Врач приехал в четверть первого, из больницы в Марионе.

Осмотр он делал в машине скорой помощи, стоявшей у сушильных сараев, при свете плафона и лампы на аккумуляторе.

Заключение получилось такое. Переломов нет. Правая скула и глазница сильно ушиблены, глаз затек полностью.

На спине и по ребрам множественные гематомы, поставленные, судя по форме, не кулаком, а чем-то плоским и узким. Три ногтя на левой руке отсутствуют. Обезвоживание и переохлаждение второй степени, человека трое суток держали на бетонном полу без обуви.

— Он трое суток не пил? — спросил я.

— Пил, — сказал врач. — Немного и не всегда. Так делают нарочно. Обезвоженный человек хуже соображает и легче ломается.

Кастелло сидел на носилках, завернутый в два одеяла, с кружкой сладкого чая в обеих руках. Пальцы у него дрожали, он придерживал кружку двумя ладонями, как ребенок.

Я сел напротив на откидное сиденье и минут пять просто молчал.

Я делал это сознательно. Человек в таком состоянии сам начинает говорить, если его не торопить, то, что он скажет первым, обычно и есть главное.

— Они бы меня сожгли заживо, — сказал Кастелло.

— Канистра стояла у котельной, — подтвердил я. — Я ее видел.

— Я слышал, как они об этом говорили. — Он глотнул чаю. — Час назад. Один сказал, что бумаги надо сжечь вместе со мной, чтобы никто не разобрался, что там было.

— Мистер Кастелло, — сказал я. — Я обязан кое-что произнести вслух, прежде чем вы скажете еще хоть слово.

Я достал карточку и зачитал ему права по тексту, включая право на адвоката и право молчать. С апреля шестьдесят шестого года это делается всегда и без исключений, а с человеком, который может стать свидетелем обвинения, тем более. Любая небрежность на этом этапе через год развалит дело в суде.

— Вы поняли ваши права?

— Понял.

— Вы желаете говорить со мной сейчас или дождетесь адвоката?

Кастелло усмехнулся разбитыми губами.

— Мой адвокат, — сказал он, — работает на Фрэнка Такера. Он приезжал ко мне в Марион в марте. Знаете, что он мне советовал? Терпеть и молчать, потому что организация обо мне позаботится.

Он поставил кружку на колено.

— Организация обо мне позаботилась. Я хочу поговорить об этом с вами, сейчас же.

Я записал этот отказ дословно и попросил его расписаться. Он расписался левой рукой, потому что правая не сгибалась.

Разговор мы вели два часа.

Не на лесопилке, там работали фотограф и коронер, слишком шумно. Мы перебрались в машину шерифа, потом, к двум ночи, во временное помещение в Карбондейле. Комната в здании федерального суда, стол, четыре стула и магнитофон на катушках, взятый из представительства.

Присутствовали я и Прайс. Все записи я делал на магнитофон, параллельно писал на бумагу.

Первый час Кастелло рассказывал про побег, его рассказ сошелся с тем, что я нашел в камере, вплоть до мелочей.

Панель ему обещали еще в феврале. Инструкция передавалась устно, через человека, работавшего в хозяйственной части.

Сдвинуть блок вбок, а не на себя, пролезть в нишу и дальше не двигаться, пока не позовут. Он не знал про болты, пленку и решетку в трубе. Ему сказали дату и что все будет открыто, так все действительно и оказалось.

— Я думал, меня вытаскивают, — сказал он. — Три месяца так думал. Знаете, о чем я думал в трубе, когда полз на четвереньках по воде? Я думал, что Фрэнк меня не бросил.

— Когда вы все поняли?

— В кузове, — ответил Кастелло. — Мне связали руки, а я спросил, зачем. Мне ответили так надо, потерпи. Тогда я еще не понял, только начал подозревать. Понял утром, когда меня посадили на пол и первый вопрос оказался не как ты, а что ты сказал федералам.

Второй час беседы уже про Такера. Кастелло говорил охотно и подробно, потому что месть развязывает язык лучше любой сделки.

Он назвал шесть фамилий, четыре адреса, две конторы и один банк в Уилмингтоне, штат Делавэр. Назвал схему расчетов, наличные поступают в транспортную контору как выручка за перевозки, оформляются накладными на несуществующие рейсы, а дальше уходят на счета трех подставных фирм.

Я записывал и не перебивал.

Перебил только один раз, когда он сказал вещь, ради которой я и сидел там в три часа ночи.

— Фрэнк не сам это придумал, — сказал Кастелло. — Ни Марион, ни то нападение на вас под Вашингтоном.

Я поднял голову.

— Про это расскажите подробнее.

— Про Вашингтон я знаю то, что мне рассказывал Фрэнк, когда пришел заказ. — Кастелло помолчал. — Он тогда был доволен. Он сказал, что это работа, за которую платят вдвое против обычного, причем вперед.

— Как он получил это задание? Он видел заказчика?

— Ни разу.

Я отложил ручку и выключил магнитофон.

— Мистер Кастелло, теперь слушайте меня внимательно. Мне нужно все, что вы помните про этого человека. Не то, что вы про него думаете, а то, что вы слышали от Такера. Дословно, если можете.

Кастелло смотрел в стол секунд двадцать.

— Связь, — сказал он наконец. — Начну со связи, потому что Фрэнк на нее ругался.

— Почему?

— Потому что неудобно. — Кастелло поднял здоровую руку. — Обычно как? Есть человек, ты ему звонишь, вы встречаетесь в ресторане и договариваетесь. Тут нет никаких встреч. Никогда. Заказчик выходит на связь сам, всегда одинаково.

— Опишите порядок.

— Сначала приходит открытка, — сказал Кастелло. — Обычная почтовая открытка, с видом. На адрес транспортной конторы, не на дом. Текст на ней короткий и никакой, вроде поздравления с чем-нибудь. Важно другое, на открытке всегда стоит время. День и час. Написано так, будто это дата отправления или еще что-нибудь безобидное.

— И что происходит в это время?

— В это время Фрэнк должен стоять у телефона-автомата. У определенного, они менялись по очереди, четыре или пять точек, все на Делавэр-авеню, в двух кварталах от конторы. Точно в назначенную минуту автомат звонит.

Я записал слово «открытка» и обвел рамкой.

— Разговор длинный?

— Полторы минуты, — сказал Кастелло. — Фрэнк говорил никогда не дольше двух. Заказчик диктует задачу, называет сумму и вешает трубку. Никаких обсуждений или торгов. Фрэнк один раз попробовал поспорить о цене, ему просто дали отбой. А через день пришла новая открытка, сумма оказалась та же самая, ни цента больше.

— Как передавали деньги?

— Наличными, в двух заходах. Половина до, половина после. Приносит курьер, каждый раз другой, всегда мальчишка лет шестнадцати, всегда такой, который сам ничего не знает.

— Голос? Такер описывал голос?

Кастелло кивнул.

— Он говорил, что этот человек разговаривает как диктор.

— В каком смысле?

— В прямом. — Кастелло поискал слово. — Никакого акцента. Ни южного, ни бостонского, ни нашего филадельфийского. Ровный, спокойный, слова выговаривает полностью. Фрэнк говорил, так говорят на радио и в кино, а живые люди так не говорят. Еще он говорил, что этот человек ни разу не выругался и ни разу не повысил голос.

Я быстро писал уже в свой блокнот.

— Дальше.

— А потом уже просто цифры. — Кастелло посмотрел на меня. — Вот это Фрэнку не нравилось больше всего. Заказчик всегда называл время с точностью до минуты. Не просто вечером, а в двадцать один сорок. И расстояния он называет точно. Еще требует отчет, сколько людей, машин, во сколько вышли и закончили.

— Отчет кому?

— Ему же, следующим звонком. Фрэнк злился и говорил, что чувствует себя сержантом на докладе.

Я отложил ручку и посмотрел на Прайса. Тот смотрел на меня.

— Как называет себя заказчик?

Кастелло помолчал.

— Никак, — сказал он. — Имени нет. Фрэнк называл его между своими одной буквой.

— Какой?

— Д.

Я записал букву и подчеркнул дважды.

— Просто буква?

— Просто буква, — сказал Кастелло. — Но она не взялась с потолка. Фрэнк говорил, что заказчик один раз, в самом начале, представился по телефону сам. Сказал одну фразу.

— Какую?

Кастелло закрыл здоровый глаз, вспоминая.

— «Считайте, что вы говорите с домовым хозяйством», — произнес он.

Я записал дословно и переспросил трижды, потому что фраза шла странная и мне требовалось убедиться, что он не переставляет слова.

— Он повторял ее?

— Нет, — сказал Кастелло. — Только один раз, во время первого разговора. Фрэнк ее запомнил, потому что не понял. И я запомнил, потому что Фрэнк мне ее пересказал и смеялся, мол, что это вообще значит.

— А что это значит?

— Не знаю, — сказал Кастелло. — Я думал, шутка какая-нибудь. Или он из этих, из образованных.

Разговор мы закончили в четыре сорок утра. Когда Прайс вышел и мы остались наедине, я посмотрел Кастелло в глаза.

— Если хотите жить, а не погибнуть в камере, не говорите никому про заказчика. Про все то, что сообщили мне. Я постараюсь обеспечить вам отдельную камеру и защиту.

Кастелло увезли в больницу под охраной шерифа и двух агентов, а в семь утра за ним прилетели люди из Чикаго и из отдела организованной преступности. С этой минуты он перестал быть моим.

Я поехал в мотель, лег и проспал четыре часа.

Проснулся я в половине двенадцатого и сел за стол у окна с блокнотом. Достал карточки, все двадцать три, разложил на кровати, на покрывале, в четыре ряда.

Первый ряд Такер и его люди. Дрисколл, Ковач, Кобб, четверо взятых на лесопилке, транспортная контора, грузовик из Нью-Камберленда.

Второй ряд исполнители по округу Колумбия. Три эпизода из ориентировки, путепровод, гильзы и лаборатория.

Третий ряд Холт и то, что тянулось от него, финансовые махинации, Гейл как свидетель, папка, ради которой все это затевалось.

Четвертый ряд оставался почти пустым. Реестр. Финч. И теперь буква Д.

Я сидел и смотрел на эти четыре ряда минут двадцать.

Дело выглядело так, будто цепочка идет снизу вверх и кончается наверху одним человеком. Так оно и рисовалось у меня в голове с осени, Финч наверху, под ним исполнители, между ними ступеньки.

А теперь картина не складывалась.

Я взял чистую карточку и стал выписывать то, что не сходилось.

Первое. Финч бюрократ и кабинетный человек. Он умеет двигать бумаги, звонить нужным людям и закрывать дела.

Он не станет диктовать по телефону время выхода с точностью до минуты и требовать отчет о количестве машин. Это совсем другая привычка.

Второе. Способ связи. Открытка с датой, автомат в условленном месте, звонок ровно в назначенную минуту, разговор в полторы минуты, никаких встреч, курьеры одноразовые и молодые.

Организация такой связи требует усилий и дисциплины с обеих сторон. Обычные люди так не работают, организованная преступность тоже. Там все держится на личных отношениях и встречах за столом. Так работают только те, кого этому учили.

Третье. Заказчик не торгуется. Он называет сумму и не двигается с места. Значит, деньги не его собственные, а бюджет, причем утвержденный.

Четвертое и самое неприятное. Заказчик не знаком с Такером лично и не желает знакомиться. Ни разу за полтора года. Причем Такер зарабатывает на нем вдвое против обычного и держится за выгодный заказ.

Я поставил на карточке слово «прослойка» и обвел его.

Смысл выходил такой.

Между тем уровнем, где сидят люди вроде Холта и Финча, и тем уровнем, где стоят наемники с карабинами, находится еще один слой. Люди на нем не принимают ключевых решений и не исполняет их сами. Они передают заказы исполнителю.

Этот же слой, скорее всего спланировал побег из Мариона. Я взял отдельный лист и написал столбиком, что для этого понадобилось.

Чертежи коммуникаций, человек внутри, из состава смены. Работа на токарном и сверлильном станке в тюремной мастерской.

Кислородная резка решетки в дренажной трубе. Отрезок видеопленки, снятый заранее, склеенный в петлю, аппарат, чтобы ее гонять. Списанный армейский грузовик, купленный за три года до дела.

Затем я посмотрел на этот список и понял, что это похоже на план войсковой операции.

Не на преступление, а именно на операцию. С разведкой объекта, подготовкой средств, распределением задач, временным графиком и с отходом с позиций. Такому не учат в юридической школе.

На нижней строке я приписал: Д. «Считайте, что вы говорите с домовым хозяйством».

Я обдумывал эту фразу так и сяк минут сорок.

В обычной речи это оборот не встречается совсем. В армии словом «хозяйство» обозначают подразделение, если не хотят называть его номер.

В снабжении «домовым хозяйством» называют службу, ведающую казармами и постройками. А еще так говорят про человека, который занимается внутренними делами дома, пока хозяева заняты другим.

Скорее всего, все три смысла тут работают вместе, человек, который сказал эту фразу, выдал ее с удовольствием.

По правилам полагалось внести все в рапорт. Донесение уйдет в спрингфилдское отделение, оттуда в чикагское, затем в управление в Вашингтон.

Кастелло допрашивает отдел организованной преступности, его сотрудники подчиняются по своей линии, запись его показаний ляжет в общий оборот. Если Прайс расскажет про заказчика, через две недели про него будут знать человек тридцать в нашей системе.

Дальше все просто. Финч сидит в Вашингтоне и до сих пор знает про наши дела больше, чем должен. Если про букву узнают в Вашингтоне, к концу мая на Делавэр-авеню перестанут приходить открытки.

Автоматы сменят или бросят. Человек, который называет время с точностью до минуты, просто изменит порядок связи, в следующий раз я услышу о нем года через два и по другому поводу.

Вечером я сел писать рапорт. Указал я в нем все, кроме заказчика. Показания Кастелло по Такеру полностью, с фамилиями, адресами и банком в Уилмингтоне.

Про заказчика я написал следующее: «Кастелло показал, что заказ поступил Такеру от лица, с которым Такер лично не встречался. Порядок связи и приметы уточняются, материал будет доложен отдельно».

Формально это правда. Материал действительно уточнялся, только делал это я один. Потом я сидел у окна и смотрел на стоянку мотеля.

Раньше я думал, что у Реестра есть верхушка в лице Холта и Финча и есть исполнители. Наркокартели, банды по всей стране и преступные синдикаты подобные организации Такера.

Но оказалось, что наверху находится кто-то еще. Этот кто-то делает то же самое что и Холт, существует отдельно от него и давно работает с Такером. Это отдельная ячейка или кто-то вышестоящий?

А главное вот что.

Если между Холтом и Такером есть один такой слой, то нет никакой причины, по которой он должен оказаться единственным. Устроено все это, судя по всему, так, чтобы каждый следующий уровень знал только нижний и не знал вышестоящих.

Такер не знает заказчика. Заказчик, скорее всего, не знает, кому именно нужен был Гейл.

Курьер не знает, что он несет. Даже Кастелло, сидевший на деньгах синдиката, не смог назвать ничего, кроме одной буквы и дурацкой шутки про домохозяйство.

Я тянул за ниточку и не был уверен, что распутаю весь клубок, очень уж все тут замысловато устроено. Тянул я, похоже, за нижний край сети.

Решив что у меня мало фактов, я позвонил домой, но никто не поднял трубку. Николь скорее всего на дежурстве. Брут спит, а Кассия лежит чутко приподняв уши.

Как там со стройкой, бункер и подземный ход должны скоро закончить. Я подумал стоит ли звонить Николь на работу, но решил что в этом нет необходимости. Она потом будет долго думать и переживать, как у меня все прошло.

Кстати из газет она узнает, что ФБР поймает беглеца из Мариона и поймет, что я справился.

Кому надо позвонить так это Томпсону. Вот кто ждет моего звонка с нетерпением.

Я приготовился получить нагоняй за то что звоню так поздно, а не сразу после освобождения Кастелло. Впрочем Томпсон профи и поймет что мне надо было колоть Кастелло без промедления, пока он горячий.

Но нагоняй мне надо будет устроить чтобы соблюдал субординацию.

Я вздохнул и потянулся к телефону.