Томпсону я не дозвонился. Пришлось позвонить утром, из отделения в Карбондейле, по служебной линии.

Доклад я приготовил на семь минут. Расписал все по пунктам. Дошел только я до третьего пункта.

— Митчелл, — перебил меня Томпсон. — Стой. Все живы?

— Все, сэр. У Дэвенпорта сломан нос.

— Как в итоге свидетель?

— Побит, обезвожен, переломов нет. Врач говорит, через неделю встанет на ноги.

— Хорошо. — Я услышал, как на том конце шуршит бумага. — Остальное отправишь письменно. Двадцать страниц, тридцать, сколько там у тебя обычно выходит. Прочитаю в понедельник.

— Сэр, там есть вещь, которую надо доложить устно.

— Она подождет до понедельника?

Я подумал секунду.

— Подождет.

— Значит, хорошо. — Шуршание прекратилось. — Теперь слушай меня. Ты где сейчас находишься?

— Карбондейл, южный Иллинойс— Отлично, — сказал Томпсон. — Просто великолепно. Ты даже не представляешь, до чего вовремя ты туда заехал.

Я знал эту интонацию. Она означала, что домой в ближайшее время я не попаду.

— Сэр…

— Помолчи и слушай. Со среды у нас в стране паника. Ты не читал газеты, наверное? Не преувеличиваю, именно паника, она растет каждый час. В Чикаго и в Милуоки пятеро очутились в больнице после употребления детского яблочного пюре. Трое детей и двое взрослых. В баночках, купленных в обычных магазинах, снятых с обычной полки нашли цианистый калий.

Я сел на стул.

— Они живы?

— Пока все пятеро живы, — сказал Томпсон. — Двое детей в тяжелом состоянии, один в реанимации на аппарате. Продукт называется «Санбейби», выпускает корпорация «Эйпекс Фудс», продается по всему Среднему Западу, в Иллинойсе стоит на полке в каждом втором магазине.

— Это заражение на производстве или постороннее вмешательство?

— Вот чтобы выяснить это, ты туда и поедешь. — Томпсон помолчал. — В четверг в «Чикаго трибьюн» и лично директору корпорации пришли письма. Отпечатанные на машинке, без подписи, точнее, с подписью «Тень». Отправитель требует пять миллионов долларов в предъявительских облигациях. В случае отказа обещают отравить партию детского питания по всему штату.

— Письма настоящие?

— В них указаны номера партий и даты выпуска тех самых банок, которые попали в больницы, — сказал Томпсон. — Указаны до того, как эти сведения появились в газетах. Значит, писал человек, который травил сам либо стоял рядом.

Я достал блокнот.

— Кто ведет дело?

— Чикагское отделение, там сорок человек плюс почтовая инспекция по линии писем и люди из управления по контролю за продуктами и лекарствами. Возглавляет операцию специальный агент по фамилии Ленахан. — Томпсон сделал паузу. — У них сорок человек ходит по магазинам и опрашивает продавцов, а баночки при этом никто толком не смотрел.

— Как это не смотрел?

— В том смысле, что их исследовали химики, — сказал Томпсон. — Они подтвердили что это цианид. Спасибо, мы уже догадались. А вот когда именно и каким способом эта дрянь попала внутрь герметичной банки, никто пока не сказал. Мембрана и крышка целые, пломба тоже. Значит, по логике руководства корпорации, травят на заводе, но там утверждают что это невозможно, у них там стерильность и три ступени контроля.

— Значит пока не выясним, как травят, нельзя понять, где искать отравителя, — сказал я.

— Наконец-то ты меня понял. — Томпсон вздохнул. — Митчелл, я в жизни не думал, что скажу такую фразу, но я произнесу ее вслух. Мне нужен человек, который сумеет исследовать крышку от банки.

— Спасибо, сэр.

— Не за что, это не комплимент, а диагноз. — Он помолчал. — Плюс есть еще одно обстоятельство, которое вчера вечером прозвучало в кабинете директора и было признано ключевым. Ты сейчас в Иллинойсе. От Карбондейла до Чикаго триста тридцать миль, а от Вашингтона восемьсот. Ты один у тебя нет семьи и детей, тебя не надо снимать с текущей работы, потому что ее вчера закончил.

— Я ее не закончил, сэр. Осталась Филадельфия и…

— Осталось то, о чем ты собирался доложить устно, — сказал Томпсон. — Это никуда не денется. Такер пока в Филадельфии и не уедет, его контора стоит на Делавэр-авеню уже десять лет. А вот ребенок в Милуоки уже сейчас лежит под аппаратом искусственного дыхания.

Возразить на это было нечего.

— Когда выезжать?

— Ты должен был выехать час назад, — сказал Томпсон. — Прайс тебя отвезет в Сент-Луис, оттуда рейсом до Чикаго, билет уже заказан на четырнадцать десять. В аэропорту тебя встретят.

— Мой саквояж после трубы в тюрьме и лесопилки выглядит соответственно.

— Купишь новый и подашь на возмещение, — сказал Томпсон. — Только, Митчелл, ради всего святого, купи заодно костюм. Ты будешь сидеть в помещении корпорации с оборотом в четыреста миллионов, с ее адвокатами в костюмах за тысячу долларов и журналистами из трех газет. А ты сейчас, судя по твоему голосу, выглядишь как человек, которого только что откопали из пещеры.

— Тридцать девять часов без сна, сэр.

— Поспишь в самолете. — Он помолчал. — И еще кое-что. Пресса там свирепствует. Матери в Чикаго выбрасывают детское питание в мусор целыми ящиками, по радио уже второй день обсуждают, безопасно ли вообще кормить ребенка из банки. Ты никому ничего не говоришь, вообще ничего, даже «без комментариев». Всю прессу ведет Ленахан.

— Понял.

— Очень сомневаюсь что ты понял, — сказал Томпсон. — Ты никогда не понимаешь с первого раза. Митчелл, там пять человек в больнице. Постарайся, чтобы больше жертв не было.

— А как ваш счет, сэр?

— Двадцать третий день, — сказал Томпсон. — И я вешаю трубку, пока ты мне его не нарушил.

* * *

Самолет сел в О’Хара в шестнадцать двадцать.

Я проспал весь полет и проснулся от толчка при касании полосы, с тем мутным ощущением, которое бывает после сна в кресле.

Костюм я все-таки купил в Сент-Луисе, в аэропортовом магазине, за сорок два доллара. Серый, недорогой, из ткани, которая не мнется, потому что синтетики в ней больше, чем шерсти. Переоделся в туалете, старый выбросил в урну вместе с брюками, в которых ползал по трубе.

У выхода из зала прилета стоял человек с табличкой, на которой значилась моя фамилия.

Лет тридцати пяти, в темном костюме, коротко стриженный.

— Специальный агент Митчелл? Ричард Фаррелл, чикагское отделение. Машина внизу.

Ехали мы сорок минут.

Чикаго в мае выглядел серым и ветреным. С озера тянуло холодом, температура держалась около пятидесяти пяти градусов, ниже, чем в Иллинойсе на юге, откуда я вылетел этим утром. По Кеннеди-экспрессуэй шел плотный поток, справа тянулись кирпичные дома, склады и вывески.

Фаррелл говорил всю дорогу.

— Хронология такая, — начал он. — В понедельник, седьмого мая, в больницу Святого Луки в Чикаго поступил мальчик двух лет с судорогами. Врачи думали что у него эпилепсия. Во вторник в другую больницу поступила женщина сорока одного года с теми же симптомами. Диагноз опять неверный.

— Когда сообразили что это не так?

— В среду, девятого. В детскую больницу в Милуоки привозят девочку полутора лет, там дежурил врач, который в шестьдесят восьмом работал в токсикологическом центре. Он почувствовал запах.

— Горький миндаль?

— Именно, — сказал Фаррелл. — Хотя его чувствует не всякий, это наследственная особенность. Ему повезло, точнее, девочке повезло. Он сразу ввел нитрит натрия и тиосульфат, через два часа поднял тревогу по трем округам.

— Как вышли на пюре?

— Мать сказала, что девочка съела полбаночки и отказалась доедать, — сказал Фаррелл. — Оставшаяся половина стояла в холодильнике. Ее отвезли в лабораторию и нашли цианид. Дальше стали опрашивать семьи остальных четверых, у всех оказалось одно и то же. Яблочное пюре «Санбейби», куплено в разных магазинах в разные дни.

— В магазинах какой сети?

— Все пять случаев сеть «Эйпекс Маркетс», — сказал Фаррелл. — Она принадлежит той же корпорации, что и завод. «Эйпекс Фудс» владеет производством и торговой сетью.

Я записал.

— Сколько банок изъяли?

— С полок сняли всю торговую марку по двум штатам, — сказал Фаррелл. — Это около четырехсот тысяч банок. Проверить успели тысячи полторы. Нашли еще шесть зараженных, все нераспечатанные из магазинов вдоль трассы девяносто четыре.

— Значит, всего одиннадцать.

— Одиннадцать известных, — поправил он. — Сколько стоит по домам в кладовках, никто не знает.

Отделение ФБР занимало этажи в федеральном здании имени Дирксена на Саут-Дирборн-стрит, черной башне из стали и стекла, поставленной здесь лет десять назад.

Штаб разместился в конференц-зале на девятом этаже.

Зал я запомнил сразу, потому что таких помещений в моей практике еще не встречалось.

Длинный стол на двадцать мест полностью завален бумагами, они лежали в два слоя. Вдоль стен стояли раскладные столы, на них телефоны, семь или восемь аппаратов, все они звонили не переставая.

У дальней стены висела карта Иллинойса и юга Висконсина с воткнутыми булавками. Красные булавки, судя по всему, обозначали найденные банки, синие магазины.

В зале работали человек двадцать. Стоял ровный гул, как на телефонной станции.

На отдельном столе у окна громоздилась гора детского питания. Ящики, коробки, отдельные баночки в бумажных пакетах с бирками.

Фаррелл провел меня к торцу стола.

— Специальный агент Ленахан.

Ленахану оказалось сорок восемь лет. Крупный, тяжелый, в рубашке с закатанными рукавами и с ослабленным галстуком, лицо человека, который третью ночь спит по три часа. Он говорил по телефону и одновременно читал лист, который ему подсунули.

Он положил трубку, посмотрел на меня и протянул руку.

— Митчелл? Из Вашингтона?

— Да.

— Сколько вы спали за последние сутки?

— Четыре часа. В самолете.

— Значит, вы тут самый отдохнувший, — сказал Ленахан без улыбки. — Садитесь. Я могу ужелить вам пятнадцать минут, потом в семнадцать тридцать общий сбор.

Он развернул лист ко мне.

— Скажу прямо, потому что времени нет. Я не просил никого присылать из Вашингтона. Но наверху настояли. У меня в деле сто одиннадцать человек, если считать почтовую инспекцию и людей из управления по контролю за продуктами. И у меня до сих пор нет ответа на один-единственный вопрос, из-за которого стоит все остальное.

— Как яд попал в закрытую банку.

— Совершенно верно, — повторил Ленахан. — Вот эта штука.

Он взял со стола баночку.

Стеклянная, на четыре с половиной унции, с широким горлышком, металлическая крышка с завинчивающейся резьбой. На боку бумажная этикетка с рисунком, улыбающийся младенец и яблоко. «Санбейби. Яблочное пюре. Без сахара».

— Крышка металлическая, с уплотнительным кольцом из пластизоля, — сказал Ленахан. — Закатывается на линии, потом банка проходит пастеризацию, при остывании внутри создается разрежение и крышка втягивается. Если банку кто-то открыл, центр крышки выщелкивает вверх, это видно и слышно по щелчку при вскрытии.

— На зараженных банках вакуум сохранился?

— Полностью, — сказал Ленахан. — Во всех одиннадцати. Крышки втянуты, при вскрытии щелкает как положено. Резьба без следов. Этикетки без следов отклеивания. Мы отдали три банки в лабораторию корпорации, три в ФБР и две в лабораторию управления по контролю за продуктами. Три независимых заключения, все одинаковые, признаков вскрытия не обнаружено.

Я взял банку в руки и повертел.

— Отсюда возникла версия про завод, — сказал я.

— Да, все сходятся в одном, — подтвердил Ленахан. — Управление по контролю за продуктами настаивает на остановке производства. Корпорация упирается всеми конечностями. Их юристы сидят у меня в приемной со вчерашнего дня и утверждают, что на заводе цианида нет и не может быть.

— А он там есть?

— Конечно, — ответил Ленахан. — Он есть в заводской лаборатории контроля качества, в списке реактивов, потому что цианистый калий применяется в аналитической химии. Хранится в сейфе, учет ведется по журналу. Мы журнал забрали. Расход сходится до грамма.

Он подвинул ко мне вторую папку.

— Дальше письма. Их два. Первое пришло в редакцию «Трибьюн» в четверг, второе в тот же день директору корпорации на домашний адрес.

— На домашний?

— На домашний, — сказал Ленахан. — Это отдельная странность, потому что домашний адрес директора не значится в справочнике. Оба письма отпечатаны на машинке, на обычной бумаге, без отпечатков пальцев. Мы их проявляли нингидрином, ничего не обнаружили.

— Оригиналы у вас?

— У почтовой инспекции. Они по закону ведут все дела, где улики пришли по почте. — Ленахан посмотрел на меня. — Копии в папке, оригиналы дадут посмотреть, но забирать не позволят.

— Мне нужны оригиналы, — сказал я. — По копии не видно ни нажима, дефектов литер и рельефа на обороте.

— Тогда договаривайтесь с ними сами, — сказал Ленахан. — Их старший инспектор по фамилии Бреннан сидит на два этажа ниже и ненавидит нас всей душой, потому что мы, по его мнению, лезем не в свое дело.

Он посмотрел на часы и встал.

— Сейчас общий сбор, я вас представлю. Дальше решайте, чем заниматься. И еще Митчелл, скажу откровенно.

— Да?

— Я вам не рад, но и мешать не стану, — сказал Ленахан. — У меня пятеро жертв и еще неизвестно сколько возможных. Мне все равно, кто найдет ответ, лишь бы нашел.

Общий сбор шел двадцать минут, на нем я в основном слушал.

Народу набилось человек тридцать. Выступали по очереди, наружное наблюдение за магазинами, опрос кассиров, проверка складов, работа с поставщиками сырья, охрана директора корпорации и его семьи.

Из корпорации присутствовали двое.

Первый Гарольд Стерн, вице-президент по производству, лет пятидесяти пяти, седой, в дорогом костюме, с лицом человека, у которого рушится жизнь. Он рассказал о заводе, там три ступени контроля, лабораторные проверки каждой партии, стерильная зона, никто посторонний внутрь не попадает.

Второй юрист корпорации, помоложе, который встревал в разговор каждый раз, когда Стерн заходил не туда, и произносил фразы вроде «наша позиция состоит в том, что».

От управления по контролю за продуктами приехала женщина лет сорока, доктор Рут Кэссиди, инспектор по безопасности пищевых продуктов. Она говорила коротко и жестко.

Если через семьдесят два часа не будет установлен путь заражения, она рекомендует остановить производство и объявить общенациональный отзыв всей продукции корпорации, а не одной марки.

Юрист корпорации после этого сказал слово «катастрофа» четыре раза.

Ленахан представил меня в конце, одной фразой, без подробностей. Специальный агент Митчелл, Вашингтон, будет работать по вещественным доказательствам.

Человек десять посмотрели на меня без интереса. Доктор Кэссиди посмотрела внимательно.

После сбора она подошла первой.

— Вы из отдела криминалистики?

— Я из отдела по расследованию тяжких преступлений. Но по образованию ближе к вам, чем к ним.

— Тогда объясните мне одну вещь, — сказала она. — Я работаю в управлении одиннадцать лет и видела множество случаев заражения продуктов. Ботулизм, стафилококк, металл в консервах, стекло. Всегда есть путь. Всегда.

— А тут его нет?

— В этом-то и дело, — сказала она. — Одиннадцать банок из семи разных магазинов в двух штатах, из четырех разных партий, выпущенных с разницей до пяти месяцев. Если травят на заводе, заражение шло бы группами, одна партия, день и линия. Тут наоборот. Разные партии, даты, хотя магазины вдоль одной дороги.

Я посмотрел на карту с булавками.

Красные булавки стояли цепочкой. От южных пригородов Чикаго, вдоль трассы девяносто четыре, на север, через Скоки, Ваукиган, Кеноша, Расин, до Милуоки. Ни одной булавки западнее двадцати миль от этой линии.

Завод, судя по синей отметке, стоял в Хармонде, в пригороде на юге.

— Доктор Кэссиди, — сказал я. — Как фасуют продукцию на заводе? Партия идет в один регион или расходится по всей сети?

— Расходится по всей сети, — сказала она. — Восемь штатов.

— То есть банки из одной партии сегодня продаются в Чикаго, Индианаполисе и в Де-Мойне?

— Именно.

— А отравления только вдоль одной дороги на протяжении девяноста миль?

Кэссиди помолчала.

— Я говорю об этом с четверга, — сказала она. — Меня вежливо слушают, но продолжают искать на заводе, потому что банка герметична, а против этого нечего возразить.

— Кое-что все-таки есть, — сказал я. — Просто пока никто не смотрел на крышку под увеличением.

Она подняла брови.

— В лаборатории кажется смотрели.

— Там исследовали содержимое, — сказал я. — Химик изучал вещество, а не отверстие. Ему дали банку и спросили, что внутри. Он ответил только на этот вопрос, потому что никто не задавал его по-другому.

Кэссиди посмотрела на меня.

— Что вам нужно?

— Мне нужны все одиннадцать банок, стереомикроскоп с увеличением хотя бы до сорока крат, косой свет, растворитель для этикеточного клея и три часа времени.

— Микроскоп есть у нас в региональной лаборатории на Джексон-бульвар, — сказала она. — Банки у ФБР.

— Это я получу, — сказал я и посмотрел на Ленахана, который стоял в дверях с телефонной трубкой у уха. — Он сказал, что мешать не станет.