Проверка заняла одиннадцать дней. Конечно звучит грозно, но на деле это оказалось просто стопка заполненных бумаг, несколько разговоров в комнате без окна и непривычное передвижение все это время с пустой кобурой под пиджаком.

К десяти утра как и полагалось, я приехал в отдел и сел писать объяснение. Рапорт с места я сдал ночью, полиции штата, получилось одиннадцать страниц со схемой.

Объяснение заняло отдельный документ, для Бюро, пишут его иначе. Сухо, по пунктам, без слов «мне показалось» и «я предположил». Только действие, время, расстояние и направление.

Вышло девять страниц. Печатала Дороти, я диктовал стоя у окна, потому что сидеть после той ночи не получалось.

В четверг со мной говорили двое из инспекционного отдела. Фамилии Феррис и Кинкейд, обоим лет по сорок пять, в темно-серых костюмах, с одинаковыми блокнотами в коричневых обложках.

Кабинет на третьем этаже здания на Пенсильвания-авеню, стол, три стула, лампа под потолком, вентиляционная решетка привычно гудела. Окон нет.

Феррис задавал вопросы, Кинкейд писал. Потом они менялись.

Вопросы шли по кругу, это делается намеренно. Одно и то же спрашивают трижды, в разной последовательности, чтобы поймать на нестыковках.

Сколько футов до цели. Какое было освещение. Направление ветра. Слышал ли я предупреждение маршала Донована. Сколько выстрелов сделал до первого попадания. Куда ушла первая пуля. Почему не стрелял в убегающего.

На последнем вопросе Кинкейд поднял голову.

— За ним, дальше по дороге, стоял тягач с водителем в кабине, — сказал я. — Справа, на пустыре, лежали двое. Один, возможно, еще дышал. Промах получился на четыреста ярдов в сторону, пуля ушла неизвестно куда.

Кинкейд записал мои показания и больше к этому не возвращался.

Второй разговор состоялся во вторник, первого мая, уже после того, как лаборатория дала заключение. Из тел извлекли две пули, обе тридцать восьмого калибра, обе из моего «Смит-Вессона».

Совпадение по нарезам и по следам бойкам на гильзах. Никаких сюрпризов, я и не утверждал ничего другого.

Прокуратура штата по округу Принс-Джорджес вынесла решение четвертого мая. Правомерное применение оружия, состава преступления нет, дело закрыто без передачи большому жюри. Копию мне принесли седьмого, в понедельник, вместе с письмом о восстановлении в оперативной работе.

Все это время Бюро трясло по причинам, никак со мной не связанным. Двадцать седьмого апреля исполняющий обязанности директора подал в отставку, тридцатого в кресло сел новый человек из Агентства по охране среды, всюду говорили только об этом.

В такие времена бумаги двигаются по инстанциям мгновенно либо вообще не шевелятся. Мне повезло с первым вариантом.

Время моего отстранения я использовал на свое расследование.

Наколку с левого предплечья убитого я пробил по армейским учетам за девять дней. Помогли отпечатки.

Оба покойника служили и состояли на воинском учете, их карточки быстро нашлись.

Кеннет Дрисколл, двадцать восемь лет, уволен из армии в семидесятом году. Стэнли Ковач, тридцать один год, уволен в том же году, с разницей в четыре месяца. Прописка у обоих в Филадельфии, на северо-востоке, в двух кварталах друг от друга.

Я запросил филадельфийское отделение и в четверг получил тонкую папку. Такер Фрэнк Дж., сорок девять лет, официально э владелец транспортной конторы на Делавэр-авеню, шесть грузовиков, склад, договор с портом. Ни одной судимости. Три ориентировки за полтора года, ни одного обвинения.

Я завел карточки. Отдельную на каждого установленного человека, эпизод и транспорт. Разложил по частям, свел по датам.

Вскоре у меня набралось девятнадцать карточек, в них прослеживалась одна закономерность. Между заказом и акцией у синдиката Такера проходило от девяти до четырнадцати дней.

Именно столько, сколько нужно, чтобы приехать, осмотреть место, отработать подход и уехать обратно.

Николь за эти дни ни разу не спросила, как я себя чувствую. Она сделала иначе, переставила смены так, чтобы три вечера из четырех оказаться дома. Я заметил это только на второй неделе.

Оружие мне вернули утром седьмого мая, под роспись, в оружейной комнате в подвале. Барабан, шомпол и чистку сделали при мне.

Когда я вышел на улицу, то понял, что впервые за это время плечо оттягивает привычная тяжесть.

Через два дня, в среду, в двадцать минут девятого утра, меня вызвал Томпсон.

В этом кабинете я бывал немало раз, окно выходит на Девятую улицу. На столе стеклянная пепельница, чистая и вымытая, поставленная точно по центру, как памятник. Рядом пачка мятных леденцов «Лайф Сейверс», пустая на две трети.

— Садись, — сказал Томпсон, не поднимая головы от бумаг. — Дверь прикрой.

Я сел.

Он дописал строчку, отложил ручку и посмотрел на меня поверх очков.

— Восстановлен?

— С понедельника, сэр.

— Я читал заключение. — Он подвинул леденец в рот и заговорил, перекатывая его между зубами. — Феррис написал про тебя четыре страницы. Знаешь, что там сказано? «Действия агента соответствовали обстоятельствам, оценка обстановки профессиональная». Знаешь, сколько раз я видел такую формулировку от инспекционного отдела за двадцать два года?

— Не знаю.

— Дважды, — сказал Томпсон. — Второй раз сегодня. Но тебе не привыкать.

— Я никак не могу привыкнуть.

— Ты уж постарайся. — Он взял со стола лист и щелкнул по нему ногтем. — Четырнадцатый день.

— Простите?

— Четырнадцатый день без табака. Считаю заново, с двадцать шестого апреля. Предыдущий отсчет сорвал конечно же, ты, в семь утра, на кухне у зятя. Я тогда докурил до фильтра и подумал вот о чем. Сначала о том, хорошо, что ты остался цел. А потом о том, что этот парень сведет меня в могилу раньше сигарет.

— Я тоже рад вас видеть, сэр.

Томпсон хмыкнул и перекинул через стол папку.

— Иллинойс, — сказал он. — Читай.

Я открыл. Телетайп, две страницы, шапка спрингфилдского отделения, время передачи вчера, двадцать три сорок.

— Федеральная тюрьма строгого режима в Марионе, — сказал Томпсон, пока я читал. — Южный Иллинойс, полторы сотни миль ниже Сент-Луиса. Ее построили в шестьдесят третьем вместо Алькатраса и с тех пор называют самой защищенной тюрьмой в стране. В ночь с восьмого на девятое мая из запертой одиночной камеры пропал заключенный. Камера заперта, решетки целы, замки в порядке, надзиратели на посту, коридор весь просматривается. Человека нет.

Я дочитал фамилию и поднял глаза.

— Тут сказано, что сбежал Кастелло.

— Винсент Кастелло, — подтвердил Томпсон. — По прозвищу Бритва. Сорок четыре года. Правая рука Фрэнка Такера. Главы так называемого синдиката Такера, кажется, ты знаком кое-с-кем из его участников.

Я упорно молчал.

— Вот именно, — продолжил Томпсон. — Ты у нас единственный человек в отделе, у кого на столе лежит папка с этой фамилией. Девятнадцать карточек, я смотрел. Аккуратно разложено, кстати.

— Кастелло собирались склонять к показаниям?

— Ну конечно. Отдел организованной преступности трижды за зиму вел с ним переговоры. Он торговался, тянул время и требовал гарантий. Восьмого мая, за девять часов до исчезновения, они приехали к нему в четвертый раз и, судя по донесению, ушли довольные.

— И в ту же ночь он пропал.

— Совершенно верно. — Томпсон вынул леденец, посмотрел на него и убрал обратно. — Начальник тюрьмы вчера в полночь докладывал по телефону в Бюро тюрем и, судя по всему, кричал как резаный. Версий у него две. Подкуп половины смены или, я цитирую дословно, «нечто необъяснимое». Побег из федерального учреждения наша подследственность, независимо от того, что там думает начальник тюрьмы.

— Спрингфилдское отделение уже на месте?

— С шести утра. Двое из представительства в Марионе, старший агент Прайс. Люди толковые, только у них таких дел не было ни разу за всю карьеру, потому что из этой тюрьмы не сбегают. Ни разу за десять лет. — Томпсон снял очки и потер переносицу. — Ты поедешь один. Дэйв мне нужен здесь, у него филадельфийская линия и надо отработать три повестки на неделе. В Марионе у тебя будет поддержка местных, транспорт и связь, а работать по камере будешь сам.

— Почему я, сэр? Там достаточно людей.

Томпсон надел очки обратно.

— Потому что там сейчас двадцать человек ищут дырку в стене, — сказал он. — Ищут и не могут найти. А мне нужен тот, кто сначала посмотрит на пол, пыль и пленку и скажет мне, вышел этот человек оттуда живым или его вынесли по частям. Ты это умеешь, и я это, к сожалению, знаю.

Он подвинул ко мне второй лист, командировочное предписание, уже напечатанное и подписанное.

— Билеты закажешь через Дороти, вылет сегодня. До Сент-Луиса рейсом в час дня, дальше местная линия или машина, там сто двадцать миль. Гостиницу тебе снимут в городе Марион, в самой тюрьме ночевать не советую, хотя тебе предложат.

— Сколько у меня времени?

— Формально сколько нужно. Реально я даю тебе трое суток. — Томпсон в упор посмотрел на меня. — Такер вытащил его не из милосердия, Митчелл. Он сделал это, чтобы задать вопросы. А когда он закончит задавать вопросы, человек ему будет не нужен.

Я сложил бумаги в папку и поднялся.

— Митчелл.

— Да, сэр?

— Ты вернулся к работе три дня назад. — Он помолчал. — Если чувствуешь, что я отправляю тебя слишком рано, скажи мне сразу, а не потом.

— Все в порядке, сэр.

— Ну разумеется. — Томпсон опять взялся за ручку. — Иди и постарайся там ни в кого не стрелять. Хотя бы до пятницы.

Дороти взяла билет на рейс «Озарк Эйр Лайнс» до Сент-Луиса, вылет в час десять из Национального.

До дома я доехал за двадцать минут. Фэрфакс-каунти, конец гравийного отвода от Литтл-Ривер-Тернпайк, одноэтажный дом на пяти акрах, ближайшие соседи в трех четвертях мили за полосой леса.

Я выбрал это место как раз за такое расположение, а теперь в который раз подумал, что у такого уединения есть обратная сторона. Помощь сюда тоже едет долго.

Во дворе стоял желтый экскаватор «Кейс», все вокруг него выглядело так, будто дом собрались сносить.

От юго-восточного угла, там, где раньше рос дерн, шла траншея. Длиной футов сорок, глубиной около одиннадцати, стенки ровные, откосы срезаны под углом.

Вынутый грунт лежал двумя валами, оранжевая вирджинская глина поверх темного суглинка. На бровке стояли поддоны с бетонными блоками в восемь дюймов, обмотанные проволокой и рулоны черной гидроизоляции.

Рабочих на площадке трое. Прораб, грузный человек лет пятидесяти в клетчатой рубашке с закатанными рукавами, фамилия Кроули. Он подошел, вытирая ладони о штаны.

— Мистер Митчелл. Не ждали вас днем.

— Я приехал только на час. Как у вас дела?

— Опалубку под плиту ставим завтра, — сказал Кроули. — Будем заливать в пятницу, если не зарядит дождь. Ваша супруга просила восьмидюймовые стены, армирование через каждый фут в обе стороны и второй выход. — Он показал в сторону леса. — Аварийный ствол выведем вон туда, за яблоню, с люком заподлицо с землей. Стоить это будет на четыреста двадцать долларов дороже сметы.

— Ставьте. — Николь мне пока не жена, но я не стал поправлять бригадира.

— Я так и думал, что вы согласитесь. — Кроули помолчал. — Не мое дело, конечно. Но за двадцать шесть лет я такого ни разу не строил. Погреба и убежища от торнадо много раз приходилось. А чтобы с двумя выходами, вентиляцией с фильтром и дверью в четверть дюйма стали, еще нет.

— Значит, это будет ваш первый опыт.

Он посмотрел на меня, кивнул и пошел обратно к траншее.

Стоимость всего этого я знал до цента, это обошлось мне в три тысячи восемьсот долларов. Деньги мои, решение Николь.

Она пришла с чертежом на миллиметровке в апреле, положила на кухонный стол и сказала: «Итан, они уже приходили к нам домой». Я посмотрел на чертеж и понял, что спорить будет глупо и бесполезно. Пусть Николь строит бункер с выходом за пределы дома.

В доме я собрался за двадцать минут.

Костюмный чемодан «Самсонайт», две рубашки, вторая пара обуви, бритвенный прибор. Отдельно старый докторский саквояж, кожаный, с которым я езжу на выезды.

В нем лежали фонарь «Пелликан» на пять батарей, ультрафиолетовая лампа с трансформатором, лупа с десятикратным увеличением, пинцеты, конверты для образцов, порошки для проявления следов, кисть из беличьего волоса, рулетка на двадцать пять футов, штангенциркуль, фотоаппарат «Никон Ф» с двумя объективами и десять кассет пленки. Вес саквояжа получился около двадцати двух фунтов, таскать его через аэропорт отдельное упражнение.

Револьвер и восемнадцать патронов. Разрешение на провоз оружия на борту в нагрудном кармане. Бумага новая, с января прошлого года, когда после угонов ввели досмотр пассажиров.

Брут проводил меня до двери и сел на пороге. Кассия попыталась залезть в чемодан.

Николь я позвонил в двенадцать десять, с домашнего.

Она была на дежурстве, номер прямой, аппарат стоит на посту.

— Слушаю.

— Это я.

— Подожди. — Шорох, звук закрывающейся двери. — Все, теперь можешь говорить.

— Меня отправляют в Иллинойс. Вылет в час десять, вернусь, думаю, в субботу или в воскресенье.

Пауза длилась только одну секунду.

— Новое дело?

— Не по телефону.

— Понятно, — сказала Николь. Голос спокойный, служебный, тот самый, каким она разговаривает на посту. — Итан, я на смене, освобожусь в восемь. Получается, тебя уже не будет.

— Да, я уже уеду.

— Кроули на площадке?

— Стоит у траншеи и объясняет мне, что за двадцать шесть лет такого не строил.

— Он мне то же самое говорил в понедельник, — сказала она. — Дважды. Ты видел второй выход?

— Видел. Четыреста двадцать сверху, я согласился.

— Хорошо.

Я слышал, как на том конце по коридору прошли люди, кто-то коротко сказал два слова, Николь ответила «через минуту», прикрыв динамик трубки.

— Мне пора, — сказала она.

— Собак я запер в доме, Кроули знает. Ключ у него до пятницы.

— Приняла. — Короткая пауза. — Итан. Звони в любое время, даже если это будет три ночи. Я сплю чутко, ты в курсе.

Она положила трубку первой, потому что не любила прощаться и там рядом стояли посторонние люди.

В аэропорт я приехал в двенадцать сорок пять.

Национальный аэропорт в тот час выглядел обычно. Очередь у стоек, металлоискатель, за ним двое из охраны с ручным щупом.

С начала года досматривали всех пассажиров подряд, очередь из-за этого растягивалась на тридцать ярдов. Я предъявил удостоверение и бумагу на ношение оружие старшему смены, тот отвел меня в сторону, сверил номер револьвера, записал в журнал, указал время и отдал бумагу обратно.

— Хорошего полета, агент.

Рейс «Озарк» выполнялся на «Дуглас ДС-9», коротком и тесном самолете с двигателями в хвосте. Салон на девяносто мест, зеленая обивка, запах табака намертво впитался в потолок. Мест свободных много, сейчас середина недели и середина дня.

Мы взлетели с опозданием на восемь минут.

Вирджиния ушла вниз и назад, Потомак блеснул и пропал под крылом. Стюардесса разнесла кофе в бумажных стаканчиках и бутерброды в целлофане.

Человек через проход закурил, откинулся и раскрыл «Уолл-стрит джорнэл», на первой полосе шел материал про слушания в сенатском комитете, шло уже третье их заседание. Страна уже начинала запоминать фамилии людей из Белого дома.

Я разложил карточки на откидном столике. Девятнадцать штук, скрепленные резинкой.

В отдельную карточку я записал то, чего пока не знал, но узнать требовалось. Список получился на обе стороны карточки.

Конструкция камеры и материал стен. Тип замков, механика, электрика или обе системы вместе. Схема постов и время обходов. Кто и когда видел заключенного последним. Инженерные коммуникации под блоком, паровое отопление, водопровод, канализация, кабельные каналы. Кто имеет доступ к чертежам. Ремонтные работы в блоке за последний год. Состав смены. Кто из смены не вышел на службу в день побега. Система замкнутого телевидения, сколько камер, какая запись, кто меняет пленку, где стоит аппарат.

Летели мы один час пятьдесят минут.

Внизу показалась плоская земля, расчерченная на квадраты по милевой сетке, с зелеными и бурыми полосами, редкими точками ферм и белыми ниточками грунтовок. Иллинойс и Миссури сверху выглядят одинаково.

В Ламберт-Филд мы приземлились в два сорок по местному времени, на час назад от Вашингтона.

Пересадки на юг не оказалось, местный рейс до Уильямсон-Каунти уходил только в семь вечера, я решил ехать машиной. В прокате «Херц» у выхода из зала мне дали «Форд Гэлакси» семьдесят второго года.

Зеленого цвета, с пробегом двадцать девять тысяч миль, за двенадцать долларов в сутки плюс десять центов за милю. Служащая долго заполняла бланк под копирку и трижды переспросила, как пишется моя фамилия.

Я бросил чемодан в багажник, саквояж поставил на пол справа, развернул карту на коленях и выехал в три пятнадцать.

Дорога простая. На юг по шоссе пятьдесят пять до Сент-Луиса, через реку по мосту, дальше по пятьдесят седьмому. Всего сто двадцать восемь миль.

Миссисипи я пересек в половине четвертого. Вода стояла высокая, коричневая, с рыжей пеной у опор, весенний паводок еще не сошел.

На правом берегу, севернее моста, поднималась стальная арка, законченная шесть лет назад. В дневном свете она выглядела как деталь, случайно уроненная на город великаном. За рекой начался Иллинойс.

Первые сорок миль только плоская пойма, черное поле от горизонта до горизонта, канавы вдоль дороги, полные стоячей воды. Кукурузу еще не посеяли, только пахали. За тракторами тянулись столбы пыли, хотя земля стояла сырая.

К пятому часу местность изменилась.

Плоскости закончились, поля стали мельче, между ними появились полосы дуба и гикори. Земля пошла волной.

Я миновал Маунт-Вернон, потом Бентон. Города вдоль шоссе одинаковые. Вводонапорная башня с названием на боку, элеватор, три бензоколонки на выезде, закусочная с неоновой вывеской.

За Бентоном пейзаж изменился окончательно, стало видно, куда я приехал.

Это край угля и карьеров. Слева от дороги поднялся отвал породы.

Черный конус высотой футов в шестьдесят, лысый, без единой травинки, потому что на пустой породе ничего не растет. Дальше пошли еще отвалы.

Между ними в старых карьерных выемках стояла вода, мертвая, ржаво-оранжевая от железа. Копры шахт торчали над деревьями, некоторые работали, у большинства кабина подъема стояла пустой, зияли оконные проемы.

Я сбавил ход и запомнил это место как следует. Человек, вышедший ночью из тюрьмы, должен куда-то деться.

Здесь, в радиусе двадцати милях вокруг, любой отработанный карьер, заброшенный ствол и насосная станция готовое место, чтобы спрятать там машину и не показываться на дороге до утра.

В город Марион я въехал в двадцать минут шестого.

Городок на одиннадцать тысяч жителей, окружной центр. Площадь с квадратным зданием суда посередине, вокруг банк, аптека, магазин скобяных товаров и кинотеатр с афишей.

На перекрестке чистили тротуар из шланга. Все выглядело до того мирно, что федеральная тюрьма строгого режима в семи милях отсюда казалась нелепой ошибкой.

Гостиницу мне сняли на Мэйн-стрит, двухэтажный мотель с длинным козырьком и с автоматом для льда у лестницы. Номер восемнадцать, внутри кровать, тумбочка, телевизор на подставке, телефон с диском на прикроватном столике и вентилятор в окне. Восемь долларов в сутки.

Я оставил чемодан, взял саквояж и в двадцать минут седьмого выехал на юго-запад.

Дорога шла между заливами водохранилища Крэб-Орчард, через заповедник. Слева стояла вода, гладкая, с корягами и сухими деревьями по мелководью, справа дубовый лес, уже полностью в листе.

Над водой летали цапли. Указатель предупреждал о переходе оленей.

Место идиллическое, это тоже несуразно, потому что тюрьму нарочно поставили внутри заповедника. Вокруг на многие мили никакого жилья, ни одной попутной дороги, ни одного дома, где может укрыться человек в тюремной робе.

Тюрьму я увидел за поворотом, с расстояния около мили.

Сначала показались прожекторные мачты над лесом. Потом низкие бетонные корпуса, длинные, плоские, без окон в обычном понимании, с узкими вертикальными щелями, слишком тесными для человека.

Затем я увидел двойное ограждение в двенадцать футов высотой, с проволочными спиралями поверху и полосой распаханной земли между рядами. Вышки на углах.

Все это укрывалось в мелкой чаше, окруженное подстриженным газоном ярдов на двести во все стороны. На газоне не росло ничего выше травы.

Ничего мрачного. Просто очень чистый, аккуратный и совершенно голый объект, где человеку негде спрятаться даже ночью.

У въезда стояли три автомобиля без опознавательных знаков и один окружного шерифа. Возле шлагбаума курили двое в костюмах.

Я остановился, опустил стекло и достал удостоверение.

Один из них подошел, наклонился и посмотрел на карточку дольше, чем требовалось.

— Митчелл? Из Вашингтона?

— Он самый.

— Прайс, — он протянул руку в окно. — Мы вас ждали к вечеру. — Он посмотрел куда-то поверх крыши моей машины, на корпуса, и добавил: — Хорошо, что приехали. Потому что мы тут ходим со вчерашнего дня и до сих пор не можем понять, каким образом этот человек выбрался отсюда.