Одежду держали в кладовой при морге. Два подписанных и заклеенных бумажных мешка.

Я попросил стол, лампу и полчаса свободного времени, чтобы меня не отвлекали.

Разложил на чистой бумаге все, что нашел. Фланелевая рубашка, свитер, брезентовая куртка, джинсы, носки, ботинки на шнуровке. Все рабочее, ношеное, с пятнами от полевой работы.

Начал с ботинок, потом перешел к джинсам.

Джинсы оказались с отворотами, широкие, дюйма по три, как сейчас носят. В отвороте всегда собирается все, где человек проходил за день, песок, семена, пыль и крошки.

Я вывернул правый отворот над листом бумаги и постучал.

Высыпался обычный мусор: песок каньона, мелкая щебенка, сухие обломки растений и шерстинки.

Вывернул левый.

Из него, вместе с песком, вышло кое-что другое. Тонкий белесый налет, приставший к ткани изнутри, с ним маслянистая пленка, из-за которой песчинки слиплись комочками.

Я взял лупу.

Ткань в отвороте выглядела странно. Волокна по краю сгиба переломанные, топорщатся, будто их ломали, а не терли.

Так рвется не изношенная ткань, а промороженная. На сильном холоде волокно теряет гибкость и крошится при первом же сгибе.

— Доктор, есть дистиллированная вода? И спирт?

— Есть и то и другое.

Дальше я работал еще полчаса, разложив на столе набор из ящика.

Сначала снял налет и пленку скальпелем на предметное стекло, потом сделал смыв спиртом с участка ткани площадью около квадратного дюйма и собрал в пробирку.

Достал из ящика медную проволоку в деревянной ручке и спиртовку.

— Что это? — спросил Барлоу.

— Проба Бейльштейна, — сказал я. — Старый метод, ему уже лет девяносто. Показывает галогены, хлор, фтор, бром в органическом веществе.

Зажег спиртовку и прокалил проволоку добела. Пламя над ней стояло ровное, чуть желтоватое от натрия.

Я держал проволоку, пока пламя не очистилось. Потом дал проволоке остыть до темного цвета, коснулся ею смыва и снова поднес к огню.

Пламя вспыхнуло ярко-зеленым цветом.

Не желтым или голубым, а насыщенным зеленым цветом, с изумрудным оттенком по краю. Такой цвет держался секунды три, потом сошел.

Пирс поднялся с табурета.

— Повторите-ка, — попросил он, не сводя глаз с проволоки.

Я повторил дважды, с новой проволокой и с чистого участка ткани. Оба раза появилось зеленое пламя.

Затем контрольный тест, прокалил проволоку, коснулся чистого спирта и поднес к огню. Пламя осталось обычным.

— Галогенированный углеводород, — сказал я. — В отвороте ее джинсов.

— Что это значит на нормальном языке? — спросил Барлоу.

— Это значит тут был хладагент. — Я погасил спиртовку. — Фреон. Дихлордифторметан, он же фреон-двенадцать. Основной хладагент промышленных холодильных установок. Сам по себе он испаряется без остатка, но уходит не весь. В компрессорных системах он растворен в машинном масле и переносится вместе с ним. Осевшая масляная пленка держит его долго.

Я показал на переломанные волокна.

— А вот это холод. Ткань заморожена, очень сильно. Фреон-двенадцать кипит при двадцати двух градусах ниже нуля. Струя из системы под давлением дает температуру, при которой хлопок делается ломким, как бумага.

Пирс медленно сел обратно.

— Значит, ее заперли там, где стоит холодильная установка, — сказал Барлоу.

— Туда, где она находилась, поступал фреон, — ответил я. — Он тяжелее воздуха примерно вчетверо. В закрытом помещении без вентиляции он ложится снизу и вытесняет воздух наверх. Человек внутри не чувствует ни запаха, ни удушья, потому что удушье мы ощущаем не от нехватки кислорода, а от избытка углекислого газа в крови. Тут углекислый газ выдыхается нормально. Сознание утекает незаметно.

Я вспомнил бункер под стартовым столом во Флориде и тусклеющий свет ламп, когда я и сам чуть не погиб от удушья.

— Ни раздражения слизистых, ни изменения цвета крови, — сказал я. — Только то, что мы видим.

Барлоу снял шляпу и провел рукой по волосам.

— Где на плотине есть холодильные установки?

— В машинном зале, — ответил я. — И везде, где есть кондиционирование и охлаждение агрегатов. Мисс Роум покажет по схеме. Нам нужно помещение с герметичной дверью, с холодильной системой и без вентиляции.

Вниз, в каньон мы спустились к четырем часам.

Дорога шла серпантином от аризонского берега. Узкая грунтовка, пробитая еще при строительстве, с осыпями по внешней кромке. Барлоу вел «Бронко» на второй передаче, не торопясь.

Внизу открылась река.

Колорадо ниже плотины течет узкой лентой между черными стенами, вода в ней зеленая и холодная. Она выходит из глубины водохранилища, снизу, где солнце не прогревает. Над водой висела прохлада, ощутимая после нагретой пустыни наверху.

Стены каньона поднимались на восемьсот футов, почти отвесно, слоистые, черно-бурые, на них лежали косые вечерние тени. От плотины по-прежнему шел ровный гул, отражаясь от стен и приходя с двух сторон сразу.

Лагерь стоял на береговой террасе, в четверти мили ниже, на площадке из речного галечника.

Четыре палатки, брезентовый навес на кольях, складной стол, ящики с образцами породы, аккуратно надписанные. Генератор под навесом. Два деревянных ящика для приборов, оба открыты и пусты.

Нас встретил молодой человек лет двадцати пяти, бородатый, в свитере, с покрасневшими глазами.

— Пит Хэнлон, — представился он. — Я работал с Сарой. Мы вчетвером тут, теперь втроем.

— Расскажите про ту ночь.

— Мы легли около одиннадцати. — Он говорил торопливо, глотая слова. — Сара сказала, что поработает еще с записями. У нее в палатке лампа от генератора. Утром палатка оказалась пустая, спальник не разобран, а прибора нет.

— Вы не искали ее?

— Искали. Полдня. Думали, она ушла ставить датчики. Она так делала, уходила на рассвете и не будила никого. — Он опустил голову. — Потом сверху сообщили, что нашли ее.

Палатка Сары Коул стояла крайней.

Внутри раскладушка, спальный мешок, ящик вместо стола, керосиновая лампа и полевые тетради, сложенные стопкой.

И беспорядок.

Не тот беспорядок, какой оставляет живущий в палатке человек, а другой. Тетради сброшены на пол веером, ящик отодвинут и стоит углом, спальный мешок стянут с раскладушки и лежит комом, раскладушка сдвинута фута на два и перекошена.

— Так и нашли все это?

— Да, все так и было, — сказал Хэнлон. — Мы ничего не трогали, шериф велел.

— Что пропало?

— Сканер. — Он показал на пустой ящик под навесом. — Ультразвуковой дефектоскоп, немецкий, «Краутькремер». Мы брали его напрокат у геологов из Лас-Вегаса, под расписку. Он стоит больше моей машины раза в четыре.

— Что он делает?

— Посылает в бетон ультразвуковой импульс и принимает отражение. — Хэнлон вытер лицо ладонью. — Если внутри есть пустота или другая плотность, импульс отражается и на экране виден всплеск. По времени прихода можно рассчитать глубину. Мы искали с его помощью расслоения в теле плотины и в скальном примыкании.

— Ее записи сохранились?

— Тетради вот здесь. Ленты и распечатки лежали в футляре вместе с прибором. — Он посмотрел на пустой ящик. — Их тоже нет.

Я вошел в палатку и присел у входа.

Пол представлял из себя брезентовый настил поверх галечника, местами протертый. Сквозь дыры виднелась земля, мелкий речной песок, слежавшийся и влажный от близости реки.

Я взял фонарь и повел лучом вдоль настила под острым углом, скользящим светом. При косом освещении каждая неровность отбрасывает тень и делается видна.

У левого края, там, где брезент задран и открывается голая земля площадью около двух квадратных футов, я обнаружил след.

Я подвинулся ближе и посветил на него.

След отпечатался глубоко, гораздо глубже, чем оставили бы ботинки Хэнлона на этом же грунте.

Рисунок подошвы простой. Поперечные грубые рубцы, широкий носок, без рифления по краю. Не туристская обувь и не рабочая с фабричным протектором.

А главное форма.

Подошва расширялась к носку сильнее обычного и заканчивалась почти прямым срезом. Отпечаток каблука отсутствовал, подошва отпечаталась ровно по всей длине, одной плоскостью, без обычного перепада между каблуком и носком.

Такой след оставляет обувь с цельной утолщенной подошвой. Ортопедическая.

По внешнему краю глубже, чем по внутреннему. Разница заметная, около четверти дюйма.

Я вынул рулетку.

Длина одиннадцать и три четверти дюйма. Ширина по подушечке четыре и семь восьмых.

Достал «Никон», поставил вспышку и отснял двенадцать кадров. Общий вид палатки, положение следа относительно входа, сам след с рулеткой, с двух углов и с двух высот.

Потом попросил у Барлоу воды и вынул из ящика пакет с зуботехническим гипсом.

— Что вы делаете? — спросил Хэнлон.

— Слепок, — сказал я, размешивая гипс в жестянке до густоты сметаны. — Фотография дает рисунок, но не дает глубину. А глубина здесь важнее рисунка.

Я обнес след барьером из полоски картона, залил гипс тонкой струей, не сверху, а с края, чтобы не разбить отпечаток, и стал ждать, пока схватится.

Барлоу присел рядом на корточки.

— Тяжелый мужик, — сказал он, глядя на след. — Вдавил как следует.

— Тяжелый и хромой, — сказал я. — Внешний край подошвы глубже внутреннего. Он переносит вес на наружную сторону стопы, потому что иначе не может.

Гипс схватывался минут двадцать.

За это время солнце ушло за кромку западной стены и в каньоне сразу похолодало. Над рекой потянуло сыростью. Стены из черных стали синими, а гул плотины в сумерках сделался слышнее.

Я поднял слепок, обмахнул кистью и завернул в газету. На обороте написал место, дату, время, длину и ширину.

Барлоу выпрямился и надел шляпу.

— Митчелл, — сказал он. — Я сегодня утром сидел за тем столом наверху и молчал, потому что мне нечего было сказать. — Он кивнул на сверток. — Теперь у нас что-то есть?

— Теперь есть след, — сказал я. — Чей пока не знаю.

Мы оба смотрели вверх, туда, где в семистах футах над нами по гребню плотины горела ровная цепочка фонарей.

Из каньона мы выбрались к семи, когда над западной стеной догорала последняя полоса света.

Барлоу довез меня до Боулдер-Сити, семь миль по шоссе от плотины, вверх, на плато.

Городок открылся неожиданно. После голой пустыни вдруг пошли газоны, политые из шлангов, ряды одинаковых беленых домиков с зелеными крышами, тополя вдоль улиц.

Все стояло правильными кварталами, будто вычерченное по линейке, и так оно и обстояло на деле.

— Казенный городишко, — сказал Барлоу, сбавляя ход у перекрестка. — Построило правительство в тридцать первом, для рабочих. Дома по типовому проекту, улицы по плану, все размечено заранее.

— И до сих пор казенный?

— Был до прошлого года. — Он свернул. — В шестьдесят втором отдали в самоуправление, дома продали жильцам. А порядки остались. Азартные игры запрещены до сих пор, единственный такой город в штате. В двадцати шести милях отсюда Вегас с неоном на полнеба, а тут в девять вечера все спят.

Гостевой домик Бюро мелиорации стоял на боковой улице, под старым тополем. Одноэтажное, побеленое здание, с крыльцом в две ступени и с зеленой крышей, как у всех.

На крыльце ждал человек с ключами.

— Эрни Крамп, — представился он. — Смотрю за хозяйством. Комната готова, белье свежее, кофе в шкафу над плитой.

Лет ему было под семьдесят. Невысокий, жилистый, в клетчатой рубашке и подтяжках, с руками, каких не бывает у конторских, широкими, с плоскими ногтями и с шершавой кожей поверх костяшек.

Обстановка внутри соответствовала городку. Железная кровать, комод, стол под лампой, плитка на две конфорки, ванная с чугунной ванной на львиных лапах.

Окно выходило на восток, в сторону плотины, в темноте оттуда виднелось слабое зарево над гребнем.

Я поставил чемодан и лабораторный ящик.

— Кофе сварю, если не против, — сказал Крамп. — Мне все равно тут прибираться.

— Составьте компанию.

Он поставил кофейник, достал две кружки и сел напротив, на табурет у стены. Держался он не как обслуга и не заискивал, просто зашел человек, у которого есть свободный вечер.

— Вы по девочке приехали, — сказал он.

— Да, из-за ней.

— Тут все знают. — Крамп покачал головой. — Городок маленький. Половина населения трудится на плотине сейчас, вторая половина когда-то там работала. Я вот сорок один год ей отдал.

— Так много?

— С тридцать второго. — Он усмехнулся. — Начинал на отвале, шестнадцати лет от роду, с приписанным возрастом. Отец меня привез из Оклахомы, у нас там все высохло и сдуло ветром.

Кофейник зашипел.

— Кем вы работали на плотине?

— Кем придется. Бетон возил. Потом на арматуре. Потом, с тридцать шестого, уже при эксплуатации, на генераторах. — Он налил кофе, крепкий и черный. — Вы, наверное, наслушаетесь тут всяких сказок за неделю, так лучше сразу послушайте меня, чтоб знали, где вранье.

— С удовольствием послушаю.

Крамп отхлебнул кофе.

— Главная сказка про замурованных людей в бетоне, — сказал он. — Слыхали?

— Вроде уловил что-то краем уха.

— Вам ее расскажут человек десять, каждый скажет, что знал того самого рабочего. — Он поставил кружку. — Так вот. Все врут. Я объясню почему, потому что вы человек дотошный, судя по всему.

— И что же там было на самом деле?

— Бетон сюда заливали не сплошняком, — сказал Крамп. — Лили блоками. Столбы такие, квадратные, футов по пятьдесят на пятьдесят, а слоями по пять футов за раз. Понимаете? Слой в пять футов, в нем еще ходят люди, разравнивают, вибрируют, а сверху бадья сыплет следующую порцию. — Он развел руками. — Куда там спрячешь человека? Он в пяти футах жидкого бетона стоит по пояс, его вытащат за шкирку через минуту. Такого просто так не спрячешь, вот и весь ответ.

— А погибшие были?

— Погибших хватало, — сказал Крамп, голос у него сел. — По официальному счету погибло девяносто шесть человек на самой стройке. Плюс те, кого записали иначе.

— Как это иначе?

Он помолчал, глядя в кружку.

— В отводных тоннелях, — сказал он. — В двадцать девятом и тридцатом, когда пробивали тоннели в скале, чтоб отвести реку. Работали там на грузовиках. Бензиновых. В тоннеле, понимаете, глухом, длиной под четверть мили, там вентиляции нет толком. Мотор молотит, выхлоп идет, а газу деваться некуда.

— Вы имеете ввиду угарный газ.

— Он самый. — Крамп кивнул. — Люди валились с ног. Кто оклемался, а кто нет. А в бумагах писали что это воспаление легких. Пневмония. — Он посмотрел на меня. — Подрядчик говорил, что воспаление легких это не производственная травма, компенсацию платить не за что. Судились потом годами. Кто выиграл, кто нет.

— Много таких?

— Никто не считал, — ответил он. — Вот в этом вся штука, агент. Никто не считал.

За окном проехала машина и снова стало тихо.

— Еще одна сказка есть, — сказал Крамп, повеселев. — Про первого и последнего.

— Про кого?

— В двадцать втором году, когда только искали место под плотину, в Колорадо утонул инженер-геодезист. Тирни, Джон Тирни. Двадцатое декабря. Его считают первым погибшим на этой стройке, хоть стройки тогда и не начинали. — Он поднял палец. — А в тридцать пятом, тоже двадцатого декабря, ровно через тринадцать лет, сорвался с башни водозабора и разбился насмерть парень по фамилии Тирни. Патрик. Сын.

— Совпадение дат точное?

— День в день, — ответил Крамп. — Это уже не слухи, в бумагах зафиксировано, можете проверить. Оттого и жутко. Слухи-то придумывают, а тут придумывать не надо.

Кофе остывал. Крамп налил себе вторую чашку.

— А про верхолазов слыхали?

— Нет.

— Была такая тут работа верхолаз. Скалолаз. — Он показал рукой вверх. — Стену каньона надо очистить от рыхлой породы, а стена отвесная, восемьсот футов. Так вот они висели на веревках, на манильском канате, обвязка вокруг бедер, сбивали породу отбойным молотком и ломом. Болтались над пустотой по восемь часов. Индейцы там работали, из племени апачей, цирковые акробаты, кто попало, лишь бы головы не терял.

— В касках работали?

— Касок не выдавали. — Крамп усмехнулся. — Придумали сами. Брали матерчатую шляпу, окунали в горячую смолу, потом еще раз и сушили на солнце. Получалась скорлупа. Один такой парень поймал скорлупой камень сверху, и ничего, отделался шишкой. С того и пошли твердые каски, говорят, отсюда и по всей стране.

Он допил кофе.

— И вот про них рассказывают, — добавил он, — будто в тихую ночь у восточной стены слышно, как молоток стучит. Там, где никого нет и быть не может.

— И вы верите в это?

— Я сорок лет тут, — сказал Крамп. — Слышал раз двадцать. Только это не молоток, а камешки со стены сыпятся, порода после дневной жары ночью остывает и трещит. — Он пожал плечами. — Но объяснять это никому не берусь. Людям приятнее слушать легенды про призраков с молотками.

— А про озеро что говорят?