам заплатить было обещано, нет его! Потому что оно — от латгалов. Меной на наше железо шло. Нет железа — не зерна! — и добавил со злорадной ухмылочкой: — Ты, князь, нас железа лишил, так что это уже не города заковыка, и не моя тоже, а твоя собственная. Будет железо, будет и зерно.

Став растерялся. Больно ловко его родич оправдание выстроил. Железная логика. Любят они это, купчики здешние: больной головы на здоровую. Похоже, успел забыть, как я мигрень лечу.

— Торнюр, Вилмар, выньте боярина из-за стола и сломайте ему нос для начала.

Свеи приказ выполнили в точности.

Выдернули, врезали раза три по сопатке.

Произошло это настолько быстро, что ни челядь, ни даже Став ни возмутиться, не запротестовать не успели.

Последний, правда, пробасил возмущенно, что не по обычаю так, но вмешаться не рискнул. Другие нурманы, пришедшие со мной, скалились так предвкушающе, что спорить совсем не хотелось. Они за своих лошадок не то что просто прибить, кишки вынуть и к столбу прибить могли. А словенский хирдманыи уже знали достаточно, чтобы уловить суть происходящего.

В дом со двора сунулись двое с топорами, но сразу затормозили, сообразив, с кем будут иметь дело.

Став немедленно встал между людьми боярина и моими. Храбрец он, все-таки, воевода плесковский. Или работа воеводы поумнеть заставила?

— Ты, Курнява, главного не понял, — произнес я, вплотную приблизившись к хитропопому боярину. — Твои сложности — это твои сложности. А мои сложности, они тоже твои! — Я щелкнул боярина по свернутому носу.

Курнява заскулил и затрепыхался в крепких руках братьев Варгдропи. Всю его самоуверенность сдуло, как порывом ветра сдувает с дерьма золотистых мух.

— Ты меня понял, Курнява, или мне повторить?

— П-понял. Ить!

Это один из братьев сунул ему кулачищем поддых.

— Правильно говорить: понял, господин! — пояснил свей.

— Понял, господин, — прогнусавил боярин, отдышавшись.

— Что ты понял?

— Будет зерно. Все отдам.

Надо же, какой сообразительный.

— Не будет, а сейчас будет, — наставительно произнес я.

— Сейчас будет, господин.

Вот теперь правильно.

— Видишь, как все хорошо вышло? — Я повернулся к Ставу. — И не убили никого и даже пытать не понадобилось. — И, братьям: — Поставьте ему нос обратно.

Боярин взвыл.

Это Торнюр ухватил свернутый орган обоняния и вернул в природой определенное положение. Делов-то.

Зернохранилище боярина оказалось не в городе, а в посаде. Пока мы туда шли, за нами увязалась толпа горожан. Кто-то из боярской дворни успел поведать им, в чем причина событий. Кто-то недружественный. Как потом выяснилось, его версия была такая: нурманам обещали заплатить с урожая, а они требует сейчас, в голодное весеннее время.

— Понятно, почему городу мои холопы потребовались, — сказал я Ставу. — Богато живут твои соплеменники. Светлый день, а они не работают.

Воевода не ответил. Какой-то он напряженный. За нас беспокоится? Или за своих?

Когда мы вышли за ворота, нашими холопами сделанные, кстати, толпа немного подросла. И шуметь стала громче и агрессивнее. Я чувствовал: еще немного и они поверят в себя настолько, что бросятся освобождать Курняву.

— Стой, — скомандовал я, когда мы оказались рядом с чьими-то перевернутыми санями, брошенными у изгороди.

Нас немедленно окружили. Частично, потому что позади забор.

— Полезут — этого первым, — громко сказал я своим по-словенски, показав на Курняву.

— Князь, не надо! — Став попытался заслонить меня от толпы.

Не получилось.

Потому что я вспрыгнул на сани.

— Я ваш князь! — зарычал я, перекрыв шум толпы. — Кто-то недоволен? Я готов слушать! И не здесь, а где положено! Хотите, выборных назначайте, хотите вече собирайте! Слушать готов, убивать не хочу. Я ваш князь! Мне вас не бить, а беречь положено!

— Хорошо бережение! — заорал кто-то. — Лучшим людям нашим кровь пускать!

Все заорали разом. Придвинулись немного. Мои хускарлы разом обнажили клинки. Все, включая Торнюра, державшего Курняву за ворот рубахи.

Боярина трясло. И одет не по погоде (как сидел за столом, так и вытащили), и страшно очень. Кто-кто, а он мое распоряжение слышал отчетливо.

Толпа подалась назад. Не так уж она была велика: около сотни. И те, кто впереди, очень не хотели попасть под раздачу.

Я выдернул из ножен Слезу. Вдоводел оставил в тереме. Не на войну же шел, а вопросы снабжения решать.

Я поднял левую руку ладонью к толпе, требуя тишины.

И она наступила.

— Слушайте меня, люди плесковские! — Я поднял Слезу повыше. — Вот этот меч мне подарил князь Рюрик! Крови этот клинок пролил больше, чем наберется во всех вас! Кто забыл, напомню: мы — люди Севера! У нас так: кто прошел против своего конунга, умирает долго и страшно! Но мои воины не зря называют добрым! Я не стану мучить бунтовщиков. Мои воины убьют их быстро! Те, кто верен мне, своему князю, сейчас пойдут по домам! Остальные бунтовшики и потому умрут! Ну!

Толпа осталась на месте.

Что нам теперь, рубить всех? Вот делать мне больше нечего, как число своих данников сокращать.

— Став! — рявкнул я. — Видно я плохо говорю по-словенски! Объясни, воевода, этим горлопанам, что я сказал!

— А ну разошлись! — заорал Став, чей голос был, пожалуй, погромче моего. — Бегите, дурни! Сейчас нурманы всех вас поубивают! Курнява! Чего молчишь? Тебя ж первого зарежут!

— Уходите, люди добрые! — гнусаво завопил Курнява. — Всех убьют звери-нурманы!

— За «зверей» с тебя вира, боярин, — сказал я, спрыгивая с саней, потому что предложение сработало. Рассосалась толпа. Осталось человек десять, но те держались на приличной дистанции.

Вот и ладушки.

Подворье боярина на посаде оказалось раза в четыре обширней, чем в городе. И во столько же раз грязнее.

Челядь боярская сбилась в кучу у крыльца.

— Зерно, — напомнил я боярину.

Тот с великой неохотой, но поманил какого-то мужика и отдал распоряжение.

Зерно. Рожь. И его тут не одна тонна.

Здоровенная ямища выкопанная прямо в земле. А уже над ней выстроен сараишко примерно пять на пять метров.

Интересно, какие площади можно засеять тем, что останется?

Понятия не имею. Я не агроном. Вот сколько такого зерна требуется для того, чтобы прокормить две сотни воев, я знаю. И что рожь — тоже хорошо. Она подороже овса, а в зачет пойдет по общему весу. Еще двадцать пудов накину «за обиду». Обещал же. А словно надо держать.