Прайс оказался лет тридцати восьми, широкий в плечах, с обгоревшей на солнце шеей и с закатанными по локоть рукавами. Второй помоложе, фамилия Дэвенпорт, из представительства в Марионе, где всего два человека и одна комната над почтой.

— Пойдемте, — сказал Прайс. — Пока идем, я вам все выложу, а то потом начнется.

Мы прошли шлагбаум, потом первый пост и почти сразу второй. На входе в административный корпус у меня забрали револьвер, выдали жетон с номером и записали в журнал время, восемнадцать сорок одна.

— Начну с вечера, — сказал Прайс. — Вторник, восьмое мая. Ужин по блокам разносят с семнадцати тридцати до восемнадцати. В блоке Д кормят в камерах, через окно в двери, потому что там людей на прогулку выводят по одному и по расписанию.

— Сколько человек в блоке?

— Двадцать четыре камеры, занято девятнадцать. Кастелло сидел в двенадцатой.

Мы шли по коридору с крашеными в две краски стенами, низ зеленый, верх кремовый. Пол покрыт плиткой, натертой до блеска. Пахло мастикой, хлоркой и вареной капустой.

— Дальше, — продолжал Прайс. — В двадцать один сорок проверка численности. Надзиратель по фамилии Латтимор идет по галерее и считает людей глазами. Кастелло стоял у решетки и что-то ему сказал.

— Что именно?

— Латтимор говорит, что-то насчет вентилятора. Мол, жарко.

Я записал.

— В двадцать два ноль-ноль отбой и свет гаснет, остается ночное освещение в коридоре, — сказал Прайс. — Ночью проверок численности не делают, обход дежурного каждый час, идет по галерее с фонарем и смотрит через смотровое окно, спит человек на койке или нет.

— Когда были обходы в ночь на девятое?

— Двадцать три, ноль, час, два, три, четыре, пять. Все семь отмечены в журнале, все с подписью. Дежурил Реймер, восемь лет службы, ни одного взыскания.

— Он семь раз видел человека на койке.

— Да, он видел одеяло и силуэт под одеялом, — сказал Прайс и я поднял голову. — Вот именно. В шесть утра общий подъем, в шесть пятнадцать проверка по головам. Латтимор открывает окно, велит подойти к решетке. Никто не подходит. Он сдергивает одеяло. Под ним свернутый матрас со второй койки и казенное полотенце, скатанное валиком.

— Двенадцать часов, — сказал я.

— От двадцати двух до шести пятнадцати минимум восемь, — уточнил Прайс. — А реально, я думаю и того больше. Человек мог сложить куклу и уйти до отбоя, при погашенном свете разницы не видно.

Мы прошли еще один пост, где решетчатая дверь идет на электрике, надзиратель за стеклом нажимает кнопку, замок отходит с металлическим щелчком, дверь откатывается вбок по направляющей. Здесь такие двери повсюду.

— Замки, — сказал я. — Расскажите про них.

— Двойная система, — ответил Прайс. — Камерные двери в блоке Д откатные, ход по верхней и нижней направляющей. Управление электрическое, с поста в конце галереи, кнопки на пульте, каждая на отдельную камеру. Плюс механическая блокировка, рычаг общего замыкания, при опущенном рычаге электрика на дверь не действует.

— И рычаг стоял опущенным?

— Стоял. Реймер клянется, что не поднимал его, на журнале записи нет. Каждое открытие двери положено записывать в журнал, там время, номер камеры, причина, фамилия.

— Журнал я посмотрю.

— За ночь на девятое там пусто, — сказал Прайс. — Ни одной записи, ни одной строчки.

Блок Д стоял отдельным корпусом, соединенным с основным зданием крытым переходом. Внутри длинная галерея, справа глухая наружная стена с узкими щелями окон под самым потолком, слева двадцать четыре камерных двери в один ряд.

Свет давали лампы дневного света под потолком, часть выключена. Тишина стояла плотная, в такой слышно, как в дальнем конце кто-то переворачивается на койке.

Двенадцатая камера восьмая по счету от входа.

— Внутри что-нибудь трогали? — спросил я.

— Латтимор заходил и Реймер, — сказал Прайс. — Еще начальник смены. Больше никого, я перекрыл камеру в семь утра.

— Всего трое человек.

— Так и есть, — согласился он виновато. — Я приехал в девять.

Дверь откатили с поста. Я поставил саквояж на пол галереи, вынул фонарь и вошел один внутрь.

Камера семь футов в ширину, десять с небольшим в длину, потолок восемь футов. Стены из монолитного железобетона, крашенного светло-серой краской, той самой корабельной эмалью, которую делают в казенных домах. Никаких швов или кладки, разбирать нечего.

Койка стальная, приваренная к стене на кронштейнах, матрас три дюйма толщиной. Вторая койка сверху, пустая, без матраса, он лежал внизу, свернутый колбасой, рядом с ним полотенце.

Одеяло откинуто. Так его и оставили с утра.

Стол это стальная полка, приваренная под окном, при ней табурет на одной ножке, вмурованной в пол. На столе стоял поднос, отделение с фасолью, с картофельным пюре, кусок хлеба на бумажной салфетке. Съедено чуть больше половины, вилка положена поперек подноса, ручкой влево.

Я записал это отдельно, видно человек ел не спеша, доел не до конца, аккуратно положил вилку.

Умывальник и унитаз единый стальной блок, штампованный из нержавейки, привинченный к задней стене. Такие ставят как раз для того, чтобы внутри не оставалось полостей и ничего не отламывалось.

Окно просто щель в четыре с половиной дюйма шириной, стекло армированное, за ним вертикальный стальной стержень. Пролезть немыслимо, даже на ширину плеч там не поместится.

Решетку фасада я осмотрел первой, потому что это самый очевидный вариант.

Прутья круглые, полтора дюйма, закаленная сталь. Я прошел по ним лучом под острым углом, потом провел ладонью по каждому.

Ни пропила, ни свежей краски, ни следа абразива. По направляющей двери прошелся тоже, там старая и серая смазка, спекшаяся с пылью, никто ее не обновлял.

Дальше пол.

Бетон, затертый до гладкости, покрытый серой краской для полов. Краска на проходе стерта до бетона, это нормально, там ходят.

Я лег на пол и посветил вдоль плоскости. Так делается всегда, фонарь ставится почти вплотную к поверхности, луч идет по касательной, тогда любая неровность дает длинную тень. Глаз при верхнем свете разницу не поймает, а при боковом видно все.

И я увидел.

От передней ножки стального блока с умывальником, дугой к стене, по краске шли две тонкие дуговые царапины. Ярко-серые, без пыли в бороздке. Радиус у них одинаковый, центр задний угол блока у стены.

Такой след дает вещь, повернутая на месте вокруг угловой точки. Один раз в одну сторону и один раз обратно.

Я замерил рулеткой, длина дуги четырнадцать дюймов, ширина борозды около сорока тысячных.

Потом взялся за крепеж. Стальной блок сидит на четырех анкерных болтах, два в пол, два в стену.

Головки утоплены и закрашены заодно со всем остальным, слой краски на них лежит толстый, наплывами, как и полагается после десяти лет ежегодной покраски.

Я поднес лупу.

На двух нижних головках краска отсутствовала в бороздках шлица. Не сколота, а именно снята, по кромке шел чистый металл шириной в волос, а по краю среза стоял тонкий заусенец краски, отогнутый наружу.

Так выглядит болт, отвернутый и завернутый обратно после покраски. Отвертка садится в шлиц, срезает пленку изнутри и выдавливает ее к краям.

На верхних головках то же самое.

Я достал конверт, кисточкой снял с бороздки крошку краски и убрал в конверт с надписью. Потом посветил в шов между блоком и стеной.

Шов там всегда забит слоем известковой пыли, мыльного налета и краски. Здесь в шве, на протяжении примерно шести дюймов от нижнего угла, лежала темная масса. Я подцепил ее кончиком пинцета и растер между пальцами.

Мягкая, жирная, чернит кожу и не смывается насухо. Графитовая смазка.

Ее кладут на резьбу и на посадочные места там, где разбирают и собирают снова детали, где нельзя допустить прикипания. В хозяйстве тюрьмы она всегда есть, для обработки замков, направляющих, задвижек паровой арматуры. Но в шве между умывальником и стеной ей делать нечего, потому что этот блок не разбирают ни разу за срок службы.

Я собрал образец в конверт, потом сфотографировал, общий вид, потом крепление, шов и дуговые царапины на полу с рулеткой в кадре для масштаба.

После этого встал на колени у стены за стальным блоком и посветил в узкую щель между ним и бетоном.

Луч ушел в пустоту.

За блоком стена уходила не сплошным бетоном. Там, в нише глубиной дюймов десять, стояла стальная панель размером примерно два фута на три, с рамкой по периметру и с болтами по углам.

Такие ставят для доступа к трубам, в таких тюрьмах камеры собирают попарно, спина к спине, между рядами оставляют технический проход шириной около трех футов, куда выведена вся сантехника. Сделано это затем, чтобы слесарю не приходилось заходить внутрь камеры.

Я не тронул ни панель, ни болты.

Вместо этого я вышел в галерею и спросил у Прайса:

— Когда в этом блоке в последний раз делали ремонт сантехники?

Прайс посмотрел на меня.

— Не знаю. Спрошу у главного инженера.

— Узнайте сегодня же, — сказал я. — И заодно узнайте, кто держит у себя чертежи технических проходов. Не общие планы здания, а именно поэтажную разводку труб.

— Митчелл, — сказал Прайс. — Вы нашли ход?

— Я нашел четыре болта, отвернутых после последней покраски, — ответил я. — И следы графита там, где ему неоткуда взяться. Ход я вам покажу завтра, когда мы это вскроем при понятых и под фотоаппарат.

Дэвенпорт за его спиной шумно выдохнул.

— А сейчас, — сказал я, укладывая конверты в саквояж, — я хочу посмотреть пленку.

Пост наблюдения помещался в конце галереи, за стеклом, в комнатке восемь на десять футов.

Пульт занимал всю переднюю стену. Двадцать четыре кнопки открывания камерных дверей в два ряда, под каждой номер на гравированной табличке.

Слева рычаг общего замыкания, здоровенная рукоятка с деревянным набалдашником, отполированным ладонями до желтизны. Рычаг стоял внизу.

Справа от пульта, на отдельном столике, стоял телевизионный монитор.

Экран девять дюймов по диагонали, черно-белый, в металлическом корпусе цвета хаки. Рядом на нижней полке видеомагнитофон «Сони» с двумя открытыми катушками, лента в полдюйма шириной.

Аппарат этой фирмы, модель для промышленного применения, из тех, что тогда только пошли на объекты. Возле него картонная коробка с надписью карандашом «отработанные».

За пультом сидел седой человек лет пятидесяти с лишним, с очками на шнурке.

— Начальник смены Бэрроуз, — представил его Прайс.

— Одна камера на весь блок? — спросил я.

— Да, одна, — ответил Бэрроуз. — Ее поставили в декабре, по программе. Прислали из Бюро тюрем два комплекта на всю тюрьму, один сюда, второй на въездные ворота. Стоит она в галерее над входом и направлена вдоль на все двадцать четыре двери.

— Пишет постоянно?

— Постоянно, круглые сутки. Катушки хватает на три часа при малой скорости. Дежурный меняет ее по расписанию, шесть раз за сутки. Отработанные держим четырнадцать дней, потом стираем и пускаем по новой, потому что лента дорогая.

— Запись в ночь на девятое цела?

— Конечно, — сказал Бэрроуз. — Я ее отложил сам, в семь утра, как только услышал о побеге.

Он достал из шкафчика катушку в бумажном чехле. На чехле карандашом было написано: «Бл. Д, 8/5, 24.00–03.00».

— Ставьте, — сказал я.

Бэрроуз заправил ленту, протянул через головку, защелкнул прижим. Аппарат зашумел, экран посветлел серым, потом появилось изображение.

Качество было такое, какого и следовало ждать, серо-белое, мыльное, с плывущей строкой по низу кадра. Галерея видна вся, до дальней стены.

Двери в ряд, ночное освещение, тени от ламп на полу. По правому верхнему углу кадра, на стене над входом, висели круглые часы с секундной стрелкой.

Мы досмотрели до двух ноль-ноль.

Ничего. Пустой коридор, неподвижные двери, пятна света на плитке.

— Вот, — сказал Прайс. — И так три часа подряд. Мы вчера отсмотрели все шесть катушек, от отбоя до подъема. Никто не входит и не выходит.

— А где обходы дежурного?

Бэрроуз перемотал вперед.

— Вот, — сказал он. — Три ноль-две. Реймер идет с фонарем.

По экрану прошла фигура, задержалась у одной двери, потом у другой, дошла до конца галереи и вернулась.

— Значит, аппарат работал, — сказал Прайс. — Живой человек есть в кадре.

— Значит, он работал в три ноль-две, — сказал я. — Отмотайте обратно на два часа.

Он отмотал.

Я придвинул табурет вплотную к монитору, сел и стал смотреть на часы в верхнем углу кадра.

Стрелка на таком изображении читается плохо, она тонкая, а строчная развертка ее рвет. Пришлось смотреть в лупу, приложив ее к самому стеклу, и следить даже не за стрелкой, а за просветом между ней и делениями циферблата.

Первые полторы минуты я ничего не нашел. А затем обнаружил.

Стрелка шла ровно, по одному делению в секунду и вдруг перескочила. Не на одно деление, а сразу примерно на три, дернулась рывком, дальше пошла как ни в чем не бывало.

Одновременно с этим по низу кадра прошла узкая полоса помех, шириной строчки в четыре, изображение на мгновение подпрыгнуло по вертикали.

Я взглянул на часы у себя на руке и стал считать.

Сорок пять секунд.

Стрелка снова дернулась, прошла полоса. Я досчитал в третий раз, в четвертый и в пятый. Каждый раз ровно через сорок пять секунд, без разброса больше чем на полсекунды.

— Бэрроуз, — сказал я, не отрываясь от экрана. — Идите сюда и смотрите на часы в кадре. На секундную стрелку. Я скажу, когда надо обратить внимание.

Он наклонился рядом.

— Сейчас, — сказал я.

Стрелка прыгнула.

Бэрроуз выпрямился и снял очки.

— Она скакнула, — сказал он.

— Через сорок пять секунд это произойдет опять.

Так и произошло. Прайс подошел с другой стороны и молча смотрел четыре цикла подряд.

— Объясните, что это значит, — попросил он наконец.

— Это не запись той ночи, — сказал я. — Это сорок пять секунд пустого коридора, снятые один раз и потом повторяемые по кругу. Вы смотрели три часа и видели один и тот же кусок примерно двести сорок раз.

— Как такое возможно?

— Механически. — Я показал на аппарат. — Возьмите отрезок ленты в сорок пять секунд, склейте концы и получите петлю. Такую петлю гоняют по кругу на отдельном аппарате, она будет крутиться, пока не порвется. В телевизионных студиях так делают заставки.

— И место склейки, — сказал Бэрроуз медленно, — это как раз ваша полоса.

— Именно. Склейка проходит через головку и дает сбой синхронизации. Отсюда и полоса и подскок кадра. А стрелка на часах в этот момент возвращается на начало отрезка, вот вам и скачок.

Прайс сел на край стола.

— Тогда объясните мне другое, — сказал он. — Если это петля, то как в три ноль-две по коридору прошел Реймер? Живой человек, с фонарем.

— Потому что кабель переключали, — сказал я.

Я поднялся и подошел к аппарату.

— Сигнал от камеры идет сюда по коаксиальному кабелю. Разорвите его в любой точке между камерой и этим аппаратом, воткните туда свой источник и на пленку пойдет то изображение, которое даете вы. Закончили работу, переключили обратно и снова пишется настоящий коридор.

— То есть человек с фонарем настоящий.

— Конечно, только он прошел не в два часа. Он был в три ноль-две. К этому времени петлю уже сняли.

— А как узнать, когда ее поставили?

— По той же полосе, — сказал я. — Крутите ленту с самого начала, с двадцати четырех ноль-ноль и ищите первый сбой. Момент, когда картинка дернулась и часы пошли не так и есть время подключения. Точно так же можно найти последний сбой, дальше которого стрелка идет ровно. Это время отключения. Между этими двумя отметками человека в камере уже не было.

Бэрроуз сел за аппарат и начал отматывать пленку назад. Я тем временем взял фонарь и полез смотреть проводку.

Кабель уходил от аппарата вниз, в металлический короб под столом, и дальше в стену. Я прошел по нему в галерею. Короб шел под потолком вдоль стены, окрашенный той же кремовой краской и заканчивался у входа, где на кронштейне стояла камера.

— Куда идет короб дальше? — спросил я.

— Никуда, — сказал Бэрроуз от аппарата. — Тут все локально, камера, десять ярдов кабеля и магнитофон.

— Десять ярдов, — повторил я. — А питание камеры?

Он помолчал.

— Питание отдельно, из щитка. Щиток в техническом проходе.

Я посмотрел на Прайса.

— Вот вам и ответ, — сказал я. — Кабель камеры и кабель питания идут через один и тот же короб, а он уходит в стену и дальше вниз, в проход, где стоит щиток. Все, что нужно сделать, это спуститься в проход, вскрыть короб, поставить перемычку и включить свой аппарат. Работать при этом человек будет в трех футах от задней стены двенадцатой камеры, его никто не увидит и не услышит, потому что в этом проходе никто не бывает неделями.

Прайс потер лицо ладонью.

— Значит, все сходится в одном месте.

— Да, совершенно точно, — сказал я. — Панель за умывальником, щиток, короб. Это не два разных приема, а один прием и человек, который знал, где что проложено.

— Ну что же, — сказал Прайс. — Такие вещи знает главный инженер и его слесари. Их человек десять.

— Не только они, — сказал я. — Их знает еще тот, у кого лежат чертежи разводки. Строительная документация, исполнительные схемы, поэтажные планы коммуникаций. Такие бумаги хранятся в двух местах, у главного инженера объекта и в архиве Бюро тюрем. С объекта их вынести трудно, а вот запросить копию по служебной линии из Вашингтона может человек с должностью и с бланком.

— Вы серьезно?

— Конечно, — сказал я. — Проверьте журнал выдачи документов из архива инженерной службы за последние полгода. Кто запрашивал, когда, на каком основании и какие именно листы. И отдельно спросите, приезжал ли сюда за зиму кто-нибудь с проверкой и видел эти чертежи.

Бэрроуз поднял голову от аппарата.

— Нашел, — сказал он. — Первый сбой в двадцать три сорок одну. Дальше все время идет петля.

— А последний?

Он покрутил еще минуту.

— Два двенадцать.

Я записал обе цифры.

Двадцать три сорок одна и два двенадцать. Два часа тридцать одна минута.

— Вот столько времени у них было, — сказал я. — И вот это время я хочу просмотреть на записях с въездных ворот за эту же ночь. Вторая камера пишет туда же?

— Да, — ответил Бэрроуз. — Только на воротах ночью машин почти не бывает.

— Значит, будет легко посмотреть.

Кажется, я на верном пути.