Список отсутствующих Прайс принес в час дня.

Из восьмой смены в среду и в четверг на службу не вышел один человек. Надзиратель Гарланд Кобб, тридцать четыре года, шесть лет в системе, три из них в блоке Д. По табелю сменщик Реймера, заступает с шести утра. Девятого мая не явился, телефон дома молчит, жена в Кентукки у матери с апреля.

— Дом проверяли? — спросил я.

— Помощник шерифа заезжал утром, — сказал Прайс. — Дверь заперта, машины нет, почта в ящике за два дня.

— Марка машины?

— «Шевроле Бискейн» шестьдесят седьмого года, светло-голубой. Номер иллинойский.

Помощник шерифа нашел ее в четверть четвертого, в Херрине, в шести милях к северо-западу.

Это промышленная окраина, тупиковые подъездные пути, кирпичные корпуса тридцатых годов, битое стекло в рамах, трава сквозь бетон. Шахты тут закрылись давно и производства ушли следом.

«Бискейн» стоял у торца длинного двухэтажного здания с выцветшей вывеской по фасаду: «Уильямсон Каунти Принтинг Ко.». Машину поставили не на дороге, а за углом, со стороны разгрузочной рампы, куда с улицы не заглядывают.

Дверцы не заперты. Ключ в замке зажигания.

Я обошел автомобиль дважды, ничего не трогая.

Пыль на капоте лежала слоем, а на стекле сохранился рисунок от дождя, ливень тут прошел во вторник вечером, с тех пор машину не двигали. Из-под левого переднего колеса вытекла и засохла тонкая струйка масла.

Дверь типографии со стороны рампы стояла приоткрытой на ладонь.

— Дэвенпорт, останьтесь у машины, — сказал я. — Никого не подпускайте, включая помощников шерифа.

Внутри пахло как и полагается в брошенном печатном цехе, смесь ушедшего в бетон типографского масла, керосина, ржавчины и голубиного помета.

Цех занимал первый этаж целиком, футов двести в длину. Свет шел сверху, через стеклянный фонарь в крыше, наполовину выбитый.

Оборудование вывезли не полностью.

У дальней стены стояли две наборные машины «Линотип», тигли снятые, магазины с матрицами унесены, из станин торчат обрубленные провода. Рядом тигельный печатный станок «Чандлер энд Прайс», педальный, довоенный, с маховиком в человеческий рост.

Вдоль прохода тянулись наборные кассы, часть опрокинута, по полу на протяжении двадцати футов рассыпан свинцовый шрифт, тысячи литер.

По полу лежала пыль особого свойства. В типографиях она смешана с угольной сажей от красочных валиков и с окисью свинца, имеет серо-черный жирный вид и превосходно держит след.

Следы вели от двери.

Я остановился на пороге и минуты три просто смотрел, не двигаясь.

Дорожка вела вглубь цеха, к прессу. Тут прошли двое или трое. Отдельно, поверх, лежал волок, две параллельные борозды шириной дюймов по восемь, идущие от середины цеха к прессу.

Так выглядит след человека, которого волокли под мышки, ногами по полу.

Я пошел по стеночке, у наборных касс, светя фонарем под острым углом и снимая на пленку через каждые несколько шагов.

Кобб лежал за станиной пресса.

На левом боку, поджав колени, в форменных брюках и в белой рубашке без галстука, форменную куртку с него сняли и бросили рядом. Ботинки на месте, шнурки завязаны.

Кисти рук стянуты за спиной нейлоновым шнуром, оба конца оплавлены зажигалкой.

Тот же шнур и прием, что и в кузове грузовика.

Я присел и осмотрел его.

Одно входное отверстие, у основания черепа, слева, за ухом. Диаметр малый. Вокруг плотный ободок копоти и точечные внедрения несгоревшего пороха в кожу на площадке около двух дюймов.

Выстрел в упор или с расстояния в два-три дюйма. Выходного отверстия нет.

— Малый калибр, — сказал я Прайсу, подошедшему сзади. — Двадцать второй, скорее всего, из пистолета. Такая пуля входит в череп и остается внутри, теряя направление и разрушая мозг. Крови мало, шума тоже.

— Профессионально.

— Экономно, — сказал я. — Его связали, привели сюда, посадили или поставили на колени и убили одним выстрелом сзади. Сэкономили патрон и время.

Трупные пятна на нижней стороне тела не бледнели при нажатии пальцем, значит, прошло больше двенадцати часов. Окоченение из челюсти и шеи уже уходило, а в коленях держалось. Температура в цехе стояла около семидесяти по Фаренгейту.

— Позавчера ночью или вчера рано утром, — сказал я. — Точнее скажет вскрытие. Прайс, вызывайте коронера округа и полицию штата. Пусть везут фотографа с хорошей вспышкой, тут темно.

Дальше я работал по обычному порядку, сначала общий вид, потом узлы и мелочи.

В десяти футах от тела, у станины, лежала одна гильза.

Латунь, длина корпуса чуть меньше полудюйма, донце с закраиной, кольцевое воспламенение. Двадцать второй, длинный винтовочный. Я снял ее пинцетом и упаковал отдельно.

Отпечатков в цехе не искал совсем, на такой пыли и на такой ржавчине их не бывает. Зато следы обуви лежали как в учебнике.

Я отснял и залил гипсом четыре.

Два крупные прямоугольные грунты в шахматном порядке, бортик по краю, отдельный блок на пятке. Размер одиннадцать с половиной. Тот же рисунок, что и в техническом проходе тюрьмы, и, судя по трещине в третьем грунте от носка, та же самая пара.

Третий покупная подошва помельче, размер десять.

Четвертый это форменный ботинок Кобба.

По расположению читалось все. Кобб вошел сам, на ногах и прошел двадцать футов. Дальше борозды волока тут он либо потерял сознание либо отказался идти дальше.

Карманы я осмотрел на месте, до приезда коронера, под запись Прайса и с описью.

В правом переднем ключи, семь долларов бумажками и мелочь. В левом расческа и пачка сигарет.

В нагрудном кармане рубашки лежала квитанция.

Мотель «Пайнвью», Западная тринадцатая дорога, номера 6, 7 и 8, оплачено за пять суток вперед наличными, восемьдесят четыре доллара, дата второе мая. Подпись плательщика неразборчива.

А в брючном кармане куртки, брошенной рядом, нашелся спичечный коробок.

Обложка глянцевая и синяя. «Отдых у Барни. Пиво, бильярд, живая музыка по субботам». Адрес Карбондейлская дорога, Херрин.

Я держал коробок за края и долго рассматривал.

Кобб не курил. В пачке из левого кармана недоставало четырех сигарет, зато спички лежали в куртке, а не при сигаретах. Коробок совсем новый, с полным набором.

Такие коробки берут с прилавка горстью и суют в карман машинально. Или дают вместе с ключом от номера.

— Прайс, — сказал я. — Что это за заведение?

— Придорожный бар с бильярдом, — сказал Прайс. — Мимо него по шоссе едут все. Информаторы у шерифа на него давали пару раз, там приезжие, не местные, сидят тихо, тратят наличные и не связываются ни с кем.

— В той же стороне, что и мотель?

— Две мили друг от друга.

Я сложил квитанцию и коробок в отдельные конверты.

Карьер я оставил на вечер, а вернулся туда в шесть, когда коронер увез тело.

Грузовик стоял, как и утром. Номерных знаков на машине не имелось вовсе, номер двигателя срезан вместе с площадкой, заводскую табличку на приборной панели сорвали с заклепками. Осталась рама.

На «М-35» серийный номер выбивается на правом лонжероне рамы, снаружи, за передним колесом. Место грязное, вечно в масле и в дорожной корке, поэтому туда и лезут в последнюю очередь.

Тут так и сделали. По площадке прошлись напильником, цифры сняты, металл смят и оставлен под слоем солидола с грязью.

Я разложил на брезенте инструмент.

Работа известная и старая, спиленный номер восстанавливается травлением. При выбивке клейма металл под знаком уплотняется и деформируется на глубину, значительно большую самой глубины оттиска.

Даже когда поверхность снята, напряженная зона остается ниже и кислота съедает ее с иной скоростью, чем окружающий металл. Знаки проступают снова, ненадолго, на несколько минут.

Порядок такой.

Сперва я промыл площадку керосином и вытер насухо. Потом обезжирил ацетоном.

Затем зачистка. Шкурка на бруске, три номера последовательно, сначала грубая, чтобы снять окалину, потом средняя, потом самая мелкая, до зеркального вида. Полировка занимает дольше всего, минут двадцать пять, делать ее приходится строго в одном направлении, иначе риски от абразива забьют картину.

Реактив я вожу в саквояже в двух склянках отдельно, а смешиваю на месте, потому что готовый состав долго не живет.

Состав для стали такой, сорок пять граммов хлорной меди, сто восемьдесят кубических сантиметров соляной кислоты, столько же воды. Медь при реакции осаждается на поверхность красным налетом, налет этот приходится постоянно снимать ватой, иначе всей картины не увидеть.

Я надел резиновые перчатки, повязал платком нос и рот и стал наносить состав ватным тампоном на палочке. Мазок, тридцать секунд, снял налет, снова мазок.

Дэвенпорт светил переносной лампой от аккумулятора. На восьмой минуте пошли первые тени.

Знаки проявляются не сразу и не все вместе. Сперва появляется одна цифра, потом соседняя и первая начинает бледнеть. Поэтому фотографировать надо непрерывно, а не ждать полной картины.

Я снимал через каждые тридцать секунд, с двух футов, лампами сбоку под малым углом и одновременно диктовал Прайсу все, что читал.

За девятнадцать минут вышло семь знаков из одиннадцати.

Три первых, потом пропуск и четыре последних. Середина не восстановилась совсем, там металл сняли глубже.

— Достаточно, — сказал я. — Начало серии определяет партию выпуска, конец конкретную машину. По семи знакам ее найдут.

Запрос ушел телетайпом в тот же вечер, через спрингфилдское отделение, в управление тыла армии и в службу реализации имущества министерства обороны.

Ответ пришел к полудню, он оказался лучше ожидаемого.

Машина выпущена в пятьдесят четвертом году, состояла на учете в национальной гвардии Пенсильвании, списана и передана к реализации в шестьдесят девятом. Продана с аукциона излишков при армейском складе в Нью-Камберленде, штат Пенсильвания, в мае семидесятого года, за четыреста восемьдесят долларов.

Покупатель «Кистоун Хеви Хоулинг», транспортная контора с адресом на северо-востоке Филадельфии. Я сверился с карточками.

Адрес отстоял от конторы Такера на Делавэр-авеню на девять кварталов.

— Значит, они пригнали ее сюда из Пенсильвании своим ходом, — сказал Прайс.

— Пригнали заранее, — сказал я. — Восемьсот миль на такой машине можно пройти за дня три. Ставят ее в карьер, тентом наружу, и она стоит там неделями, никого не смущая. Тут всюду разработки, а на разработках грузовики.

В мотель «Пайнвью» я поехал в пятницу, к двум часам.

Одноэтажная постройка в форме буквы «Г», двенадцать номеров, гравийная площадка, автомат с кока-колой у конторы, неоновая вывеска с надписью «Есть места».

За стойкой сидел человек лет шестидесяти, в вязаном жилете поверх рубашки, с телевизором на полке за спиной. Шли дневные передачи, слушания из сената, он смотрел их с тем выражением, с каким смотрят прогноз погоды.

Я положил на стойку удостоверение.

Он посмотрел на карточку, потом на меня и приглушил звук.

— Слушаю.

— Номера шесть, семь и восемь, — сказал я. — Со второго по седьмое мая.

— Они съехали.

— Знаю. Покажите журнал регистрации.

Он достал книгу и повернул ко мне. Три строки, одна дата, три фамилии, все разные и простые: Бейкер, Роджерс, Гарнер. Адреса вписаны в Огайо и в Индиану. Марки машин в графе не проставлены совсем.

— Почему графа пустая?

— Не всегда заполняю, — сказал он.

— Как они платили?

— Наличными. Вперед.

Я выложил на стойку три листа.

Композиционные портреты из Вашингтона, изготовленные по описаниям Донована и Штурма в отделе идентификации на наборе сменных фрагментов и переданные по фототелеграфу в спрингфилдское отделение накануне ночью. Качество передачи посредственное, тона плывут, но черты читаются.

Портье посмотрел и отодвинул листы на дюйм.

— Не помню таких.

— Пять суток, три номера рядом, — сказал я. — У вас тут всего двенадцать номеров.

— Мистер, я тут работаю за два доллара в час.

— Мистер Ходжес, — сказал я, прочитав фамилию с таблички. — Позавчера ночью в Херрине убили федерального служащего. Выстрелом в затылок, со связанными руками. В кармане у него лежала квитанция с вашим бланком и с номерами шесть, семь и восемь.

Он молчал секунд десять. Потом снова придвинул листы и стал смотреть по-настоящему.

— Этого видел, — сказал он и постучал ногтем по среднему. — Стрижка вот такая, короткая, по бокам под машинку. И еще двое, помоложе.

— Сколько всего?

— Приезжали пятеро или шестеро. Ночевали не все и не каждую ночь. Машины меняли.

— Как держались?

— Тихо. — Он подумал. — Вежливо и коротко. Спрашивают и отвечают одним словом. Двери за собой закрывают. Мусор выносят в бак сами, я потом смотрел, в номерах чисто, даже пепельницы вымыты.

Он замолчал и посмотрел на телевизор.

— Знаете, что мне показалось? — сказал он. — У них при ходьбе руки не болтаются. Идут по гравию и не слышно. Я в сорок четвертом служил в Италии и такое видел.

— Кто-нибудь из них разговаривал с вами дольше двух раз?

— Один. — Ходжес поскреб подбородок. — В воскресенье вечером спрашивал про рыбалку. Мол, есть ли тут озера и как далеко.

— Что вы ответили?

— Что озер полно и что ехать до любого недалеко.

— А он?

— А он сказал, что место уже присмотрел. Старая лесопилка у воды, заброшенная. Сказал, оттуда до нас меньше получаса езды.

Я записал слово в слово.

— Он назвал озеро?

— Нет. — Ходжес пожал плечами. — Я и не спросил. Мало ли брошенных лесопилок.

Я вышел на площадку и остановился у машины.

Полчаса езды от мотеля это радиус миль в двадцать пять по здешним дорогам. В такой круг попадают Крэб-Орчард, Литтл-Грэсси, Дэвилс-Кичен, Кинкейд и еще с десяток разливов помельче.

Кастелло увезли в ночь на среду. Шел третий день.

В отделение я позвонил из конторы мотеля, с аппарата Ходжеса, за десять центов.

Прайс сразу поднял трубку.

— Мне нужен человек, который знает округ по старым картам, — сказал я. — Не по дорожным, а по лесным. Заброшенные лесопилки на воде, в радиусе двадцати пяти миль отсюда.

— Есть такой, — сказал Прайс. — Управление заповедника Крэб-Орчард. У них землеустроитель сидит с шестидесятого года и помнит, что где стояло до затопления.

Землеустроителя звали Тэлли, ему было под шестьдесят, он разложил на столе четыре листа сразу.

Карты лесной службы масштаба два дюйма в миле, где показаны не дороги, а просеки, старые волоки, места вырубок и постройки, часть которых снесли двадцать лет назад. На таких листах видно то, чего на автомобильной карте нет вовсе.

— Лесопилки, — сказал Тэлли. — В округе их работало восемь. Считать будем те, что на воде?

— Те, что на воде и брошенные.

Он взял карандаш.

— Тогда их четыре. — Он ставил кресты, называя по очереди. — Первая, на Литтл-Грэсси, сгорела в шестьдесят шестом, там один фундамент. Вторая, у Дэвилс-Кичен, снесена под ноль, когда поднимали воду. Третья, на Кинкейде, стоит, но ее переделали под лодочную мастерскую и там живут люди.

— А четвертая?

Тэлли помолчал.

— Четвертая на северном рукаве Крэб-Орчарда, — сказал он. — Компания «Дюфур Ламбер». Закрылась в пятьдесят восьмом, когда кончился дубовый лес. Постройки стоят все, цех, сушильные сараи, эстакада, водоприемный ковш. Земля федеральная, заповедник, но она ему даром не нужна.

— Подъезд?

— Гравийная дорога от Двести седьмой, три с половиной мили. Тупиковая, дальше воды нет. Ворота на цепи.

— Сколько отсюда езды?

Тэлли посмотрел на карту.

— От мотеля? Двадцать одна миля. Минут двадцать пять, если не гнать.

Я поблагодарил его и попросил лист с собой.

Потом позвонил шерифу округа и спросил одно, проезжали ли за последнюю неделю по Двести седьмой машины к северному рукаву.

Помощник, работающий на этом участке, ответил в течение получаса, перезвонив из патрульной машины. Во вторник и в четверг он видел на съезде свежую колею на гравии, а в четверг вечером, отблеск света в стороне лесопилки, за деревьями.

Решил, что рыбаки с фонарями, и не поехал. Дотуда три с половиной мили по грязи, а вызовов в тот вечер стояло четыре.

В отделении я сел и прикинул по времени.

Формирование группы захвата по всем правилам выглядит так. Заявка в Спрингфилд, оттуда в чикагское отделение, потому что людей столько есть только там. Согласование с управлением в Вашингтоне, поскольку операция по освобождению заложника.

Выделение группы, оружия, транспорта. Чикаго отсюда за триста тридцать миль по земле или полтора часа лету плюс аэродром, плюс машины от аэродрома.

Самый быстрый вариант, при полном везении и при том, что все возьмут трубку с первого раза, обеспечивал выезд группы утром в субботу и прибытие к полудню.

Сейчас была пятница, четыре часа дня.

— Двадцать часов, — сказал я вслух.

Прайс стоял у окна.

— Он столько не проживет, — сказал он.

— Может и прожить, — сказал я. — А может и нет. Кастелло увезли в ночь на среду. Сегодня третий день. Человек с мозгами тянет, пока ему есть чем платить, а платит он номерами счетов и фамилиями. Рано или поздно у него кончатся счета или проверят одну фамилию а она оказалась ложной.

Я подвинул к себе телефон.