Крамп поставил кружку.

— Про озеро говорят правду, она хуже всяких легенд, — сказал он. — Там, под водой, город стоит.

— Как это?

— Сент-Томас. — Он показал рукой на север. — Мормонское поселение, старое, с прошлого века. Люди там жили, сады растили, школа стояла, почта. А когда плотину построили и вода стала подниматься, город затопили. Жителей выселили, заплатили за землю, дома кто разобрал, кто бросил. — Он помолчал. — Последний мужик уехал оттуда на лодке в тридцать восьмом. Ночью, при луне, а вода уже в дверях стояла. Он потом свой дом сам поджег, чтоб не смотреть, как тот тонет.

— И город до сих пор там?

— Под водой. Футов на пятьдесят, а то и глубже. — Крамп встал и понес кружки в раковину. — Когда уровень падает, в засушливые годы, показываются фундаменты. Я видел раз, в шестидесятых. Улицы, а там ступеньки. Ракушками покрыты и какой-то мутью подводной.

Он вымыл кружки и поставил на полотенце.

— Так что призраков тут хватает, агент, — сказал он от двери. — Только не по чердакам. Тут все под водой и под бетоном, все настоящее.

— Крамп.

— Да?

— Вы Ван Дорна знаете?

Он остановился в дверях. Лицо изменилось, не то чтобы он закрылся, но насторожился.

— Гарри знаю сорок лет, — сказал он.

— Что это за человек?

Крамп подумал.

— Строгий, — сказал он наконец. — Справедливый по-своему. Работу знал лучше всех, кто тут ходил. Его в тридцатые прозвали Стальным, это вам не шутки.

— За характер?

— И за это тоже. — Он взялся за ручку двери. — А больше за то, что он ногу под бетоном оставил и через три недели вышел на работу. Хромой, на костылях, но вышел. Тут такое хорошо помнят.

— Как это случилось?

— Опалубка сошла, — сказал Крамп. — В тридцать пятом, летом. Придавило ему ступню между щитом и балкой. Кости всмятку. Врачи хотели резать, он не дал. — Крамп открыл дверь, в комнату вошел прохладный ночной воздух пустыни. — С тех пор в особом ботинке. Ему их шьют на заказ, в Лос-Анджелесе, я знаю, потому что посылки приходили на почту, а почта у нас одна.

Он вышел на крыльцо.

— Кофе в шкафу над плитой, — сказал он. — Спокойной ночи, агент.

Я постоял на крыльце, пока не стихли его шаги.

Над городком стояло небо, какого не бывает над Вашингтоном. Черное, с такой плотностью звезд, что различались не отдельные точки, а полосы.

С востока, от плотины, слышался гул. Здесь, в семи милях, он делался почти неслышным. Но, если постоять и не двигаться, ощущался все равно, словно работающий мотор в соседней комнате.

Я вернулся в дом, достал слепок из газеты и поставил на комод под лампу.

Одиннадцать и три четверти дюйма. Внешний край глубже внутреннего на четверть дюйма.

Потом позвонил Николь. В Вашингтоне стояла половина второго ночи, она сняла трубку после первого гудка.

Утром я приехал на плотину к восьми.

Солнце уже поднялось над аризонской стеной, белый бетон бил в глаза так, что пришлось щуриться. Воздух стоял чистый и прохладный, градусов пятьдесят пять, но чувствовалось, как он греется с каждой минутой.

По гребню шло шоссе. По нему уже ползли машины.

Грузовики, легковые с калифорнийскими номерами, туристский автобус. Люди останавливались у парапета, фотографировали, перегибались через ограждение и смотрели вниз, на глубину в восемьсот футов.

У невадского портала стояли две бронзовые фигуры на постаменте, крылатые, футов тридцати высотой, с поднятыми вверх руками, черные от патины. Перед ними в мощении лежал бронзовый круг с картой звездного неба.

Я остановился и посмотрел, что это. Мимо шел Осгуд с папкой.

— Терраццо с картой неба, — сказал он, проследив мой взгляд. — Скульптор придумал. Положил на пол расположение звезд на день, когда плотину открывали, тридцатое сентября тридцать пятого. Говорил, что через тысячи лет, когда никаких записей не останется, по этой карте можно будет вычислить дату с точностью до дня.

— Он рассчитывал на тысячи лет?

— Тут все мыслили такими категориями, — ответил Осгуд. — Такое было время.

Кабинет Ван Дорна помещался в административном корпусе, на верхнем этаже, в торце.

Секретарши у него не было, все-таки он просто консультант, а не штатный начальник. Дверь стояла приоткрытой. Я постучал о косяк.

— Входите, — сказал голос изнутри.

Комната оказалась угловой, с двумя окнами, оба выходили на восток и на север, на водохранилище.

Вид открывался такой, что я задержался в дверях.

Озеро Мид лежало внизу и уходило вдаль между рыжими хребтами, синее, гладкое, огромное, с бухтами и заливами, вдающимися в пустыню. По берегам шла широкая белая полоса, футов в сто, известковый налет, оставленный водой раньше. За озером до горизонта тянулись слоистые горы, красные и серые, с плоскими вершинами.

Ван Дорн сидел за столом спиной к окнам. Тяжелый, дубовый стол тридцатых годов.

На нем стояли лампа с зеленым абажуром, письменный прибор, пепельница и стопка бумаг под пресс-папье.

По стенам висели фотографии в рамах. Я успел разглядеть их, пока шел к столу.

Котлован, черный и голый, с людьми-муравьями внизу. Бетонные блоки, стоящие столбами разной высоты, как срезанный город.

Эстакада с бадьей на тросах над пропастью. Групповой снимок инженеров в белых рубашках и шляпах, у всех рукава закатаны. Церемония открытия, трибуна, флаги, толпа.

— Садитесь, агент. — Ван Дорн указал на кресло. — Я так и думал, что вы придете сегодня. Вчера у вас был долгий день.

— Вы следите за моим расписанием?

— Я слежу за всем, что происходит на этом объекте, сорок один год подряд. — Он произнес это без вызова, просто констатировал факт. — Привычка. Кофе?

— Не откажусь.

Он поднялся.

Делал он это тяжело и не сразу. Сначала подтянул под себя левую ногу, оперся ладонями о подлокотники, потом взял трость и встал, перенося вес на левую. Правая нога пошла следом, прямая, почти не сгибаясь в голеностопе.

Пока он шел, я рассмотрел ботинок.

Черная кожа, шнуровка до середины голени, десять пар люверсов. Подошва цельная, литая, утолщенная примерно вдвое против обычной, без выраженного каблука.

Единая плоскость от пятки до носка. Носок широкий, почти прямо срезанный.

Работа дорогая и штучная. Такие не покупают в магазине.

Он прошел к столику с кофейником, сделав четыре шага. Шел, вынося правую ногу полукругом наружу и опираясь на трость в левой руке. При каждом шаге вес ложился на внешний край правой стопы.

Одиннадцать и три четверти дюйма.

Когда он обернулся, я уже смотрел на фотографии.

— Который тут вы? — спросил я, кивнув на групповой снимок.

Ван Дорн налил кофе в две чашки, поставил на поднос, взял поднос левой рукой и вернулся, опираясь на трость правой.

— Третий слева, — сказал он, ставя поднос. — Тридцать четвертый год, мне тридцать один. Волос побольше, ума поменьше.

Он сел, на лице у него на секунду проступило выражение внезапной боли, которую он давно научился скрывать.

— Спрашивайте, агент, — сказал Ван Дорн. — Только сперва позвольте старику сделать одно замечание.

— Слушаю.

— Вы вчера полтора часа провели в нижней потерне, потом ездили в Боулдер-Сити, в морг, затем спускались в каньон и что-то делали в палатке. — Он размешал сахар. — Из этого следует, что версия администрации вас не устроила. Иначе вы бы уже писали отчет.

— Из этого следует, что я работаю.

— Хорошо сказано. — Он отпил. — Я в вашем возрасте отвечал так же.

Мы помолчали.

— Расскажите про стройку, — попросил я.

Ван Дорн поднял бровь.

— Зачем вам это?

— Мне нужно понимать объект. Я осматриваю место происшествия внутри сооружения, устройства которого не знаю.

— Разумно. — Он поставил чашку. — Хорошо. Тогда слушайте.

И заговорил.

Причем делал это не как экскурсовод, а как человек, объясняющий чертеж.

— Первое, что надо понять про эту плотину, — сказал он, — это то, что она стоит не за счет прочности бетона, а из-за специфичной формы. У нее арочно-гравитационная форма. Дуга обращена выпуклостью к воде. Давление озера, а это шесть с половиной миллионов акро-футов, при полном заполнении, арка передает на скальные стены каньона. Не удерживает массой, а перекладывает на камень. Гравитационная часть в толщине у основания, шестьсот шестьдесят футов. Внизу плотина намного толще, чем посередине.

— Это три с четвертью миллиона кубических ярдов бетона.

— Именно. Вот здесь начинается настоящая инженерия, а не просто арифметика. — Ван Дорн подался вперед. — Когда бетон затвердевает, то выделяет тепло. Цемент вступает в экзотермическую реакцию с водой. В маленькой конструкции тепло уходит наружу, никто про него не думает. А в массивной плотине тепло никуда не уходит. Массив разогревается изнутри.

— Насколько сильно?

— Расчеты показали, что если залить эту плотину монолитом, температура внутри поднялась бы градусов на сорок по Фаренгейту сверх начальной, а остывала бы такая масса, по нашим прикидкам, сто двадцать пять лет. — Он поднял палец. — Остывая, бетон сжимается. Значит, снаружи он уже застыл и держит форму, а внутри еще горячий и потом усядется. Возникают напряжения. Возникают трещины. Плотина расползлась бы сама по себе, без всякой воды.

— И как вы решили эту проблему?

— Двумя способами сразу. — Ван Дорн отставил чашку и стал показывать руками. — Первое, лили не монолитом, а отдельными столбами. Блоками. Квадратными в плане, размером от двадцати пяти до шестидесяти футов по стороне, каждый заливали слоями по пять футов. Слой схватывается, набирает прочность, отдает тепло. Потом заливают следующий. Получается плотина из двухсот пятнадцати отдельных столбов разной высоты. Со стороны в тридцать четвертом это выглядело как разрушенный город.

— А между столбами?

— Швы. Вертикальные, с зубчатыми шпонками, чтоб блоки не могли сдвинуться относительно друг друга. — Он сложил пальцы обеих рук в замок. — Вот так, зубец в зубец.

— Значит, плотина состоит из отдельных кусков?

— Стояла бы, если б мы на этом остановились. — Ван Дорн усмехнулся. — Второе, это охлаждение. В каждый слой при укладке закладывали решетку из стальных труб диаметром в дюйм. Шаг между трубами примерно шесть футов. По трубам гнали воду. Сначала речную, потом, когда потребовалось быстрее, от холодильной станции, что стояла ниже по течению. Аммиачная установка, миллион фунтов льда в сутки по производительности. Вода шла в трубы при температуре около сорока градусов.

— Сколько всего труб получилось?

— Пятьсот восемьдесят две мили, — сказал Ван Дорн. — Внутри этого бетона проложено пятьсот восемьдесят две мили однодюймовой стальной трубы. Больше, чем отсюда до Сан-Франциско.

— Их потом вынули?

— Их нельзя вынуть. — Он покачал головой. — Когда блок остывал до расчетной температуры, трубы отсекали и заполняли цементным раствором под давлением. Они навсегда остались внутри, залитые цементом. Часть арматуры плотины, если угодно.

— А швы между блоками?

— То же самое. — Ван Дорн взял карандаш и нарисовал на промокашке сетку. — После остывания блоки чуть разошлись, между ними остались щели в сотые доли дюйма. В швы заранее заложили систему трубок, через них под давлением закачали цементный раствор. Инъекция. Раствор заполнил все щели и двести пятнадцать отдельных столбов стали одним телом.

Он положил карандаш.

— Вот тогда, и только тогда, это сделалось монолитом.

Я смотрел на его рисунок.

— То есть внутри плотины, — сказал я, — сеть заполненных труб, инъектированные швы, закладные детали, дренажные колодцы, галереи и кабельные каналы.

— И еще смотровые шахты, температурные датчики и деформационные марки. — Ван Дорн кивнул. — Больше сорока миль всякой всячины, если сложить.

— Значит, если пустить в бетон ультразвук, отражений будет много.

Ван Дорн внимательно посмотрел на меня.

Он понял, куда я веду, понял сразу, не стал притворяться, что не сообразил.

— Будет много, — сказал он. — И в этом вся беда с этими приборами.

— Расскажите про доктора Коул.

Он откинулся на спинку стула.

— Она приходила ко мне дважды, — сказал Ван Дорн. — Первый раз в январе. Умная девушка, подготовленная. Задавала правильные вопросы про журналы укладки, марки смесей и режим охлаждения. Я отвечал охотно, мне такое в радость, ко мне нечасто приходят с толковыми вопросами.

— А во второй раз?

— Второй раз недели три назад, с распечатками. — Лицо у него не изменилось, но голос сделался чуть ниже. — Она развернула передо мной ленты и сказала, что в теле блока номер четыре, в нижней трети, у аризонского примыкания, прибор показывает аномалии. Скопление отражений, не совпадающее ни с чертежом трубопроводов, ни со схемой швов.

— Что вы ответили?

— Я объяснил как надо, — сказал Ван Дорн. — Спокойно и подробно, как объяснял вам сейчас. Что ультразвук в массивном бетоне рассеивается на заполнителе, а он тут укрупненный, до девяти дюймов, мы брали местный гравий. Каждая заполненная труба дает границу двух сред, сталь-раствор-бетон, и, значит, отражение. Инъектированный шов тоже граница и далеко не идеальная. Прибор показывает не пустоту, а разницу акустического сопротивления, разбираться, откуда эта разница, надо путем расчетов, а не просто так.

— А она что?

— Она не согласилась. — Он положил ладони на стол. — Она сказала, что у нее есть основания предполагать в этих отражениях органическую составляющую.

— Что это значит?

— Это значит что она поверила дурацким байкам, о которых здесь шепчутся уже сорок лет, агент. — Ван Дорн произнес это спокойно, без всякого возмущения, поэтому это прозвучало тяжелее. — О том, что в бетон замуровали людей.

Я молчал.

— Вам уже рассказали эту байку? — спросил он.

— Вчера вечером.

— Кто?

— Не важно.

— Действительно, неважно, — согласился Ван Дорн. — Ее рассказывают все, кому не лень. — Он взял трость и переставил ее к другой стороне кресла. — Я объясню, почему это чушь, а вы решайте сами.

— Охотно послушаю.

— Слой заливки составляет пять футов, — сказал он. — Не пятьдесят и не двадцать. Пять. По этому слою ходят люди с вибраторами и с лопатами, человек десять на блок. Бадья опрокидывает восемь кубических ярдов за раз, и после этого бригада каждый раз выравнивает его вручную. Спрятать в пяти футах свежего бетона человеческое тело все равно что спрятать его на бильярдном столе при свете ламп. Через пятнадцать минут его уже найдут.

— А если ночью? Между сменами?

— Мы работали тут в три смены, — сказал Ван Дорн. — Круглосуточно, семь дней в неделю, три года подряд. Не было ни одной минуты, чтобы на блоке отсутствовали люди. Прожекторы горели так, что в Боулдер-Сити ночью читали газету. — Он посмотрел на меня. — Я не защищаю подрядчика, агент. Подрядчик выжимал из людей все соки и экономил на чем мог. Но факты не обойти. Трупы в этой плотине просто страшилка для школьников.

— Кто-нибудь погибал при укладке?

Ван Дорн ответил не сразу.

— Как же без этого, — сказал он. — Девяносто шесть человек за все время, по официальному счету. Падали с эстакад. Попадали под бадью. Срывались со стены. Умирали от жары, в тридцать первом, в июне, стояло сто двадцать в тени, людей выносили штабелями. — Он смотрел мимо меня, в окно, на озеро. — Каждого поднимали, хоронили, на каждого писали бумагу. Плохо писали, неохотно, с формулировками в пользу компании. Но писали.

— Всех?

— Да, всех, кого я знаю, — сказал Ван Дорн.

Формулировка вышла точная. Я ее записал.

— Мистер Ван Дорн, — сказал я. — Доктор Коул погибла в галерее внутри плотины, куда ей ходить не полагалось. В ту же ночь из ее палатки в каньоне исчез прибор, которым она делала эти самые измерения. Вместе с лентами и распечатками.

Он молчал.

— Как вы это объясняете?

— Никак, — сказал Ван Дорн. — Объяснять ваша работа. Моя отвечать на вопросы, если спросят.

— Тогда я спрошу. Где вы находились в ночь когда она погибла?

Он не возмутился и не изобразил обиды.

— Дома, — сказал он. — В Боулдер-Сити, Юкка-стрит, дом двадцать девять. Один. Жена умерла в шестьдесят восьмом. Лег около десяти, встал в шесть. Подтвердить некому.

— Спускались ли вы в нижние галереи в последний месяц?

— Да, спускался. — Он опять не задумался. — Дважды. Первый раз в конце января, второй двадцатого февраля, с мисс Роум, осмотр дренажа у примыкания. Записи имеются в журнале нарядов, можете сверить.

— Спускались с вашей ногой?

— А что здесь такого? — спросил Ван Дорн, — я поднимался по опалубке на высоту в двести футов в тридцать шестом году, через полгода после того, как мне ее раздавило. Лифт и ровный пол галереи меня не затрудняют. Мешает только лестница, поэтому я хожу по ней медленно.

Он положил обе ладони на набалдашник трости.

— Что-нибудь еще, агент?

— Пока нет.

— Тогда позвольте мне сказать одну вещь напоследок, — произнес Ван Дорн. — Не для протокола, а чтоб вы понимали, с кем разговариваете.

— Хорошо.

Он повернул голову к окну.

За стеклом лежало синее, огромное, спокойное озеро, с белой известковой полосой по берегам и с рыжими хребтами за ним.

— Здесь до тридцать первого года ничего не было, — сказал Ван Дорн. — Каньон, река и жара. Река весной сносила фермы в Империал-Вэлли, а летом пересыхала до ручья. Ни воды, ни света на шестьсот миль вокруг. Лос-Анджелес сидел на привозной воде. Лас-Вегас представлял собой пять улиц у железнодорожной станции.

Он помолчал.

— Мы построили эту плотину за пять лет. В пустыне, при ста двадцати градусах, без единой готовой технологии, все, что тут применили, придумывали по ходу. Она стоит сорок лет, дает электричество на три штата и воду на двадцать миллионов человек. И простоит еще тысячу лет после того, как нас с вами забудут.

Он повернулся ко мне.

— А потом приезжает девочка с немецким прибором, — сказал он, и голос сделался холодным и очень четким, — и ищет трещины там, где стоит монолит, способный простоять тысячи лет.

В голосе его не звучало ни злобы, ни раздражения. Только уверенность человека, у которого за спиной три с четвертью миллиона кубических ярдов доказательств.

— Мне жаль ее, агент, — добавил Ван Дорн. — Искренне жаль. Но она искала не там, где надо.

Я поднялся.

— Спасибо за кофе.

— Заходите еще. — Он не встал. — Старики любят, когда их слушают. Меня тут слушают из вежливости, а вы даже записывали.

Я вышел в коридор и прикрыл дверь.