Вскрывали мы в девять утра на следующий день.

Я настоял на присутствии людей, начальник тюрьмы Осгуд, главный инженер Финнеган, Прайс, Дэвенпорт и стенографистка из административного корпуса. Шестеро в камере семь футов на десять тесно, но иначе нельзя. Такие дела делаются только один раз, после вскрытия ничего уже не восстановить.

Сначала я снял стальной блок с умывальником.

Четыре анкерных болта, головки под шлиц в три четверти дюйма. Первый пошел с легкостью, пальцами чувствовалась разница.

Резьба ходила свободно, как на детали, недавно снятой и поставленной обратно. Я вывернул все четыре и разложил на бумаге в порядке расположения, подписав каждый.

Под лупой стало видно то, что я подозревал накануне.

Головки родные, а вот тела нет. Каждый болт кто-то перерезал в двух дюймах от головки, а потом соединил обратно.

В теле высверлено отверстие, в него посажен штифт, стык залит оловянным припоем и закрашен серой эмалью. Работа аккуратная, ювелирная. При закручивании такой болт садится в гнездо и держится, а нагрузки на разрыв не несет никакой.

— Зачем так делать? — спросил Осгуд.

— Затем, чтобы блок вынимался за две минуты и голыми руками, — ответил я. — Настоящий анкер сидит в бетоне на четыре дюйма, и отвернуть его нечем. А эти обрубки держатся на трении.

Я перевернул болт головкой вниз и поднес лупу.

— И посмотрите сюда. Лицевая сторона головки закрашена и не тронута. А на посадочной плоскости, обращенной внутрь ниши, свежие задиры от ключа. Их ставили не из камеры, а с той стороны, из технического прохода. Кастелло к этим болтам не прикасался вообще.

Финнеган взял один болт и долго смотрел на срез.

— Тут нужен токарный станок, — сказал он наконец. — И сверлильный. Еще паяльник с припоем.

— В тюрьме есть мастерские?

— Три цеха, — ответил Финнеган глухо. — Металлообработка в том числе.

Прайс записал.

Блок мы сняли вчетвером, вес около ста тридцати фунтов, отсоединив предварительно подводку. Никакого труда, подводка сидела на муфтах, а не на сварке, муфты откручивались руками.

За блоком открылась ниша глубиной десять дюймов, а в глубине ее стальная панель два фута на три, с рамкой по периметру и с шестью болтами.

Панель до восемнадцатого года приваривалась к рамке по контуру, шов лежал по всей длине, старый, зачищенный, закрашенный. Приваривался до определенного момента.

Шов кто-то срезал. Аккуратно, ножовочным полотном и напильником, а поверх пропила уложил замазку.

Состав вроде оконной, подкрашенный алюминиевой пудрой под цвет металла. Издали, при верхнем свете, шов выглядит целым. Ногтем замазка снимается лентой.

Я срезал ее скальпелем на протяжении шести дюймов и показал пропил Осгуду.

Он посмотрел и ничего не сказал. Шесть болтов панели отвернулись за полторы минуты.

Панель мы сняли, поставили к стене и сфотографировали проем.

За проемом лежала темнота.

Я посветил внутрь. Технический проход шириной около трех футов, тянущийся вдоль всего блока за спинами камер.

Пол бетонный, потолок теряется вверху. По стене идут трубы, две паровые в изоляции из минеральной ваты с проволочной обмоткой, обратная линия конденсата, водопровод и канализационный стояк на четыре дюйма.

По противоположной стене кабельный лоток и щиток с рубильниками. У пола серая пыль слоем в четверть дюйма, с примесью ржавчины.

— Финнеган, — сказал я. — Когда в проход заходили в последний раз?

— В феврале, — сказал главный инженер. — Меняли участок конденсатной линии в дальнем конце. У двенадцатой камеры делать нечего.

— Кто заходил?

— Слесарь Хайнс и подсобник из заключенных.

Прайс поднял голову.

— Подсобник из заключенных, — повторил он.

— У нас половина хозяйственных работ на людях с малым сроком и хорошим поведением, — сказал Финнеган устало. — Иначе штата не хватит.

— Тогда объясните мне одну вещь, — упрямо сказал Прайс. — Блок стоял на месте. Панель стояла на месте. Кто их поставил обратно?

— Тот, кто ждал в проходе, — сказал я. — Изнутри такое не делается. Панель крепится с той стороны, шесть болтов, до них из камеры не дотянуться. Значит, человек был снаружи, принял Кастелло, поставил блок, посадил муляжи, закрыл панель и замазал пропил.

— То есть дверь камеры не открывали.

— Нет. Ваш журнал не подделан, рычаг стоял внизу, замок в порядке. Все правда, в этом весь смысл, искать полагалось человека, вошедшего в камеру, а никто в нее не входил.

Я влез в проем ногами вперед, спустился, встал на пол и осмотрелся с фонарем.

По пыли шли следы.

Не отдельные отпечатки, а натоптанная тропа шириной около полутора футов, тянущаяся от проема вдоль прохода в одну сторону. По ней ходили не раз и не два, слой пыли на тропе сбит до бетона, по краям пыль лежит валиками.

Я не пошел по тропе. Вместо этого я прижался к стене и двинулся боком, по нетронутой полосе у труб, светя вниз под острым углом.

Через двенадцать футов я увидел то что искал.

У самой стены, там, где тропу не затоптали, виднелись два четких отпечатка. Правая нога и левая, обувь стояла плотно, человек тут остановился и постоял.

Рисунок протектора я разглядел сразу.

Крупные прямоугольные грунты в шахматном порядке, глубокие канавки между ними, по краю подошвы сплошной бортик, а на пятке отдельный блок с косым скосом. Такую подошву из формованной резины ставят на охотничьи и туристские ботинки, продающиеся в магазинах спортивных товаров и по каталогу.

Армия такую обувь не выдает. У армейской обуви нынешних лет рисунок иной, мелкий, елочкой, приспособленный для того, чтобы туда не набивалась грязь.

Значит, обувь покупная. Человек подбирал ее сам, под задачу, с умом. Такая подошва не скользит на мокром бетоне и не гремит.

Я отснял оба отпечатка со шкалой, а потом залил гипсом, взяв материал из саквояжа. Гипс на пыли схватывается плохо, но я предварительно закрепил след лаком из аэрозольного баллона.

Размер по слепку вышел одиннадцать с половиной.

Рядом со следами, у самой трубы, на бетоне лежала темная клякса размером с монету. Графитовая смазка, та же самая.

— Прайс, — позвал я в проем. — Спускайтесь. И возьмите фонари, оба.

По проходу мы шли двадцать восемь ярдов.

Тропа привела к торцу блока, к чугунному люку в полу. Крышка около двух с половиной футов в диаметре, с проушиной под ключ. Ее закрывали, но не запирали. Замок висел рядом на скобе, дужка перекушена, а на срезе стоял свежий металл.

Я поднял крышку.

Снизу пахнуло горячим.

— Что там? — спросил Прайс.

— Паровые тоннели, — ответил Финнеган сверху. — Магистраль от котельной. Тоннели ставили вместе с тюрьмой, в шестьдесят втором и шестьдесят третьем годах. Проходные, ходить можно.

— Схема есть?

— У меня в кабинете.

— Несите.

Спустились по скоб-трапу, вбетонированному в стену колодца. Глубина двенадцать футов.

В тоннеле температура стояла градусов сто двадцать по Фаренгейту, а то и выше. Через двадцать шагов рубашка прилипла к спине.

Сечение около шести футов в высоту и четырех в ширину, по одной стене на кронштейнах лежат две магистрали в изоляции, по другой обратка и кабели. Между ними дорожка шириной фута в два.

Свет отсутствует полностью. Из освещения только лампы в проволочных сетках через каждые сорок ярдов, половина не горит.

Пол влажный от конденсата, пыль превратилась в тонкий налет, а он прекрасно держит след.

Мы шли медленно, потому что я останавливался каждые пятнадцать-двадцать ярдов и светил под ноги. Следы шли непрерывно.

Всего я насчитал три разных рисунка. Первый тот самый, крупные грунты, одиннадцать с половиной. Второй похожий, но с иным расположением блоков на пятке, размер около десяти.

Третий просто гладкая подошва с узким каблуком, размер девять. Шаг короткий, неровный, местами со смазом, будто человек оступался.

Третий и есть Кастелло. Казенные ботинки, гладкая резина, ходить в такой обуви по мокрому бетону тяжело.

— Двое вели одного, — сказал я.

— Разве двое смогут тут пройти вместе?

— Нет. Они шли гуськом. Смотрите на порядок, первый рисунок впереди, гладкая подошва посередине, второй рисунок сзади и местами накрывает гладкую. Задний наступал на след переднего, потому что шел вплотную к нему.

Через триста ярдов тоннель разделился.

Влево уходила ветка к прачечной и к кухне, вправо к котельной. По схеме, принесенной Финнеганом, обе линии оставались внутри периметра.

Следы пошли не по ветке.

В развилке, в полу, стояла решетка ливневого водоотвода. Решетку сняли и положили рядом, вертикально прислонив к стене.

Я посветил вниз.

Под решеткой шел бетонный лоток, а из лотка в сторону уходила труба.

Гофрированная оцинкованная сталь, диаметр тридцать шесть дюймов. На дне на дюйм стояла вода, темная, с плавающим мусором.

— Финнеган. Куда идет ливневка?

Главный инженер развернул схему на крышке электрощита и минуты две водил по ней пальцем.

— Дренаж западного участка, — сказал он. — Собирает воду с площадки и с газона, идет под ограждением и дальше на юго-запад, в отстойник за периметром. От отстойника канава уходит к болотине.

— Под ограждением, — повторил Прайс.

— Да именно там, — сказал Финнеган. — На глубине девять футов. Там же стоит стальная противопобеговая решетка, вваренная в бетон, предусмотрена конструкцией.

— Пойдемте посмотрим на вашу решетку, — сказал я.

Ползли на четвереньках сто десять ярдов.

В трубе тридцать шесть дюймов взрослый человек проходит только так, согнувшись вчетверо, упираясь ладонями в гофру. Локти и колени я себе разбил на первых же двадцати ярдах.

Вода холодная, а воздух спертый, с запахом ила и ржавчины. Фонарь приходилось толкать перед собой.

Решетку мы нашли. Точнее, нашли то, что от нее осталось.

Прутья из круглой стали в один дюйм, вваренные в бетонное кольцо. Три прута снизу отсутствовали. Срез ровный, слегка синеватый по кромке, с наплывом окалины по нижнему краю.

Я потрогал срез пальцем.

— Тут срезано начисто, — сказал я. — Газом, кислородно-ацетиленовой горелкой. И резали не отсюда, а с той стороны, с наружной. Наплыв металла остался на нашей стороне, значит, струя шла оттуда.

— Снаружи? — сказал Прайс. — Тут же периметр в двухстах ярдах.

— Периметр наверху, — сказал я. — А это девять футов под землей, наверху ничего не слышно и не видно. Работы тут часа на полтора. Пришли ночью, за неделю или за две, срезали три прута и приставили обратно, посадив на замазку. Проверять эту решетку положено раз в квартал, я думаю, а по факту, Финнеган, ее вообще когда-нибудь осматривали?

Финнеган молчал.

— Понятно, — сказал я.

Прутья лежали тут же, в лотке, под водой. Их даже не унесли.

Дальше труба шла еще четыреста с лишним ярдов и вывела нас на дневной свет в бетонном оголовке у отстойника, за полосой ивняка, вне поля зрения с вышек.

Я вылез, сел на бетон и минуты три просто дышал.

Рубашка на мне превратилась в тряпку, брюки от костюма годились теперь только на выброс, ладони ободраны в кровь. Прайс выглядел не лучше.

От оголовка шла канава, а вдоль канавы старая гравийная дорога, проложенная, судя по виду, еще при строительстве. Она уходила на юго-запад, за деревья.

По грунту на обочине шел след протектора грузовой машины.

Рисунок крупный, елочкой, с разбегом от центра, такую резину ставят на военные и на тяжелые грузовики. Ширина протектора девять дюймов.

След двойной, задняя ось спаренная. Колея по внешним краям около шести с половиной футов.

Я замерил все это и записал.

— Дэвенпорт, — сказал я, когда он подъехал к отстойнику на машине по верхней дороге. — Карту округа. И спросите в тюрьме, куда идет эта гравийка.

Гравийка шла к заброшенной разработке.

Мы доехали за одиннадцать минут, две мили с небольшим по счетчику.

Старая полосовая выемка, отработанная лет пятнадцать назад. Длинный ров глубиной футов сорок, залитый водой ржавого цвета, а вдоль него отвал вскрышной породы, черный, лысый, без единого куста. Заезд перегорожен цепью между двух труб, на цепи висел замок.

Замка больше не имелось. Дужку перебили.

Мы прошли за цепь пешком.

Грузовик стоял в двухстах ярдах, за отвалом, там, где сверху его никак не увидеть.

Армейский «М-35», весом две с половиной тонн, шестиколесный, с брезентовым тентом на дугах. Краска оливковая, поверх нее наспех замазанные краской белые номера на бортах.

Замазали густо, кистью, но под слоем читались очертания цифр. На левой двери след от сорванной трафаретной надписи.

Кабина пустая. Ключ отсутствует, проводка зажигания выдрана и соединена скруткой.

Я обошел машину кругом и начал с земли.

Возле заднего борта, на утоптанной глине, лежали гильзы.

Я насчитал девять штук. Потом нашел еще четыре в траве под бортом. Итого тринадцать.

Латунь, длина корпуса чуть меньше дюйма и восьми, донце с кольцевой проточкой, капсюль без кольцевой обжимки лака. На донце стояло клеймо, две буквы и две цифры.

Патрон малого калибра с высокой скоростью, тот самый, под который делают армейские винтовки нового образца и короткие карабины со складными прикладами.

Я сел на корточки и разложил гильзы на платке.

В памяти тут же возник путепровод под Вашингтоном, мокрый асфальт, сектор справа и человек за грудой битого бетона, стрелявший по мне очередями. Гильзы оттуда я видел потом на фотографиях в деле. Полиция штата собрала с площадки девяносто одну штуку.

Клеймо на них стояло то же самое.

Совпадение по клейму само по себе доказывает мало. Завод отгружает миллионы, партия расходится широко. А вот совпадение по оружию доказывает много, его можно проверить.

— Прайс, — сказал я. — Пакеты. Каждую гильзу отдельно, с номером и с привязкой к месту.

— Что вы собираетесь делать?

— Отправлю в лабораторию Бюро на Пенсильвания-авеню, — сказал я. — И запрошу оттуда же гильзы с одной недавней перестрелки. Оружие метит гильзу так же, как ствол метит пулю. Если хоть одна пара сойдется, значит, на дороге под Вашингтоном и здесь работали из одного и того же ствола.

— И тогда?

— Тогда это одна и та же группа, — сказал я.

Затем я осмотрел кузов.

Под тентом лежало сено, разбросанное тонко, для маскировки груза сверху. У переднего борта нашлась пустая картонная коробка из-под патронов, армейского образца, с отпечатанной маркировкой партии. Я забрал ее целиком.

А еще там валялась вещь, все объясняющая нам.

Кусок нейлонового шнура длиной около четырех футов, оба конца оплавлены зажигалкой. В середине шнур сохранял форму, две затянутые петли рядом, диаметром дюйма по три, с перехватом между ними.

Такой узел вяжут на запястья, когда нужно связать человека надолго и без наручников.

Я вертел шнур в руках и думал.

Человека вытащили из самой охраняемой тюрьмы страны. На это ушли месяцы подготовки, работа на станке, кислородный резак под забором, петля из видеопленки, деньги и как минимум один человек внутри. Такой труд предпринимают ради спасения своего друга.

Но другу не связывают руки.

— Прайс, — сказал я. — Кастелло не сбежал.

Он поднял голову от пакетов.

— В смысле?

— В прямом. — Я показал шнур. — Побег это когда человек уходит сам. А тут его вывели по трубе на четвереньках, погрузили в кузов и связали ему запястья вот этим. Он не сообщник. Он груз.

Прайс медленно распрямился.

— Тогда зачем такие усилия?

— Затем, что убить его в камере проще и дешевле, — сказал я. — Отравить, задушить, устроить драку на прогулке. Способов десяток, а издержки один подкупленный человек. Значит, убийство их не устраивало.

— Почему?

— Потому что мертвый не скажет того, что нужно.

Я убрал шнур в пакет и застегнул саквояж.

— Кастелло заведовал финансовой частью, — сказал я. — Он не боевик, он человек с головой и с памятью. Через него шли расчеты, кому платили, откуда приходили деньги, через какие конторы и какие банки. За зиму к нему четыре раза приезжали из отдела организованной преступности, восьмого мая, за девять часов до конца, наши ушли от него довольные. Об этом узнали те, кто не хотел, чтобы он заговорил.

— И решили забрать его раньше нас.

— Забрать и допросить, — сказал я. — Им надо выяснить, сколько он уже рассказал и что именно. А еще выяснить то, чего не знают они сами. Где лежат бумаги, на кого записаны счета и кто из заказчиков платил напрямую. Такер вытащил его не как друга а как папку с документами.

Прайс посмотрел на воду в старой выемке, ржавую и неподвижную.

— И когда папку прочтут…

— Тогда ее уничтожат, — сказал я. — Поэтому считайте со мной. Грузовик стоит тут с ночи на девятое, значит, они пересели в другую машину около трех утра. Сегодня четверг, полдень. Прошло тридцать три часа.

— Сколько у нас есть в запасе?

— Скорее всего уже почти ничего, — сказал я. — Пока он говорит то остается жив. Кастелло человек неглупый и понимает это лучше нас с вами. Значит, он тянет, вспоминает по кусочку, путается в номерах счетов и просит время. Сутки, может быть, двое. Надеюсь к нему еще не применили пытки.

Я захлопнул дверцу машины.

— Поехали. Мне нужен телефон и список всех, кто за последние полгода запрашивал чертежи коммуникаций этого объекта.