После разговора с Ван Дорном я отправился копать дальше.

Архив помещался в цокольном этаже административного корпуса, в конце коридора за железной дверью с табличкой «Технический архив. Вход по разрешению».

Разрешение подписал Финдли, довольно неохотно, с оговоркой, что материалы строительного периода имеют историческую ценность и обращаться с ними следует бережно. Ключ выдал Осгуд.

Внутри пахло бумагой и пылью, тем сухим, чуть сладковатым запахом, который зачастую стоит в помещениях, где сорок лет лежат старые документы и никогда не бывает сырости.

Комната оказалась длинной, с низким потолком и без окон. Вдоль стен стояли стеллажи от пола до перекрытия, забитые папками в картонных переплетах.

Посередине помещались два стола под лампами с зелеными абажурами. В дальнем конце шкафы с чертежами: неглубокие широкие ящики, по двадцать в стопке.

Хозяйничала здесь женщина лет шестидесяти по имени Дороти Пейдж, сухая, в вязаной кофте поверх платья, в очках на цепочке.

— Журналы укладки, — сказала она, когда я объяснил, что мне нужно. — Тридцать пятый год. Какой месяц?

— Начнем с лета. Июнь, июль и август.

— Это стеллажи с четвертого по седьмой. — Она пошла вдоль стены, ведя пальцем по корешкам. — Журналы велись отдельно по каждому блоку и сводные по сменам. Вам какие?

— И те и другие.

— Тогда садитесь, это надолго.

Она носила папки по две, к половине одиннадцатого на столе выросла стопка высотой фута в полтора.

Устройство журналов я разобрал за час.

Каждая запись занимала разворот. Слева писали блок, слой, дата, смена, номер бадьи, объем в кубических ярдах, марка смеси, температура смеси при укладке, температура воздуха.

Справа велись примечания, отметки о вибрировании, заделке трубопроводов охлаждения и браке. Там же стояли подписи: производитель работ, приемщик, инженер.

Почерки менялись от смены к смене. Писали чернилами и химическим карандашом, который сейчас редко встретишь. Грифель с анилиновым красителем, при увлажнении дает густой фиолетовый след, оттого им и любили писать в поле и в сырости, где чернила расплывались.

Я шел подряд, от июня.

Работа нудная и медленная. Развороты, цифры, подписи, снова развороты.

Иногда попадались записи о происшествиях. Падение инструмента, обрыв троса на эстакаде, задержка бадьи, отказ насосной станции.

К двум часам я добрался до августа.

На записи от девятнадцатого числа остановился.

Не потому, что в ней стояло что-то особенное, а потому, что следующая запись была датирована двадцать третьим.

Я вернулся и просмотрел корешок.

Журнал сшит нитками, в шесть проколов. Между разворотом от девятнадцатого августа и разворотом от двадцать третьего в сшивке стояли остатки листов: узкие полоски бумаги шириной около одной восьмой дюйма, оставшиеся от вырезанных страниц.

Три двойных листа. Шесть страниц.

Я взял лупу.

Обрез шел ровно и близко к сшивке, на расстоянии около трех шестнадцатых дюйма от прокола. Ни разрыва, ни зазубрин.

Край гладкий, местами блестящий. Резали не ножницами, они дали бы волнистую линию и заломы. Резали лезвием по линейке, потому что край прямой на всю длину, без единого отклонения.

Бумага в месте разреза посерела и слегка смялась по краю. Так стареет любая бумага на срезе. Значит, резали не вчера.

— Миссис Пейдж.

Она подошла.

— Тут вырезаны страницы, — сказал я. — С двадцатого по двадцать второе августа тридцать пятого года.

Она наклонилась и долго смотрела.

— Господи, — произнесла она.

— Кто имеет доступ в архив?

— Я, — сказала она. — Мистер Финдли. Мистер Мид. Инженерная служба по заявке. И мистер Ван Дорн, у него постоянный ключ с сорок девятого года, он тут работает с историческими материалами.

— Журнал посещений ведется?

— Ведется с шестьдесят четвертого, когда я пришла. — Она поджала губы. — До этого велся как придется.

— А это когда отрезали?

— Не при мне. — Она провела пальцем по срезу. — Бумага потемнела. Это давно.

Я сфотографировал корешок с приложенной линейкой, восемь кадров, с двух сторон, при разном освещении.

Потом занялся тем разворотом, что шел следом за вырезанными.

Двадцать третье августа. Обыкновенная запись, блок, слои, объемы, температуры, подписи.

Я вынул из ящика лампу.

Ультрафиолетовая лампа у меня была небольшая, портативный источник в металлическом корпусе, с фильтром Вуда, от аккумулятора.

Вещь тяжелая и капризная, но незаменимая. Под ультрафиолетом бумага светится, а всякое инородное вещество на ней нет. И наоборот, некоторые красители дают собственное свечение.

— Можно погасить свет? — спросил я.

Миссис Пейдж щелкнула выключателем, в архиве стало темно, только из-под двери шла полоска света.

Я включил лампу.

Бумага под фиолетовым светом отозвалась мутноватым голубым свечением. Так светится старая бумага из-за отбеливателей и продуктов старения целлюлозы.

Написанное чернилами проступило черным. Записи химическим карандашом дали иной эффект.

Анилиновый краситель под ультрафиолетом гасит свечение и выходит темно-лиловым, почти черным, с фиолетовым ободком.

Я перевернул лист двадцать третьего августа обратной стороной. На чистой стороне, там, где никаких записей не полагалось, что-то проступило.

Не текст, а отпечаток текста.

Химический карандаш пишет с нажимом, грифель у него мягкий. Часть красителя переходит на нижележащий лист под давлением руки, особенно если писали на весу, положив журнал на колено или на доску.

Обычно этот перенос не виден вовсе, он слишком слабый. Но под ультрафиолетом проявляется, потому что даже ничтожное количество анилина гасит свечение бумаги.

Отпечаток шел зеркально, слабо, местами рвался.

Я подвел лампу ближе и повел под углом.

Разбирать пришлось долго, минут сорок. Я переписывал в блокнот по букве, сверяя, переворачивая мысленно каждое слово.

Первым проступило слева, столбцом, то, что в этих журналах всегда стояло в графе смеси.

MIX C

И ниже, повторенное трижды, с цифрами рядом.

Марка «C».

Я поднял голову.

— Миссис Пейдж, у вас есть спецификации бетонных смесей за тридцать пятый год?

— Есть.

— Что такое марка «C»?

Она принесла папку и раскрыла под лампой.

— Марки от «A» до «F», — сказала она, водя пальцем по таблице. — Различались по крупности заполнителя и по расходу цемента. Марка «A» самый крупный заполнитель, до девяти дюймов, для внутренней массы блоков. Дальше по убыванию. Марка «C» заполнитель до трех дюймов, повышенный расход цемента.

— Где ее применяли?

— По спецификации, — она перевернула страницу, — в местах со стесненной арматурой, у закладных деталей и в наружных гранях блоков, где нужна плотная структура.

— То есть в тех местах, где крупный камень не пролез бы.

— Да, именно так.

Я записал.

Дальше отпечаток шел неровно, буквы терялись. Я вел лампу медленно, дюйм за дюймом.

Проступила строка, читавшаяся как номер блока: цифра и буквенный индекс. Разобрать удалось цифру, это четыре.

Потом отметка о времени, ночная смена.

Ниже, в правой части, там, где полагались примечания, проступило три строки.

Каждая начиналась с фамилии.

Я переписал по буквам, сверив дважды.

KOVALIK J.

REYES M.

BARTH E.

После каждой шли цифры табельные номера, судя по разрядности. После номеров слово, повторенное трижды, короткое, разобравшееся не сразу.

Первую букву я прочел как D. Дальше шло что-то из пяти-шести знаков.

Через двадцать минут возни при разных углах наклона лампы слово сложилось.

DESERTED

Дезертировал.

Так в тридцатые писали в ведомостях про тех, кто ушел со стройки, не взяв расчета. Такое случалось часто.

Люди не выдерживали жары, сцеплялись с начальством или уходили на другую работу. Подрядчик отмечал это одним словом, после чего человек переставал существовать для бухгалтерии.

Я выключил лампу.

Миссис Пейдж включила свет, мы оба зажмурились.

— Что вы нашли? — спросила она.

— Мне нужны ведомости личного состава за август тридцать пятого, — сказал я. — И расчетные ведомости, если сохранились.

Ведомости искали еще два часа.

Они лежали в другом конце архива, в связках, перевязанных шпагатом, и часть в подвальной кладовой, откуда миссис Пейдж принесла три коробки, вытирая руки о кофту.

Я нашел всех троих.

Ковалик, Джозеф. Тридцать четыре года, монтажник, принят в апреле тридцать четвертого. В ведомости за август тридцать пятого расчет не получен, напротив фамилии отметка от руки: «оставил работу 21.08».

Рейес, Мануэль. Двадцать восемь лет, бетонщик, принят в июне тридцать третьего. Та же отметка, та же дата.

Барт, Эдвин. Сорок один год, старший монтажник, принят в феврале тридцать третьего. Та же дата.

Все трое числились монтажниками закладных деталей и трубопроводов охлаждения.

Все трое перестали существовать для ведомости двадцать первого августа тридцать пятого года.

Ни один не получил расчета.

— Миссис Пейдж, — сказал я. — Часто ли люди уходили, не забрав денег?

Она посмотрела на ведомость.

— Уходили часто, — сказала она медленно. — Но за деньгами возвращались всегда. — Она сняла очки. — Тут ведь как было, платили раз в две недели, человек, отработавший десять дней, оставлял в кассе половину заработка. Никто такого не бросал, агент. Пешком приходили за сорок миль.

— Трое сразу в один день.

— Такое я вижу впервые, — произнесла она.

Я собрал бумаги и попросил снять фотокопии со всех трех ведомостей, а журнал укладки изъять и приобщить, оформив расписку.

Миссис Пейдж заполняла расписку долго, писала аккуратно, у нее подрагивала рука.

— Мистер Ван Дорн подписывал приемку по блоку четыре, — сказала она вдруг, не поднимая головы.

— Откуда знаете?

— Я тут девять лет, — сказала она. — Я эти журналы перебирала при инвентаризации трижды. Он подписывал приемку по всем блокам аризонского примыкания. Это была его зона.

Выйдя из архива я отправился перекусить. Затем, подкрепившись в местной столовой для рабочих, я отправился дальше.

Геологов из Лас-Вегаса я нашел через Хэнлона.

Прибор Сара Коул брала напрокат в частной конторе, занимавшейся инженерными изысканиями, «Мохаве Джиофизикал Сервисиз», две комнаты в одноэтажном здании на Чарлстон-бульваре, между магазином запчастей и прачечной.

Хозяин, человек лет сорока по имени Дон Скарпетта, встретил меня без энтузиазма.

— Прибор пропал, — сказал он сразу. — Мне уже сообщили. У меня расписка на восемь тысяч четыреста долларов, а человека, который расписался, нет в живых. Я не знаю, с кого мне это спрашивать, и, честно скажу, мне неловко даже думать об этом сейчас.

— У вас есть второй такой же?

Он посмотрел на меня.

— Есть. Один. И я его никому больше не дам, тем более туда же.

— Мне нужно на две ночи. Под расписку Бюро, с приложением служебного удостоверения. Если прибор пропадет или повредится, вам оплатит правительство, я вам выдам гарантию на бумаге при свидетеле.

Скарпетта долго молчал.

— Вы понимаете, что вы будете делать? — спросил он наконец. — Это не фотоаппарат. Тут нужно понимать, что вы видите на экране, иначе вы замеряете чушь.

— Поэтому я прошу вас поехать со мной.

Он моргнул.

— Куда?

— На плотину. Ночью. — Я сел на стул у стола. — Я умею работать с оптикой и с микроскопом, но с ультразвуком по бетону никогда не работал никогда. Мне нужен человек, который умеет это делать.

— А почему ночью?

— Потому что днем администрация объекта не разрешит мне пронести туда прибор, — ответил я. — Мне просто вежливо откажут и с оформлением. И еще потому, что человека, который делал эти измерения до меня, нашли мертвым. Вам это известно. Это все делается в рамках официального расследования.

Скарпетта отодвинул стул и подошел к окну.

За стеклом лежал жаркий пыльный бульвар, ехали машины, у прачечной сидел человек в шляпе.

— Сара приезжала сюда четыре раза, — сказал он, не оборачиваясь. — Последний раз в феврале. Она сидела вот на этом стуле, где сидите вы и три часа выспрашивала у меня про режим затухания сигнала в бетоне с крупным заполнителем. Я ей нарисовал график.

Он повернулся.

— Какой люк вам нужен?

— Нижняя галерея аризонской стороны. Отметка ниже уровня реки на пятьсот с лишним футов. Сыро, пятьдесят пять градусов, гудит.

— Прибор ламповый, — сказал Скарпетта. — Влажность может повредить ему. Возьмем чехол и силикагель.

— Значит, поедете?

Он снял с гвоздя ключи от шкафа.

— Ладно, я поеду с вами, — сказал он. — Только договоримся сразу, я провожу измерения, а вы стоите и не трогаете ручки. Протокол пишу тоже я, собственноручно, с подписью. Если это пойдет на суд, я хочу отвечать за свои цифры, а не за ваши.

— Согласен.

Провести нас взялась Кэтрин Роум.

Я нашел ее в тот же вечер, в инженерном корпусе, за расчетами.

Разговор вышел короткий.

— Наряд вам Финдли не подпишет, — сказала она, выслушав меня. — Он подпишет наряд на осмотр дренажа, а не на инструментальное обследование тела плотины частным прибором в присутствии постороннего лица. Это надо согласовывать с региональным управлением, на это уйдет две недели.

— У меня нет двух недель.

Роум сняла очки и потерла глаза.

— У меня допуск во все галереи и ключи по описи, — сказала она. — Я могу спуститься ночью, потому что снимаю показания с закладных приборов, и половина отсчетов у меня как раз ночная — днем в галереях ходят люди и вибрация другая.

— А вы можете взять с собой двоих сопровождающих?

— Не могу, — сказала она. — Но возьму.

— Почему?

Она посмотрела на меня.

— Потому что я знала Сару, — сказала Роум. — Мы с ней разговаривали три раза, и последний раз она просила показать чертежи трубопроводов охлаждения по блоку четыре. Я показала и она уехала. — Она снова надела очки. — Через девять дней ее труп вынесли из потерны. Я с тех пор плохо сплю.

Спускались мы в четверть первого ночи.

Наверху к этому часу сильно похолодало, сорок два градуса, сухой воздух, звезды рассыпались по всему небу. Туристы разъехались, шоссе по гребню пустовало, фонари вдоль парапета горели ровной цепочкой.

Охрана на посту у портала знала Роум в лицо. Она расписалась в журнале, назвала отметку и время.

Про нас двоих сказала: «Они со мной». Дежурный посмотрел на ящик со сканером, на меня, потом на удостоверение, которое я показал, не раскрывая до конца, и записал: «Сопровождающие — 2».

Он не спросил больше ничего. Кто именно, зачем и с чем, о таком не спрашивают у инженера, который ходит тут каждую неделю.

Лифт шел вниз три с половиной минуты.

Скарпетта держал ящик на коленях и молчал. Ящик весил под шестьдесят фунтов, деревянный кофр, обитый металлом по углам, с ручками с двух сторон.

Мы тащили его от машины вдвоем. По узкой лестнице от портала тоже вдвоем, боком.

Когда клеть пошла вниз и гул стал плотнее, Скарпетта поднял голову.

— Слышите, как меняется звук? — сказал он. — Наверху одна нота, а тут накладываются несколько.

— От чего?

— Это из-за агрегатов. — Он приложил ладонь к стенке клети. — Каждая турбина дает свою частоту, а бетон их складывает вместе. Это будет мешать. Вибрация помеха для ультразвука, шум на входе усилителя.

— Сильно помешает?

— Посмотрим. У Сары же получилось.

Внизу нас встретил все тот же воздух, сырой и густой, температура пятьдесят пять градусов. Со свода капало. Дренажный лоток вдоль пола шумел водой.

Роум пошла первой, светя фонарем.

— Двести сорок футов по галерее, потом второй поворот направо, потом еще сто десять, — сказала она вполголоса. — Это уже блок четыре, аризонское примыкание. Обходчик тут бывает по вторникам и пятницам, сегодня среда.

Ящик мы несли за две ручки, меняясь через каждые полсотни футов.

Тупиковое ответвление, где нашли Сару Коул, осталось позади и в стороне. Место, куда вела Роум, лежало дальше и глубже.