Административный корпус стоял на невадской стороне, выше гребня.

Приземистое здание из бетона, отделанное камнем, с медными дверями и полами из терраццо. Тридцатые годы, стиль тех лет. Строгие углы, ниши, орнамент индейских племен по фризу.

Внутри пахло пылью и нагретым линолеумом. Под потолком крутились вентиляторы, хотя на дворе уже март. Через открытые окна тянуло сухим воздухом пустыни.

Осгуд провел меня по коридору мимо застекленных шкафов с моделями турбин и постучал в двойную дверь. Там меня уже ждали.

Присутствующие собрались в комнате с длинным столом и картой водохранилища во всю стену.

— Специальный агент Митчелл, Федеральное бюро расследований, — представил Осгуд. — Прибыл по запросу.

Поднялись не все.

— Уоллес Финдли, суперинтендант, — сказал грузный человек лет шестидесяти во главе стола. Рубашка с закатанными рукавами, руки в старых шрамах, лицо тяжелое. — Спасибо, что прилетели быстро. Хотя, скажу сразу, я не понимаю, зачем вы нам.

— Дуайт Барлоу, шериф округа Мохаве, — представился второй, поднявшись и подав руку. Аризонская сторона, форменная рубашка цвета хаки, шляпа на столе перед ним, лет сорока пяти, загорелый и спокойный. — Тоннель на моей территории, если вам интересно. Тридцать футов восточнее середины гребня.

— Еще как интересно.

— Так я и думал.

Дальше по столу сидели остальные.

Начальник службы эксплуатации Лестер Мид, сухой, лысеющий мужчина, лет пятидесяти, с логарифмической линейкой в нагрудном кармане, как другие носят ручку. Затем начальник охраны объекта Фрэнк Тэйт, отставной военный по выправке, немногословный.

Инженер по гидросооружениям Кэтрин Роум, единственная женщина за столом, лет тридцати пяти, коротко стриженная, в форменной рубашке Бюро мелиорации, с папкой чертежей перед собой. В углу, чуть в стороне от стола, сидел старик.

Лет семидесяти, крупный, с прямой спиной и белыми, коротко остриженными волосами. Костюм светлый, летний, дорогой, при галстуке, единственный в комнате при галстуке.

Руки лежали на трости с латунным набалдашником. Правая нога вытянута вперед, и на ноге тяжелый ортопедический ботинок со шнуровкой до середины голени и утолщенной подошвой.

— Гарри Ван Дорн, — сказал он, не вставая. Голос низкий, ровный, с той властностью, какую не приобретают, а вырабатывают за десятилетия. — Консультант объекта. Простите, что не поднимаюсь, агент. Нога.

— Мистер Ван Дорн работал здесь с тридцать второго года, — сказал Финдли, и в голосе появилось почтение, которого не было слышно при обращении ко мне. — Начинал старшим инженером по укладке бетона. Через него прошла половина этой плотины.

— Больше половины, — сказал Ван Дорн. — Но кто теперь считает.

Финдли раскрыл папку.

— Изложу коротко, чтобы вы понимали обстановку. — Он говорил как человек, привыкший докладывать комиссиям. — Погибшая Сара Коул, тридцать один год, доктор наук по геологии, руководила независимой группой из четырех человек. Работали по гранту частного фонда, изучали размыв берега ниже плотины и состояние скального примыкания. Разрешение на пребывание в нижнем бьефе у них имелось, оформлено через наше региональное управление.

— А на пребывание внутри тела плотины?

— Такого не имелось, — ответил Финдли. — И вот в этом вся суть, агент. В галереи допускают по служебной необходимости, с оформленным нарядом, с сопровождающим и с газоанализатором. Она прошла туда одна, без наряда, без сопровождения и ночью. Как прошла, выясняем.

— Ключ?

— Двери потерн запираются, — сказал Тэйт, начальник охраны. — Ключи по описи, на посту. Ни один не пропал, я проверил лично, дважды.

— Значит, кто-то открыл ей.

— Или она открыла сама, — сказал Финдли. — Эти люди, агент, лазили по каньону в любое время суток, спускались по скалам без страховки, ставили приборы там, где я бы не поставил и на веревке. Дисциплины ноль. Я трижды говорил им это в лицо.

— От чего она умерла?

— От газа, — ответил Финдли. — Нижние дренажные галереи сырое место, вода сочится через тело плотины и скалу, там стоячий воздух. Скопления сероводорода бывают, это известно, для того и полагается газоанализатор.

Шериф Барлоу слегка кашлянул.

— Скажу от себя, — произнес он. — Я спускался туда с обходчиком через два часа после находки. Запах стоял спаси господи. Тухлые яйца, ни с чем не спутаешь. Я в этой должности одиннадцать лет и много раз бывал в шахтах.

— Вскрытие проводили?

— Провели в субботу, в Боулдер-Сити, — сказал Барлоу. — Наш окружной патологоанатом плюс врач из больницы. Заключение предварительное: асфиксия. Причина вдыхание сероводорода. Тело до сих пор в холодильнике, я не разрешил выдавать родственникам, пока не приедет федеральный агент.

— Почему не разрешили?

Барлоу помолчал.

— Потому что ее палатку перевернули в ту же ночь, — сказал он. — И прибор пропал. Дорогой прибор, немецкий. А газ, агент, палаток не переворачивает.

За столом стало тихо.

— Спекуляции, — сказал наконец Финдли. — В лагере у них ничего не запиралось, а внизу ходят кто попало, рыбаки, туристы, бродяги с шоссе. Украли прибор, при чем тут ее смерть.

— Может, и ни при чем, — согласился Барлоу. — Мое дело доложить.

Ван Дорн в углу шевельнулся.

— Позвольте старику вставить слово, — сказал он.

Все повернулись.

— Мне жаль эту девушку, — сказал Ван Дорн. — Искренне жаль, у меня внучка ее возраста. Но скажу то, чего остальные не говорят из вежливости. — Он положил ладони на набалдашник. — Она искала трещины там, где стоит монолит, рассчитанный на тысячу лет. Три миллиона кубических ярдов бетона, агент. Мы клали его блоками по пятьдесят футов, охлаждали трубами, шов за швом инъектировали раствором под давлением. Каждый блок принимали по журналу, с подписью. Я эти подписи ставил своей рукой.

— Она находила трещины?

— Она пыталась найти, — сказал Ван Дорн. — Это разные вещи. Молодежь приезжает с новыми приборами и полагает, будто прибор заменяет человеческое чутье. Прибор показывает отражение волн. Что именно отразилось, надо еще оценивать и думать головой. В теле плотины пятьсот восемьдесят миль стальных труб, тысячи закладных деталей, температурные швы, дренажные колодцы. Любой сканер выдаст вам там столько аномалий, что хватит на диссертацию и на создание паники в газетах.

— Она говорила с вами о результатах?

— Приходила дважды. — Ван Дорн смотрел на меня прямо и спокойно. — В первый раз с вопросами по журналам укладки за тридцать пятый год. Во второй с распечатками и просьбой прокомментировать. Я сказал ей, молодая леди, вы приняли трубопровод охлаждения за пустоту. Она не согласилась. Мы расстались без ругани.

— Когда это произошло?

— Первый раз в январе. Второй недели три назад.

Я записал.

— Мне понадобится доступ в галерею, где нашли тело, — сказал я. — Сегодня же. И тело мне тоже понадобится для осмотра, до выдачи родственникам.

Финдли поморщился.

— Агент, спуск в нижние потерны это наряд, инструктаж, сопровождающее лицо и газоанализатор. Быстро не выйдет.

— Значит, оформляйте наряд, — сказал я. — Я подожду двадцать минут.

Кэтрин Роум впервые подала голос.

— Я могу провести, — сказала она. — У меня допуск во все галереи, я по ним хожу каждую неделю, снимаю показания с закладных приборов. И чертежи у меня с собой.

Финдли посмотрел на нее и махнул рукой.

Спуск начинался из галереи в теле плотины, куда попадали через тоннель, пробитый в скале со стороны невадского берега.

Роум выдала мне каску с фонарем, брезентовую куртку и прибор, коробку размером с полевую рацию, с ремнем через плечо и с индикаторной трубкой.

— Газоанализатор Драгера, — сказала она. — Насос ручной, качаете грушей, воздух идет через трубку, реактив меняет цвет. Трубки на сероводород вот эти, с оранжевой меткой. Меняем каждый раз перед спуском.

— Часто он показывает наличие серы?

— За два года у меня было три раза. — Она защелкнула застежку. — Но не в этой галерее. Ниже, в дренажных штольнях, у примыкания к скале.

Лифт стоял в шахте, пробитой в бетоне. Это была клеть с решетчатой дверью, кабель, лампа под потолком в проволочном плафоне. Кабина шла медленно, с легким покачиванием.

По мере спуска менялся звук.

Наверху гул турбин слышался как ровный низкий фон, идущий отовсюду. На середине он стал плотнее, к нему добавилась вибрация.

Не звук, а дрожание, ощущаемое ступнями и ладонями через поручень. Внизу гул превратился в нечто, заполняющее всю грудную клетку, разговаривать пришлось громче.

Изменилась температура.

Наверху, у портала, была жара в семьдесят с лишним градусов и сухость. На отметке ниже уровня реки уже пятьдесят пять и сырость такая, что воздух казался густым. Я надел куртку.

Клеть остановилась. Барлоу отодвинул решетку.

Галерея уходила в обе стороны. Коридор шириной около шести футов, высотой около семи, с полукруглым сводом.

Стены и свод из серого голого бетона тридцатых годов, с отпечатками дощатой опалубки. Доски шириной дюймов восемь, рисунок древесины виден до сих пор, как отпечаток пальца.

По стенам тянулись трубы и кабели на кронштейнах. Вдоль пола шел дренажный лоток, и в нем текла вода, тонкой струей, непрерывно.

Со свода капало. Не часто, но постоянно, на бетоне под каплями лежали белесые натеки. Это известь, вымываемая водой из бетона за сорок лет.

Такие же натеки я видел в пещерах Миссури, только там они появились из-за известняка, а здесь из-за цемента.

Лампы висели через каждые сорок футов, тусклые, в решетчатых плафонах, между ними стояла темнота.

— Сюда, — сказала Роум. — Двести сорок футов по галерее, потом ответвление направо.

Мы пошли по указанному направлению.

Шаги отдавались коротким эхом, гасли в сырости. Гул турбин сюда не проникал сквозь воздух, он слышался через бетон.

Приложив ладонь к стене, я ощутил ровную дрожь, как от работающего мотора под рукой.

— Она всегда так дрожит? — спросил я.

— Всегда, — сказала Роум. — Семнадцать агрегатов. Их останавливают по одному, на ремонт. Все вместе никогда.

Ответвление оказалось уже основной галереей. Около четырех футов в ширину, тупиковое, с дренажным колодцем в конце. Здесь висела только одна лампа, у входа, дальше свет не проникал.

Барлоу включил фонарь.

На полу белой краской обвели контур. Голова к тупику, ноги ко входу.

— Так она и лежала, — сказал Барлоу. — Обходчик обнаружил тело вчера, в половине седьмого утра. По его словам она лежала ничком, лицо повернуто вправо. Мы сфотографировали ее, потом подняли.

Я присел у контура и посветил вниз.

Бетон под ним был темнее, из-за сырости, обычной для этого места. Никаких следов волочения или борозд. Пыли на полу нет, тут слишком влажно.

— Запах, о котором вы говорили, — сказал я.

— Я почувствовал его вот тут, — Барлоу показал в глубь тупика, к колодцу. — Сейчас, честно скажу, я его не чувствую.

Роум сняла крышку с прибора, вставила трубку и качнула грушей десять раз.

Мы посмотрели на трубку.

Реактив внутри остался прежним, без изменения цвета.

— Ноль, — сказала она. — Ниже порога.

— Проветрилось за четыре дня, — сказал Барлоу. — Тут тяга есть, слабая, но есть.

— Возможно. — Я поднялся. — Мисс Роум, откуда сюда идет воздух?

— Из основной галереи, а туда от вентиляционной шахты на аризонской стороне. — Она развернула чертеж и присела на корточки, разложив его на колене. — Вот, синим цветом обозначены приточные каналы. Тупики проветриваются плохо, за счет разности температур.

— А люки? Служебные проемы?

Она провела пальцем.

— Вот здесь, за колодцем, лаз в нижнюю штольню. Круглый, диаметр тридцать дюймов, закрыт стальной крышкой на четырех болтах.

Я подошел к колодцу и посветил.

Крышка стояла на месте. Шестигранные болты четыре штуки, диаметром около трех четвертей дюйма.

Три из них покрывала ровная рыжая корка, наросшая годами и слившаяся с фланцем в единое целое.

Четвертый выглядел иначе. Ржавчина на головке содрана, грани блестели тускло-серым, а по краю фланца, вокруг гнезда, лежала свежая рыжая крошка.

— Барлоу, — позвал я. — Посветите сюда.

Он так и сделал.

— Ключом работали, — сказал он помолчав. — Недавно.

— Мисс Роум, когда сюда в последний раз спускалась ремонтная бригада?

Она пролистала блокнот.

— По журналу в октябре. Осмотр дренажа, крышку не вскрывали, запись есть.

Я достал «Никон», навинтил вспышку и отснял восемь кадров. Общий вид, крышка, каждый болт отдельно, с приложенной складной линейкой для масштаба.

Потом собрал крошку ржавчины кистью в бумажный пакет и надписал.

После плотины мы сразу отправились на осмотр тела. Оно находилось в Боулдер-Сити, в холодильной камере при окружной больнице.

Помещение маленькое, кафель до потолка, две каталки, лампа с рефлектором. Патологоанатом, усталый человек лет шестидесяти по фамилии Пирс, откинул простыню и остался стоять у стены, скрестив руки.

Я работал минут двадцать, с лупой.

Сначала осмотрел лицо. Отвернул веко и посветил.

Склеры чистые. Ни сосудистой инъекции, ни отека конъюнктивы. Роговица помутнела, как мутнеет у всех через несколько суток. По горизонтали лежала темная полоса подсыхания, обычное посмертное явление. Но раздражения никакого нет.

Дальше слизистая носа и рта. Тоже чисто.

Затем руки. Я поднял левую кисть и осмотрел ногтевые ложа под лупой. Потом проделал тоже самое с правой рукой.

— Доктор Пирс, — сказал я. — В заключении у вас указана асфиксия от вдыхания сероводорода.

— Предварительное заключение, — сказал Пирс. — Обстановка соответствовала. Мне так и доложили, там галерея, стоячий воздух и характерный запах.

— Брали кровь на анализ?

— Брали. Результат ждем из Лас-Вегаса, лаборатория загружена. — Он потер лицо. — Агент, я один патологоанатом на округ. У меня в этом месяце было девять вскрытий, из них четыре после дорожных катастроф.

— Понимаю. — Я опустил простыню до ключиц. — Тогда посмотрите вместе со мной, если не трудно.

Он подошел ближе.

— Сероводород сильный раздражитель, — сказал я. — При концентрации, убивающей за минуты, он мгновенно бьет по слизистым. Глаза краснеют, конъюнктива отекает, слизистая носоглотки воспаляется. Это описано во время исследований аварий у шахтеров и рабочих очистных сооружений. Те кто выжил первым делом жалуются на резь в глазах.

Я приподнял веко и подал ему лупу.

— Смотрите. Склера чистая. Отека нет. Инъекции сосудов тоже нет.

Пирс наклонился и долго смотрел.

— Чисто, — сказал он наконец.

— Теперь ногти. — Я поднял кисть. — При сероводородном отравлении кровь темнеет, ложа приобретают серо-синий цвет, иногда с зеленоватым оттенком. У нее ложа бледные, с розовым.

Пирс взял руку, посмотрел и положил обратно.

— Верно, — сказал он.

— И еще одно. Запах.

— Там в галерее стоял характерный запах, шериф это подтверждает.

— Запах стоял в галерее, — повторил я. — А от тела при вскрытии он шел?

Пирс замолчал.

— При вскрытии полостей у отравившихся сероводородом запах обычно ощутим, — сказал я. — Иногда сильно.

— Запаха не было, — медленно произнес Пирс. — Я помню. Еще отметил про себя и решил, что за сутки выветрилось.

— За сутки такой запах не выветривается из тканей.

Барлоу у двери переступил с ноги на ногу.

— То есть она погибла не от газа, — сказал он.

— Да, она погибла по другой причине, — поправил я. — Она умерла от нехватки кислорода, тут я с доктором не спорю, асфиксия налицо. Но без раздражения слизистых и изменения цвета крови. Значит, она дышала она чем-то, не раздражающим слизистую и не связанной с проникновением в кровь. Чем-то, просто вытесняющим кислород.

— А запах в тоннеле?

— Это местное явление либо он там попал случайно, — ответил я. — В дренажных колодцах гниет органика, сероводород сам образуется там. Достаточно вскрыть люк в нижнюю штольню и оставить открытым на пару часов.

Пирс сел на табурет.

— Я поторопился, — сказал он.

— Вы работали по обстановке, а обстановку вам подготовили, — сказал я. — Мне нужна одежда покойной. Вся, которая была на ней.