Банки я получил в субботу вечером, под расписку, все одиннадцать.

Выдавал их сотрудник вещественных доказательств чикагского отделения, процедура заняла сорок минут. На каждую банку заведена отдельная строка, номер по описи, откуда изъята, кем, когда, в каком состоянии, вскрывалась ли и сколько содержимого отобрано в лабораторию.

Восемь банок оказались нераспечатанными. Три вскрывали при отборе проб на анализ. Они меня интересовали меньше всего, потому что их крышки уже сняли и положили в отдельный пакет, повредив при этом то, что я собирался проверить.

Работать я поехал не в отделение, а в региональную лабораторию управления по контролю за продуктами и лекарствами на Джексон-бульвар. Причина простая, у ФБР в чикагском отделении стоял хороший сравнительный микроскоп для пуль и гильз, а мне требовалась стереоскопическая труба с большим рабочим расстоянием, под которую влезет целая банка. Такая труба всегда есть у пищевиков, с ее помощью проверяют наличие посторонних составов в продукции.

Кэссиди договорилась за десять минут и сама приехала со мной.

Лаборатория помещалась на четвертом этаже, длинные столы с черными столешницами, вытяжные шкафы, стеклянная посуда в шкафах по калибрам, запах спирта и лабораторного мыла. В субботу вечером тут никого не было, кроме дежурного техника.

Микроскоп стоял в отдельной комнате.

Стереоскопический «Бауш энд Ломб», до сорокакратного увеличения через поворотный барабан объективов, рабочее расстояние около трех дюймов. Подсветку давали две гибкие лампы на штативах, с ними можно подводить свет под любым углом, для моей задачи это важнее самого увеличения.

Порядок работы я определил сразу.

Сперва общий осмотр невооруженным глазом. Потом десятикратная лупа, надо пройти всю поверхность и наметить участки.

Микроскоп по намеченным участкам, сначала на десятикратном увеличении, затем на двадцати и сорока. Фотографирование каждой находки. Только после этого разрушающие действия, снятие этикетки и крышки, разбор уплотнителя.

Начал я с банки номер четыре по описи, из магазина в Кеноше, штат Висконсин, нераспечатанной, найденной при сплошной проверке в четверг.

Невооруженным глазом ничего не видно.

Стеклянная банка, четыре с половиной унции. Металлическая крышка диаметром два и три восьмых дюйма, белая эмаль, по краю накатка резьбы под завинчивание.

Центр крышки втянут внутрь, это кнопка вакуума, она проваливается при остывании после пастеризации и служит указателем герметичности. Кнопка стояла втянутой.

Я нажал на нее пальцем. Не щелкнула. Вакуум держался.

Этикетка сидела ровно, без волн и следов переклейки, полосы под бумагой просвечивали одинаково.

Тогда я взял лупу. Первым делом осмотрел не плоскость, а границы. Край крышки, стык со стеклом и кольцевую канавку резьбы. Грязь и посторонние следы копятся именно на границах.

Я прошелся по окружности крышки трижды, понемногу поворачивая банку и меняя угол лампы.

На третьем проходе, примерно на четверти окружности от шва этикетки, глаз зацепился за блик.

Это было не пятно, а разрыв в характере отражения. Эмаль на крышке дает ровный матовый отсвет, а тут на длине около одной шестнадцатой дюйма что-то другое. Более резкая стеклянистая неровность, с четкой границей.

Я поставил банку под микроскоп. При десятикратном увеличении аномалия выглядела как капля высохшей смолы.

Прозрачная, слегка мутноватая по краям, с характерным ободком в местах, где остановилось растекание. Диаметр около сорока тысячных дюйма, в середине небольшое углубление.

На сорокакратном увеличении я увидел главное. Под каплей, в самом центре углубления, имелось отверстие.

Круглое, с ровными краями, без задиров и вмятин вокруг. Диаметр по окулярной шкале около двенадцати тысячных дюйма, то есть примерно три десятых миллиметра.

Металл вокруг прокола не выгнут ни внутрь, ни наружу. Игла прошла и вышла, а капля легла сверху и затянула отверстие.

Я сидел и смотрел на это минуты две, не отрываясь.

— Что там? — спросила Кэссиди от двери.

— Отверстие, — сказал я. — Заклеенное.

Она подошла и села за микроскоп. Смотрела дольше, чем я.

Потом выпрямилась и сказала только:

— Господи.

Теперь пошла рутинная работа. Я отснял находку на «Никон Ф» через микроскоп, для этого пришлось повозиться с переходником и с выдержкой.

При таком увеличении глубина резкости составляет доли миллиметра. Снимать нужно серией, смещая фокус, чтобы хотя бы один кадр оказался пригодным.

Я отснял шесть кадров при верхнем освещении и шесть при косом. Косой дает рельеф, верхний дает цвет.

Потом взял остальные десять банок и проверил их по той же процедуре.

Отверстия нашлись на всех одиннадцати.

Расположение оказалось не случайным. Все проколы стояли не в центре крышки, а на кольцевой зоне, примерно на три шестнадцатых дюйма от края.

Как раз та полоса, под которой изнутри лежит уплотнительное кольцо из пластизоля. Резиноподобная масса, которую наносят при изготовлении крышки, при закатке она прижимается к венчику стекла и создает герметичность.

Смысл выбора стал понятен сразу, я записал его отдельным пунктом.

Проколоть крышку в центре значит задеть жесть. Отверстие остается открытым, вакуум уходит за секунду. Кнопка выстрелит вверх, такая банка при проверке отбраковывается любым продавцом.

Проколоть же по кольцу уплотнителя совсем другое дело. Игла проходит через жесть и слой упругой массы.

Пластизоль после извлечения иглы частично затягивается сам, как резиновая пробка на флаконе с лекарством. Утечка получается медленной, вакуум держится, а капля клея сверху не дает уйти остатку.

То есть человек, делавший это, знал устройство крышки не по наслышке.

Остаток вечера я занимался определением состава клея.

Сначала свойства. Капля твердая, с трудом царапается иглой, прозрачная, при боковом свете дает стеклянный блеск. Скол по краю раковистый, как у стекла, а не пластичный.

Проба на растворимость. Ацетон размягчает, но не растворяет сразу, спирт не берет совсем, вода тоже.

Проба нагревом на металлической пластинке. При температуре около четырехсот градусов по Фаренгейту масса разлагается, не плавясь предварительно. Дает резкий раздражающий запах, от которого сразу слезятся глаза.

Все вместе это указывало на цианакрилат, быстросохнущий клей, который к семьдесят третьему году продавался уже лет двенадцать под разными названиями и стоил дорого. Домашние хозяйки им пользовались редко, а вот в лабораториях и на производстве он был обычным делом.

Для подтверждения я отдал две соскобленные пробы дежурному технику и попросил проверить на инфракрасный спектр.

Это стандартный лабораторный метод. Прибор пропускает через образец инфракрасное излучение и записывает, на каких волнах вещество поглощает его.

Разные химические группы поглощают излучение на характерных частотах, в результате получается кривая с провалами, своего рода отпечаток вещества. Проба готовится так.

Микроскопическое количество вещества растирают с бромидом калия, прессуют в тонкую прозрачную таблетку и ставят в прибор. Прибор вычерчивает кривую пером на движущейся ленте, около десяти минут на один спектр.

Техник снял показания спектра к полуночи.

Полоса поглощения карбонильной группы стояла в области сложного эфира. Нитрильная группа дала резкий узкий провал. Оба показателя вместе означали одно, это цианакрилат, скорее всего этиловый эфир.

Я сверил кривую с эталонной из атласа спектров, который стоял тут же на полке. Совпадение по восьми характерным полосам.

Иглу я оценил по геометрии отверстия.

Диаметр около трех десятых миллиметра соответствует калибру тридцать по американской классификации. Самая тонкая игла, применяемая в медицине, ставится на туберкулиновые шприцы и для введения инсулина. Такой иглой можно десять раз проколоть резиновую пробку флакона, след остается едва заметным.

Взять ее можно в любой аптеке по рецепту либо на любом складе медицинских товаров.

К двум часам ночи картина сложилась целиком, я записал в блокнот последовательность действий преступника.

Сначала берется банка с полки магазина. Обычная, никем не тронутая.

Дальше шприц с концентрированным раствором цианистого калия. Игла ставится по кольцу уплотнителя, под небольшим углом.

Вводится примерно на четверть дюйма. Глубже не нужно, содержимое сразу под крышку.

Затем впрыск. Объем небольшой, я оценил его по концентрации в пробах, от двух до четырех десятых кубического сантиметра раствора высокой насыщенности.

Игла извлекается. Пластизоль частично затягивает след. Отверстие запечатывается каплей клея, схватывается за секунды.

Банка возвращается на полку.

Все это занимает, по моей прикидке, от двенадцати до двадцати секунд. Можно делать это, держа банку в кармане плаща или в согнутой руке, стоя лицом к стеллажу.

Записав это, я посидел минуту и приписал внизу еще строку. Завод ни при чем.

Наутро я долго договаривался с почтовой инспекцией.

Старший инспектор Бреннан, шестьдесяти лет, стаж службы тридцать четыре года, встретил меня фразой о том, что Бюро всегда приходит забирать чужие материалы, а работать по ним потом почему-то приходится другим.

Я предложил компромисс. Оригиналы остаются в его помещении, я работаю при нем, все результаты идут в его дело за моей подписью.

На этом и сошлись.

Работали в его кабинете, у окна, при дневном свете и настольной лампе.

Оба письма лежали в прозрачных пластиковых конвертах.

Письмо первое, в «Трибьюн». Один лист, машинописный текст в четырнадцать строк. Письмо второе директору корпорации на одном листе в девять строк.

Конверты стандартные, белые, с клеевой полосой. Оба прошли почту, со штемпелями чикагского сортировочного узла, датированными средой девятого мая.

Я начал с шрифта.

Определение пишущей машинки по машинописи делается по трем группам признаков. Это надежная методика, отработанная еще в тридцатые годы.

Первая группа гарнитура и шаг. Каждый производитель ставит свой рисунок литер, а шаг каретки бывает либо десять знаков на дюйм, либо двенадцать. Замеряется на длинной строке, берется отрезок в шесть дюймов и считается количество знаков.

Я замерил линейкой с делениями в сотые доли дюйма. Вышло двенадцать знаков на дюйм. Так называемый «элита».

Вторая группа это рисунок отдельных знаков. Форма цифры «один», наличие или отсутствие отдельной клавиши для нее, форма «g», ширина засечек.

Сверяется по атласу образцов шрифтов, который имелся у почтовой инспекции, толстый том с наклеенными оттисками сотен машинок.

Я листал его сорок минут.

Совпадение нашлось на гарнитуре, применявшейся фирмой «Смит-Корона» на портативных электрических машинках выпуска шестьдесят седьмого-шестьдесят девятого годов.

Третья группа самая ценная, индивидуальные дефекты.

Машинка изнашивается, литеры сбиваются, рычаги гнутся. Через год работы у каждой машины появляется свой набор мелких уродств, по нему конкретный экземпляр опознается так же надежно, как человек по отпечаткам пальцев.

Я взял лупу и пошел по тексту знак за знаком, выписывая каждое отклонение.

Дефектов набралось четыре.

Первый и самый главный. Буква «e» во всех случаях стоит выше линии строки примерно на одну сотую дюйма.

Это видно не сразу, а только если приложить к строке ребро прозрачной линейки. Причина такого дефекта погнутый рычаг литеры или разбитый упор сегмента.

Кроме того, у буквы «t» отсутствует правый край нижней засечки. На оттиске правая сторона основания обрывается, тогда как левая пропечатывается полностью. Это скол на самой литере, механическое повреждение.

Буква «o» пробивает бумагу с усилением снизу справа, литера перекошена. Нижний правый край касается бумаги раньше остального.

Ну и наконец заглавная «S» дает разрыв в верхней дуге. Похоже на забитую грязью литеру, но грязь дает пятно, а тут именно разрыв, значит, выкрошился металл.

Все четыре дефекта повторились в обоих письмах без исключений. Значит, письма печатались на одной машине.

Отдельно я отметил характер оттиска. Удар ровный, одинаковой силы на всех знаках, без разнобоя между сильными и слабыми пальцами.

Такая ровность бывает у электрической машинки, где сила удара задается механизмом, а не рукой. Это подтверждало электрическую модель.

И еще одно наблюдение, уже не техническое.

Текст напечатан без единой опечатки и подчистки. Ни ни одного исправления. Человек перепечатывал начисто, пока не получилось безупречно либо просто хорошо владел машинописью.

Затем я изучил конверты. Тут я применил прием, который срабатывает нечасто, но стоит того, чтобы его пробовать.

Когда человек пишет или печатает на листе, лежащем на стопке, нижние листы получают рельефный оттиск от нажима. Оттиск невидим глазом, на нем краски, есть только вмятина. Точно так же вмятина остается на конверте, если он лежал под листом при печати или письме.

Обнаруживают это косым освещением.

Методика простая. Помещение полностью затемняется. Документ кладется на ровную темную поверхность.

Источник света, лампа с узким пучком, ставится сбоку почти вплотную к плоскости стола, так, чтобы луч шел по поверхности бумаги под углом в три-пять градусов. При таком освещении каждая вмятина отбрасывает собственную тень, проступает невидимый рельеф.

Мы задернули шторы, выключили верхний свет и поставили настольную лампу на стопку книг, чтобы опустить ее почти до уровня стола.

Первый конверт ничего не дал.

А вот на втором, пришедшему на домашний адрес директора, на оборотной стороне, ближе к нижнему краю, проступили строки рельефа. Не сплошной текст, а фрагменты.

Конверт лежал под листом не полностью, поэтому оттиск захватил только часть листа.

Я сфотографировал при том же освещении, с длинной выдержкой, так как рельеф исчезает от малейшего изменения угла лампы.

Читать такое трудно, буквы вывернуты, часть штрихов не отпечаталась, строки идут неровно.

Разобрали за полтора часа примерно следующее.

В верхней сохранившейся строке шел обрывок химической записи. Отчетливо читались символы углерода и водорода с индексами и знак равенства между группами, фрагмент структурной формулы органического соединения.

Ниже, отдельной строкой, стояло сочетание из букв и цифр: «ПВХ-80».

Еще ниже угадывались цифры, похожие на температуру, и слово, оканчивающееся на «-стойкость».

Бреннан долго смотрел на снимок.

— И что это значит?

— Это значит, что человек печатал наши письма на той же стопке бумаги, на которой перед этим печатал что-то по работе, — сказал я. — ПВХ это поливинилхлорид. Восемьдесят, скорее всего, марка или номер рецептуры.

— Пластмасса?

— Пластмасса, — сказал я. — А теперь смотрите, что мы имеем в сумме.

Я стал загибать пальцы.

— Человек владеет техникой введения посторонней смеси через уплотнитель. Он знает устройство крышки с пластизолевым кольцом и умеет обращаться с цианакрилатным клеем, концентрированным цианистым калием, а такое надо еще уметь приготовить, не отравившись самому. Еще он аккуратно печатает на машинке без единой опечатки и занимается рецептурами поливинилхлорида.

Бреннан молчал.

— Пластизоль, из которого делают уплотнительное кольцо на крышке банки, — сказал я, — это дисперсия поливинилхлорида в пластификаторе.

Он положил снимок на стол.

— Объясните мне это, — сказал он. — Я тридцать четыре года на почте, а не на химическом заводе.

— Тогда по порядку, — ответил я. — Крышка на банке с пюре это штампованная жестянка. Сама по себе она к стеклу не прилегает, между металлом и венчиком банки всегда остается зазор. Чтобы получилась герметичность, по внутреннему краю крышки наносят кольцо мягкой массы, которая при закатке сминается и заполняет этот зазор.

— Эта масса как раз из вашего пластизоля.

— Из него самого. Порошок поливинилхлорида, размешанный в жидком пластификаторе, дает пасту. Ее наносят в крышку и прогревают, паста застывает и превращается в упругое кольцо. Твердости у него нет, оно проминается пальцем.

Бреннан кивнул.

— Теперь смотрите, что это дает, — сказал я. — Проколы стоят не где попало, а строго по этому кольцу. Человек знал, что там, под жестью, лежит упругий слой, который затянется за иглой и удержит вакуум. Ткни он на полдюйма ближе к центру, где одна голая жесть, воздух сразу бы ушел, крышка выщелкнула бы вверх, такую банку любой продавец снял бы с продажи.

— То есть он тыкал не наугад.

— Конечно, он выбрал единственное место на всей крышке, где такой прием работает. — Я показал на снимок с рельефом. — А тут у нас человек, который печатает про рецептуры поливинилхлорида. Про то самое вещество, из которого сделано это кольцо.

Бреннан посмотрел на снимок, потом на меня.

— Это может быть и совпадением, — сказал я. — Только я его в таком качестве принимать не стану. Одно дело знать, что у крышки есть уплотнитель, это может любой. Другое дело знать, как эта масса ведет себя при проколе тонкой иглой, затягивается или рвется, держит разрежение или упускает. Такое знает только тот, кто с ней работал, то есть на производстве укупорки и там, где ее принимают и проверяют, — сказал я. — Крышки заводу поставляет кто-то со стороны, но входной контроль проводит сам завод. Кто-то же там испытывает партии крышек на герметичность и делает это регулярно.

Бреннан помолчал.

— Вы недавно доказали, что завод ни при чем, — заметил он. — А теперь ведете обратно туда же.

— Не на завод, — ответил я. — На человека с завода. Это разные вещи. Продукцию не травили на линии, я в этом уверен, а в магазинах. Но травил тот, кто знает изделие изнутри.