Хотя это не совсем так. Еще слышался урчащий двигатель тягача, шипение спущенной шины, гудок маневрового локомотива далеко на путях. И еще я слышал биение собственного сердца.

Я досчитал до тридцати, не двигаясь. Никто не вернулся.

— Гейл! — позвал я.

— Я здесь, — сказал он откуда-то из-под «Плимута». Голос был удивительно спокойный. — Я здесь. Я цел.

— Не вставайте. Лежите.

— Я и не собираюсь.

Я поднялся и пошел по асфальту, держа оружие перед собой, к тому, кто лежал справа на обочине.

Он лежал на боку, карабин в трех футах от него.

Я откинул карабин ногой подальше, потом присел и проверил пульс на шее.

Пульса не было.

Второй, у ограждения, тот, в кого я стрелял вторым, лежал у самого парапета лицом вниз. Дробовик валялся рядом.

Этот был еще жив, когда я подошел. Он дышал коротко и часто. Я перевернул его на спину, расстегнул куртку и зажал рану ладонью. Держал так, пока не понял, что он перестал дышать.

Двое мертвых.

Я снял платок с его лица. Из любопытства, а еще потому что это надо было сделать до приезда людей, чтобы узнать, кто они.

Лет двадцать восемь. Короткая стрижка. На левом предплечье, под задранным рукавом, синела наколка. Щит с двумя буквами и цифрой, армейская, из тех, что делают в увольнении.

Я опустил рукав обратно, как было и встал.

Донован стоял у своей машины, опершись обеими руками на капот.

Его рвало.

Штурм по-прежнему сидел у колеса, револьвер лежал у него на коленях. Он смотрел на этот револьвер, будто видел его впервые.

Я подошел и присел рядом.

— Штурм.

Он не поднял головы.

— Штурм, посмотрите на меня.

Он поднял голову.

— Вы целы?

— Да, — хрипло ответил он.

— Откиньте барабан.

Он послушался. В барабане остались три стреляные гильзы и три патрона.

— Вы стреляли три раза и попали, — сказал я. — Этот выстрел остановил человека, который шел на вас с карабином. Запомните это, потому что вам это понадобится.

Он моргнул.

— Я потом не смог стрелять, — сказал он.

— Знаю.

— Я сидел и не мог поднять руку.

— Знаю, — повторил я. — Отдышитесь и займитесь делом. Это сейчас лучше всего.

Я поднялся.

Гейл выбрался из-под «Плимута» и сел на асфальт, привалившись спиной к колесу. Пальто у него было в грязи и в мазуте, ладони ободраны.

Он сидел и смотрел на свои ладони.

— Гейл, как вы?

— Митчелл, — сказал он, не поднимая головы. — Это ведь за мной.

Тут нечего отвечать, итак все понятно. Гейл поднял глаза.

— Я думал, все будет по-другому, — сказал Гейл. — Я думал, будет страшно. А было просто громко и быстро.

Донован подошел, вытирая рот платком.

Он был бледный, с испариной на лбу, но держался прямо. Мне это понравилось больше, чем все, что он говорил в Фоллс-Черч.

— Митчелл, — сказал он. — Я должен вам сказать одну вещь, прямо сейчас, а не завтра. Потому что завтра все это будет по-другому, я буду говорить для протокола.

— Что вы имеете ввиду?

— Вы предлагали другой маршрут, — сказал он. — Вы предвидели эту ситуацию и предостерегали нас. А я не послушался вас.

— Донован, вы не обязаны…

— Дайте сказать. — Он сглотнул. — Я сказал вам, что у меня за плечами сорок перевозок и ни разу ничего не случилось. Я это говорил как человек, который знает свою работу. А оказалось, что мне просто повезло сорок раз подряд и поэтому я слишком возгордился и потерял бдительность.

— Все так поступают, — сказал я. — Пока все не идет не по плану. Вы не виноваты.

— Я вас не послушал, — повторил Донован. — Не потому, что торопился. Просто я стал слишком беспечный.

Штурм поднялся от колеса и подошел к нам.

— И я, — сказал он. — Я вам нахамил на углу. Про проселки. Извините, Митчелл. Если бы не вы, они нас все тут положили бы.

Я посмотрел на них обоих.

Донован двадцати восьми лет, крупный, самоуверенный, сорок перевозок за плечами. И Штурм тридцати трех лет, худой, язвительный и стреляет лучше, чем думает о себе.

Мы все остались живы и это главное.

— Принято, — сказал я. — Теперь слушайте, потому что через двадцать минут тут будет полно людей. Надо, чтобы к их приезду все было сделано правильно.

— Что именно?

— Первое, связь. Донован, рация в вашей машине цела?

Он сходил и проверил.

— Цела.

— Вызывайте всех. Ваше дежурство, полицию Мэриленда и скорую. Скажите, что тут два трупа, произошла стрельба из автоматического оружия при перевозке защищаемого свидетеля.

— Понял.

— Дальше. Штурм, берите фонарь и обозначайте гильзы. Не поднимайте, а просто обозначайте их. Всем, что найдете под рукой: спички, монеты или бумажки. Их тут будет штук сто, по ним потом восстановят, кто откуда стрелял.

— Хорошо.

— Третье. Никто ничего не трогает. Ни оружие, ни то, что лежит рядом с оружием. Я уже перевернул одного, я за это отвечу сам, объяснив, зачем переворачивал.

— Еще что-то? — спросил Донован.

— Это конечно же Гейл, — сказал я. — Он садится в вашу машину, если она на ходу или в мою. С этой минуты один из вас находится при нем безотлучно. До приезда людей и после тоже. Не оставляйте его одного ни на минуту.

— Разве моя на ходу? — Донован посмотрел на свой «Плимут». Лобовое стекло выбито полностью, левое переднее колесо спущено, крыло и дверь в пулевых отверстиях в семи или восьми местах.

— Ваша явно не на ходу, — сказал я.

Моя, впрочем, выглядела не лучше. Заднее крыло, дверь и стойка прострелены, стекло выбито, а когда я обошел ее, оказалось, что и заднее колесо тоже спущено.

Я подумал, что скажу Дэйву, но пока не стал забивать голову. Потом достал блокнот и стал записывать по горячим следам, пока помнил.

Потом посмотрел на часы. Двадцать два сорок девять.

Все нападение заняло восемь минут.

* * *

Первая машина пришла через одиннадцать минут.

Полиция штата Мэриленд, патрульный автомобиль, двое. Молодой сержант вышел с фонарем, прошел десять шагов, увидел то, что лежало у ограждения и вернулся к рации.

Через двадцать минут на путепроводе стояло уже девять машин.

Четыре от полиции штата. Две скорые. Пожарный расчет по вызову о разлитом топливе из пробитого бака тягача. Машина шерифа округа Принс-Джорджес и маршальская служба.

Маршалов приехало сразу пятеро.

Возглавлял их человек лет пятидесяти по фамилии Хаггерти, заместитель начальника отделения Вашингтонского округа, тот самый, кому Кроуфорд звонил домой в шесть вечера. Приехал он в пиджаке поверх домашней рубашки, без галстука и первое, что сделал, прошел от края до края всю площадку, ни к чему не прикасаясь и глядя под ноги.

Потом подошел к нам.

— Кто из вас Митчелл?

— Это я.

Он посмотрел на меня, потом на Донована со Штурмом и на Гейла, сидевшего в патрульной машине под присмотром полицейского.

— Все живы, — сказал Хаггерти. — Гражданский цел?

— Ободрал ладони, когда полз. Больше ничего.

Хаггерти помолчал.

— В восемнадцать ноль пять мне звонил домой Кроуфорд, — сказал он. — Я тогда подумал, что он преувеличивает.

— Наверное он даже преуменьшил.

— Я это вижу, — сказал Хаггерти.

Он повернулся и стал раздавать распоряжения, делал это спокойно, без спешки и без крика. По тому, как его слушали, стало ясно, что человек он в этой службе не последний.

Через сорок минут маршальская служба на путепроводе перестала быть той бюрократической структурой, которая вернула дело на доработку.

Приехали еще две машины и восемь человек. Периметр вокруг места происшествия расширили на двести ярдов в обе стороны и перекрыли подъезды со стороны складов. По грунтовке, куда ушел седан, отправили двоих с фонарями, искать следы протектора, пока их не размыло и не затоптали.

Гейла пересадили из патрульной машины в маршальскую.

Не просто пересадили, подогнали машину вплотную, поставили троих маршалов вокруг, он прошел четыре шага между людьми. Я не видел его с того времени, как он вышел, до момента, когда за ним закрылась дверь.

Хаггерти снова подошел ко мне.

— Слушайте порядок, — сказал он. — Я его вам сообщаю, потому что вы передающая сторона по акту.

— Валяйте.

— Мы забираем его сейчас, — сказал Хаггерти. — Не в тот переходный пункт, куда вы ехали. Это другое место, о котором на сегодняшний вечер не знает ни один человек, кроме меня и начальника отделения.

— Далеко?

— Не скажу, — сказал он, и я кивнул, правильно, что не говорит. — Скажу, что мы повезем его не на одной машине. Три машины, головная, основная и замыкающая, интервал переменный. Маршрут я выбираю сам, сейчас, по карте, никому не сообщаю до выезда. Диспетчерская узнает о прибытии по факту, а не о маршруте заранее.

— Сколько будет людей привлечено?

— Шесть заместителей маршала, — сказал Хаггерти. — Плюс на объекте будет постоянная охрана посменно, четверо в смене, три смены. Это до тех пор, пока главное управление не утвердит дело и его не заберет оперативная группа.

— Когда же его утвердят?

Хаггерти усмехнулся, коротко и невесело.

— Утвердят уже завтра, — сказал он. — Я вам это гарантирую. Вчера у нас в главном управлении лежало дело о свидетеле, который опасался нападения, оно было возвращено на доработку из-за формулировки основания. А сегодня у нас как раз произошло нападение на федеральный конвой с применением автоматического оружия и двумя убитыми. Никакой доработки формулировки больше не понадобится.

— Печально, что это понадобилось.

— Печально, — согласился Хаггерти. — Но так работает любая система, агент. Пока не грянет гром, бумага идет по кругу. Я в этой службе двадцать один год и ни разу не видел, чтобы было по-другому.

Он посмотрел на своих людей, расставляющих конусы.

— И вот что скажу вам еще, — добавил он. — Наша служба взяла на себя защиту свидетелей три года назад, по новому закону. До этого мы конвоировали заключенных и ловили беглых. У нас нет ни штата под это, ни денег, ни опыта. Оперативную группу сформировали два года назад, в ней меньше сотни человек на всю страну. Мы учимся на ходу.

— Надеюсь сегодня будет для вас хороший урок?

— Да, — сказал Хаггерти. — Этот урок дорогого стоит.

Донована и Штурма забрали к часу ночи, на служебный опрос и на медицинское освидетельствование.

Перед отъездом Донован подошел ко мне.

— Митчелл, как вы думаете нас отстранят? — спросил он.

— Не знаю, — ответил я честно. — Будет служебная проверка, она проверит, насколько правильно ли выбирался маршрут. Про маршрут я в рапорте напишу как было.

— То есть напишете, что я вас не послушал.

— Я напишу, что вы приняли решение, имея на то полномочия, обосновали его временем прибытия, дальностью связи и отсутствием конкретных сведений об угрозе, — сказал я. — Это правда, она вам поможет больше, чем если бы я стал вас выгораживать.

Донован смотрел в асфальт.

— И еще напишу, — добавил я, — что после начала обстрела вы находились под огнем в непосредственной близости от защищаемого лица и не покинули позицию. Это тоже правда.

Он поднял голову.

— Спасибо.

— За что? Так все и было.

Гейла увезли в четверть второго.

Я подошел к машине, один из охранников хотел меня остановить, но Хаггерти махнул рукой.

Стекло опустили.

Гейл сидел на заднем сиденье, между двумя маршалами, в чужом свитере и в своем испачканном пальто, с забинтованными ладонями, санитар со скорой уже обработал ссадины.

Он посмотрел на меня.

— Теперь асе будет по-настоящему, — сказал я. — Три машины, шесть человек, охрана на объекте посменно. Это не то, что было сегодня вечером.

— Я понял.

— Я к вам приеду. Не завтра, а как разрешат.

Гейл кивнул. Потом сказал:

— Митчелл, у меня к вам вопрос, и я хочу, чтобы вы ответили честно.

— Спрашивайте.

— Я теперь до конца жизни буду так жить?

Я подумал.

— Не знаю, — сказал я. — Скорее всего, вы будете жить в другом городе под другим именем и работать не юристом. Это не совсем то, что вы хотели, я не стану говорить, что это хорошо.

— А что скажете?

— Главное, что вы живы, — сказал я. — Сегодня за вами приехали шесть человек с военной подготовкой, но вы уезжаете отсюда почти невредимый.

Стекло пошло вверх.

Машины уехали одна за другой, с интервалом в тридцать секунд, через минуту звук их моторов пропал за складами.

Я остался писать рапорт.

Писал на капоте полицейской машины, при фонаре, полтора часа, потому что писать надо по горячему следу. В итоге у меня вышло одиннадцать страниц.

Отдельно я составил схему, описав положение машин, направления огня, места обнаружения гильз по секторам, точки, откуда стрелял я и откуда стреляли по нам. Схему я вычертил по своим замерам рулеткой, сделанным в третьем часу, когда полиция закончила фотографировать.

Отдельно описал нападавших, и последним пунктом указал про наколку на левом предплечье убитого.

Начальник следственного отдела полиции штата, читавший через плечо, остановился на этом месте.

— Вы уверены насчет этого? — спросил он.

— Я видел это своими глазами. Выводы делать не мне.

— В феврале была ориентировка, — сказал он. — По трем эпизодам в округе и в Мэриленде.

— Я ее читал.

— Такер, — сказал он.

— В ориентировке было указано это название, — сказал я. — Я в рапорте фамилию не пишу, укажу только приметы.

Он кивнул.

— Правильно пишете, — сказал он. — Фамилию мы укажем сами, когда пробьем его пальцы и наколку по армейским учетам.

Небо над складами посветлело в начале шестого.

Томпсону я позвонил в семь утра, из автомата на заправке в двух милях от путепровода.

К телефону его позвали быстро, соседка была предупреждена.

— Митчелл? Говори, что там опять стряслось?

Я доложил, уложившись в четыре минуты. Томпсон слушал молча.

— Ты кого-нибудь убил? — спросил он наконец. — Только не говори, что не убил, не поверю.

— Двоих, сэр.

— Так, — сказал Томпсон. — Слушай меня. С этой минуты и до разговора со мной ты не даешь никаких объяснений никому, кроме следственной группы, говоришь только факты. Никаких предположений, фамилий, Реестров, Холтов и Финчей. Понял?

— Конечно, сэр.

— Применение оружия агентом со смертельным исходом это отдельная процедура, — сказал Томпсон. — Будет разбор, комиссия, временное отстранение от оперативной работы на время проверки. Это не наказание, это порядок, его придумали не дураки. Для тебя это привычная процедура, ты там как рыба в воде. Господи, Митчелл, ты можешь хоть раз не подстрелить кого-нибудь?

— Это просто самооборона, сэр. Маршалы предупреждали их.

— Оружие сдал?

— Сдал полиции штата на месте, под протокол, — сказал я. — И расстрелянные гильзы, барабан и остаток патронов.

— Молодец, — сказал Томпсон. — Хоть что-то сделал по правилам.

Он помолчал.

— Митчелл. Ты понимаешь, что вчера случилось на самом деле?

— Понимаю.

— Скажи вслух. Я хочу услышать, что мы с тобой понимаем одно и то же.

— Вчера днем о перевозке знали только четверо человек, — сказал я. — К вечеру человек десять. А ночью на дороге стояла подготовленная группа с автоматическим оружием, приехавшая заранее, с грузовиком и с машиной отсечения. Такое за два часа не подготовить. Они знали, что мы поедем и знали, где.

— Именно, — сказал Томпсон. — Именно это, а не двое убитых, будет главным в твоем деле.Приезжай в отдел к десяти, я к тому времени вернусь.

— Вы же уехали до пятницы.

— Я выезжаю через двадцать минут, — сказал Томпсон. — Дочка и зять обидятся, жена мне это припомнит до Рождества и намного позже. — В трубке чиркнула спичка, он затянулся. — Двадцать первый день, Митчелл. Столько я держался, но все-таки закурил в семь утра на чужой кухне.

— Извините, сэр.

— Ты-то тут при чем, — сказал он. — Ты вообще самое лучшее, что есть у меня в отделе, только с тобой невозможно спокойно жить.

Он положил трубку.

Второй звонок я сделал из того же автомата.

Николь сняла на первом гудке, значит, опять не спала.

— Это я.

— Итан, как ты?

Я понял, что она всю ночь просидела у телефона.

— Я цел, — сказал я сразу. — Полностью. Ни царапины.

— Что там было?

— Не по телефону. Приеду и расскажу.

Пауза.

— Итан, — сказала Николь. — Я в четыре утра позвонила нашему дежурному службе и попросила узнать, не произошло ли ночью по округу какого-нибудь инцидента со стрельбой.

— Боже, Николь…

— Мне ответили, что в Принс-Джорджес произошло нападение на федеральный конвой, там двое убитых, — сказала она ровно. — И повесили трубку, потому что больше мне знать не положено.

— Убитые не наши.

Я услышал, как она выдохнула.

— Как там Гейл?

— Цел. Увезли с другой охраной, три машины, шесть человек и объект с постоянной сменой.

— А ты?

— А я писал рапорт на капоте и скоро приеду.

— Приезжай, — сказала Николь.

Домой я добрался в четверть девятого.

Машину Дэйва оставили на путепроводе, ее забрала полиция штата как объект осмотра, с двумя спущенными колесами и с семью пробоинами. Меня довез до Арлингтона патрульный экипаж.

Николь открыла дверь раньше, чем я поднялся на крыльцо.

Она стояла в халате, с забранными волосами, на лице у нее остался отпечаток той серой усталости, которая бывает после суток без сна.

Брут вышел следом и уперся мне лбом в бедро. Кассия протиснулась мимо него и стала крутиться вокруг.

Николь не бросилась ко мне и не заплакала.

Вместо этого она взяла меня за плечи и повернула сначала к свету лицом, потом затылком. Осмотрела спереди, потом сзади. Взяла правую руку и посмотрела на тыльную сторону ладони, где бетонной крошкой содрало кожу в трех местах.

— Это откуда?

— Бетон. Пуля ударила рядом. На расстоянии двух футов.

Она отпустила руку и сказала.

На кухне она поставила чайник, достала аптечку и обработала мне ладонь, молча и деловито.

Потом села напротив. Я рассказал все по порядку, ничего не смягчая. Николь слушала, положив руки на стол и ни разу не перебила меня.

— Сколько человек ты застрелил?

— Двоих, — ответил я.

Николь опустила глаза. Мы посидели молча. Чайник закипел, она сняла его с огня, но наливать не стала.

— Это впервые после Озарка? — спросила она. — Как ты себя чувствуешь?

Я не ответил сразу.

— Пока никак, — сказал я наконец. — Я долго писал рапорт, потом звонил Томпсону и ехал сюда. Все это время было чем занять голову.

Николь налила чай себе и мне и села обратно.

— Пока у тебя не было времени думать об этом, но скоро появится. — Она посмотрела мне в лицо. — Когда это произойдет, не сиди с этим один в кабинете за бумагами. Разбуди меня, если это будет ночью. Позвони мне на дежурство, если я буду на смене.

— Хорошо. — пообещал я и допил чай.

За окном уже было утро, обыкновенное, с солнцем над верхушками деревьев, мокрыми после ночного дождя.

— Мне к десяти надо в отдел.

— Тебе надо поспать хотя бы час.

— Я не усну.

— Уснешь, — сказала Николь. — Ты тридцать шесть часов на ногах, а до этого не спал в самолете.

Она оказалась права.

Я лег, не раздеваясь, поверх покрывала, и последнее, что помню, это как Кассия улеглась на пол у кровати, а Николь села в кресло у окна с книгой, которую так и не открыла.