Я толкнул дверь стволом, не касаясь ручки. Она пошла легко, без скрипа.

— Гейл! — крикнул я в проем. — Это Митчелл. Федеральное бюро расследований.

Тишина.

Внутри пахло вчерашней едой и сигаретами.

Прихожая. Гостиная справа.

Диван сдвинут. Журнальный столик перевернут, на ковре лежат рассыпанные журналы. Настольная лампа на полу, абажур смят. Пепельница опрокинута, окурков штук двадцать, они рассыпались широким веером.

Старый, черный телефон с диском лежал на полу у стены, трубка рядом. Шнур вырван из розетки на плинтусе, на обоях под ней осталась содранная полоса.

Вот почему шли гудки и никто не отвечал.

— Итан, — позвал Дэйв от кухонной двери.

Кухня. Задняя дверь открыта настежь. На полу у порога опрокинутый стул. На столе чашка с холодным недопитым кофе, с пленкой сверху.

Крови не было. Ни в гостиной, ни в кухне, ни на ступенях крыльца.

Наверху пусто. В спальне раскрытый чемодан на кровати, наполовину собранный. Сложенные рубашки, бритвенный прибор, стопка бумаг. Собирался человек торопливо, но не в панике, рубашки сложены аккуратно.

— Значит, он собирался уезжать, — сказал Дэйв.

— Но не уехал.

Я спустился и осмотрел заднюю дверь.

Ни следов взлома, ни повреждений на косяке. Замок в порядке, задвижка отодвинута изнутри.

Я вышел на задний двор.

Небольшой, футов тридцать в глубину, с газоном и с кустами по периметру. В дальнем углу калитка в живой изгороди, выходящая в переулок между кварталами.

Калитка была приоткрыта. Так же, как передняя дверь.

Я присел возле нее.

Земля у калитки черная, мягкая после недавнего дождя. По ней шли следы, один комплект, размер небольшой, городская обувь с гладкой подошвой. Шаг длинный и неровный, носок вдавлен глубже пятки.

Это след бегущего человека.

— Дэйв. Смотри.

Он присел рядом.

— Один человек, — сказал я. — Он бежал. Никто за ним не гнался. — Я повел рукой. — Второго следа нет.

Мы стояли у калитки, в этот момент в доме зазвонил телефон.

Не тот, что лежал в гостиной с выдранным шнуром.

Второй, на кухне, на стене, я его видел и не подумал о нем.

Дэйв успел первым.

Он снял трубку, послушал секунду и молча протянул мне.

— Митчелл, — сказал я.

В трубке слышались звуки — уличный шум, машины, а еще пробивалось прерывистое дыхание.

— Митчелл. — Голос был сорванный, сиплый, я не сразу узнал его. — Митчелл, это вы? Это правда вы?

— Это я, Гейл. Где вы?

— Скажите что-нибудь, чего они не знают, — быстро сказал он. — Скажите, что вы мне сообщили в первый раз при нашей встрече

Я вспомнил.

— Мы встретились после облавы на заведение Сабатино. Я сказал, что вы одиннадцать лет практикуете без диплома и…

Он выдохнул.

И заплакал в трубку, некрасиво, взахлеб, как человек, который двое суток держался и вдруг перестал это делать.

— Гейл. Где вы?

— Телефон-автомат, — выговорил он через полминуты. — Угол… я не знаю угла. Возле аптеки. Тут вывеска «Ректор Драгс».

Дэйв поднял два пальца и показал направление, через два квартала.

— Оставайтесь на месте, — сказал я. — Мы будем через три минуты. Зеленый «Плимут», за рулем светловолосый в сером пиджаке, рядом я. Из будки не выходите, пока не увидите меня.

— Митчелл.

— Что?

— Я думал, вы не приедете, — сказал он.

Аптека «Ректор Драгс» стояла на углу, и телефонная будка рядом с ней, у входа, стеклянная, с складной дверью.

Гейл сидел на полу будки.

Не стоял, а сидел, поджав ноги, привалившись спиной к стеклу, так, что снаружи его почти не было видно за рекламной наклейкой. В руке он держал трубку на рычаге, чтобы будка выглядела занятой.

Я открыл дверь.

Он поднял голову.

Небритый и с темными пятнами под глазами. Пальто надето поверх пижамной рубашки, это было первое, что я заметил.

На ногах домашние туфли. Одна нога разута, носок порван, на пятке содрана кожа.

Его трясло. Не мелко, а крупно, волнами, от плеч до ног.

— Вставайте, — сказал я и подал руку.

Он взялся обеими руками и не смог подняться с первого раза.

Дэйв подхватил его с другой стороны, мы довели его до машины за двадцать шагов, за это время он дважды оглянулся.

На заднем сиденье он сел, вжавшись в угол и сказал:

— Поезжайте. Пожалуйста. Просто поезжайте.

Дэйв тронулся. Ехали молча минуты три. Потом Гейл начал говорить сам, без вопросов, торопливо, будто боялся, что не успеет.

— Они приехали ночью, — сказал он. — Около двух. Я не спал, я третьи сутки не сплю. Стоял у окна в темноте и смотрел.

— Сколько машин?

— Две. Синяя и фургон. Фургон встал прямо на дорожке, за моим «Олдсмобилем». Он мне перекрыл выезд, понимаете? Он специально встал так, чтобы я не мог выехать.

— Что было дальше?

— Из фургона вышли двое. — Голос у него сорвался. — Пошли не к передней двери. Они разошлись, один к передней, второй в обход, к задней.

— Что вы сделали?

— Я побежал. — Гейл вытер лицо ладонью. — Я схватил пальто и побежал через кухню, на задний двор, к калитке. Я эту калитку в воскресенье смазал, потому что она скрипела, и я подумал, если придется бежать, она заскрипит. — Он засмеялся коротко и страшно. — Я в воскресенье смазал калитку, Митчелл. Я знал.

— А дом?

— Я не понимаю, что там было. Я слышал, как что-то упало, уже из переулка. Я не оглядывался.

— Где вы были все это время?

— В подвале, — сказал он. — Через два дома, у Мерриттов. Они уехали во Флориду на месяц, я знаю, потому что забираю их почту. Дверь в подвал со двора, замок паршивый, я его открыл кухонным ножом, который взял с собой.

Он посмотрел на свои руки.

— Я просидел там девять часов, — сказал Гейл. — В темноте, на бетонном полу, среди банок с консервированными персиками. Слушал, как наверху ходят.

— Там ходили?

— Дважды. — Он поднял голову. — Может, это был почтальон. Может, ветер. Я не знаю. Я сидел и держал в руках нож и думал, что если дверь откроется, я…

Он не договорил.

— Почему вы вышли?

— Потому что вспомнил, что вы прилетаете утром, — сказал он. — Ваша подруга сказала мне вечером, что вы вылетели. Я считал часы. В одиннадцать я решил, что вы уже здесь, и пошел к телефону. — Он помолчал. — Я позвонил домой. К себе домой, понимаете? Я думал, если трубку снимет кто-то другой, я просто пропал.

Дэйв смотрел в зеркало.

— Куда едем? — спросил он.

— Фоллс-Черч, — сказал я.

Дом двоюродного брата Дэйва стоял в тихом переулке за церковью. Небольшой, одноэтажный, с закрытыми ставнями и с газоном, который кто-то стриг на прошлой неделе.

Дэйв открыл своим ключом. Внутри было прохладно. Мебель под чехлами, холодильник выключен, вода перекрыта.

Он прошел по комнатам, открыл воду, включил холодильник и вернулся.

— Есть нечего, — сказал он. — Съезжу, возьму что-нибудь.

— Дэйв, спасибо.

— Потом отблагодаришь. — Он взял ключи от машины. — И вот что, Итан. Я не спрашиваю, кто он и что за история. Не хочу знать, хотя подозреваю, что там.

— Ему нужно пожить тут неделю.

— Хорошо, — сказал Дэйв и вышел.

Гейл сидел на диване под чехлом, в пальто поверх пижамы, держал стакан воды обеими руками.

Трясти его перестало минут через двадцать.

— Что теперь? — спросил он.

— Теперь вы моетесь, едите и спите, — сказал я. — Тут вас никто не найдет, потому что об этом доме не знает ни Бюро, ни казначейство, ни прокуратура. Знаем только я и Паркер. Хозяин дома во Флориде и не в курсе.

— А потом?

Я сел напротив.

— Потом вопрос надо решать всерьез, — сказал я. — Слушайте внимательно, потому что я скажу вам правду.

Он поднял глаза.

— Ваше дело о защите свидетеля лежит в главном управлении маршальской службы, — сказал я. — Оно возвращено на доработку из-за формулировки основания. Его перепишут и утвердят через неделю, а может, через месяц. Это обычный ход в таком деле, никто в этом не виноват. Хотя, может, это подстроено специально.

— Может, месяц, — повторил Гейл.

— Ленца, который это вел, с понедельника нет, — сказал я. — Официально отпуск по семейным обстоятельствам. Я сегодня выясню, что это значит на самом деле.

— Он единственный, кто отвечал на мои звонки, — сказал Гейл тихо.

— Гейл, посмотрите на меня. Система устроена так, что человек, попавший между ведомствами, словно проваливается в щель.

— И что?

— Теперь я эту систему постараюсь сломать, — сказал я. — Не буду ждать бумаги. Мой начальник возвращается в пятницу, утром он получит от меня рапорт, после которого ему придется выставить охрану либо объяснять на бумаге, почему он этого не сделал. Прокуратуру я подниму на ноги сегодня же, через Уиттакера. И в маршальскую службу я поеду лично, с документами в руках, буду сидеть в приемной, пока не подпишут.

— Вас за это не уволят?

Я подумал.

— Могут, конечно, — ответил я. — Но с вами уже пробовали иначе, мы видели, чем это кончается.

Гейл поставил стакан на пол.

— Митчелл, — сказал он. — Я вам скажу одну вещь, и потом больше не буду. Я себя не оправдываю, я сделал много плохого. Я знаю. Я играл и воровал, одиннадцать лет практиковал без диплома, сдал вам всех сразу, как только меня прижали. Я про себя все понимаю.

Он поднял голову.

— Но я вчера девять часов просидел в чужом подвале, там было очень темно, — сказал он. — Я все это время думал только одно, приедете ли вы или нет.

Он замолчал.

— Я приехал, — сказал я. — Идите мыться и ни о чем не беспокойтесь.

Из дома я звонить не стал. Телефон тут есть, Дэйв его включил, но плата за исходящие с него шли бы на счет двоюродного брата. Счета за междугородные и местные разговоры приходят в конверте раз в месяц, по ним видно все: номера, время и продолжительность. Дом, о котором никто не знает, перестает быть таким домом с первого же звонка.

Я объяснил это Гейлу дважды.

— Ни одного звонка отсюда, — сказал я. — Ни матери, ни знакомым, ни в контору. Ни одного. Трубку не снимать, даже если зазвонит.

— А если это будете вы?

— Я не позвоню, — сказал я. — Я приеду.

Дэйв вернулся с продуктами в половине второго, разгрузил два бумажных пакета на кухне и уехал на службу, он и так опоздал на четыре часа, в отделе это надо было чем-то объяснять.

Гейл вымылся, поел яичницу с ветчиной и уснул на диване в половине третьего, сидя, не сняв пальто.

Я взял ключи от машины Дэйва, которую он оставил мне и поехал искать телефон.

Автомат нашелся у супермаркета в трех милях от дома, на стоянке, стеклянная будка на бетонной тумбе, рядом с тележками. Место открытое, просматриваемое, с двумя выездами.

Я разменял пять долларов мелочью в кассе и вернулся к будке.

Первый звонок в Балтимор, в справочную, чтобы узнать номер по фамилии зятя. Фамилию я вспомнил, Томпсон когда-то обмолвился, что дочь вышла за человека по фамилии Кроули и что фамилия ему не нравится.

В справочной ответили, что абонент по фамилии Кроули в Балтиморе есть, их семнадцать и спросили улицу.

Улицы я не знал.

Я положил трубку, постоял и набрал домашний номер Томпсона.

Миссис Томпсон сняла на четвертом гудке.

— Это опять агент Митчелл.

— Господи, — сказала она.

— Миссис Томпсон, я прошу прощения за ночной звонок и за этот тоже. Я не стал бы, если бы обстоятельства не сложились таким образом.

— Он вернется завтра утром.

— Мне он нужен сегодня.

Она помолчала.

— Что-то серьезное? — спросила она другим голосом.

— Очень.

Она молчала секунд пять.

— Проклятая служба, ладно, записывайте, — сказала миссис Томпсон. — У них нет телефона, я вам не соврала. Но напротив живет женщина, у которой телефон есть, он дал мне ее номер на всякий случай. Он просил не пользоваться им по пустякам.

Она продиктовала номер.

— Скажите ему, что вы звонили дважды, — сказала она. — Иначе он будет ворчать. — Она помолчала. — И, агент Митчелл. Он про вас говорит дома. Не всегда лестно, но говорит.

Соседка в Балтиморе оказалась женщиной пожилой и разговорчивой. Она сходила через дорогу, ждать пришлось шесть минут, я скормил автомату еще девяносто центов.

Потом в трубке загремело, что-то стукнуло, и раздался голос Томпсона.

— Митчелл?

— Это я, сэр.

— Какого черта ты звонишь из Невады?

— Я в Вирджинии.

Молчание.

— Вот как, — протянул Томпсон. — Этого следовало ожидать. Стой, я сяду. У них тут телефон в прихожей, и хозяйка стоит рядом. Секунду.

Я слышал, как он говорит кому-то что-то вежливое, потом послышались шаги и снова раздался его голос, уже тише.

— Докладывай.

Я уложился минуты в три. Когда я закончил, он помолчал.

— Где сейчас свидетель? — спросил Томпсон.

— В доме, о котором знают двое человек.

— Кто они?

— Я и Паркер. Хозяин дома, который во Флориде, еще не знает.

— Паркер знает, кого прячет?

— Не знает и не спрашивал, но догадывается.

— Умный человек Паркер, — сказал Томпсон. — Дальше. Кто из наших в курсе, что ты в городе?

— Никто, кроме Паркера. В отделе я не появлялся.

— И не появляйся до завтра. — В трубке чиркнула спичка. — Так, слушай меня внимательно, Митчелл, я скажу один раз.

— Слушаю.

— Дальше действуй не по протоколу, а исходя из обстоятельств. Я тебе это разрешаю пока устно. Завтра утром подпишу приказ, чтобы тебе было чем прикрыться.

— Что именно вы разрешаете, сэр? Я хочу, чтобы это прозвучало точно.

— Хочешь, чтобы прозвучало точно, — усмехнулся Томпсон. — Хорошо, пиши.

Я вынул блокнот и прижал его к стеклу будки.

— Первое, — сказал Томпсон. — Ты действуешь как агент, ответственный за источник, привлеченный по делу, находящемуся в производстве Министерства финансов. Основание реальная и непосредственная угроза жизни источника. Формулировка такая, получены сведения о попытке проникновения в жилище свидетеля неустановленными лицами.

Я записал.

— Второе. До формирования охраны маршальской службой ты обеспечиваешь его безопасность лично, используя доступные средства. Про дом двоюродного брата Паркера в рапорте не пиши, укажи находится во временном месте пребывания, известном ограниченному кругу лиц.

— Записал.

— Третье. — Он помолчал. — Ты идешь к Кроуфорду. Он сегодня на месте.

— Помощник специального агента?

— Он самый, — сказал Томпсон. — Не пиши ему записок, а иди и садись у него в кабинете. Скажи, что ты от меня, я подтвержу это завтра. Он мне должен с шестьдесят девятого года, этот должок я сейчас потрачу на тебя.

Я перевернул страницу.

— Сэр. Про Ленца.

— Да, — сказал Томпсон. — Вот тут интереснее. Министерство финансов направило его в длительную командировку, — продолжал Томпсон. — Рабочая группа по гармонизации методик расследования трансграничных финансовых нарушений. Совместно с канадским министерством национальных доходов. Срок четыре месяца.

— Это интересно.

— Приказ подписан в прошлую пятницу. Выехал в понедельник утром. Никого не предупредил, потому что ему велели выехать немедленно.

— Кто подписал приказ?

— Заместитель помощника министра, — сказал Томпсон. — По линии международного сотрудничества. То есть человек, вовсе не имеющий отношения к делу Холта. Это выглядит как обычное кадровое направление. Понадобился специалист по финансовым расследованиям, взяли лучшего и отправили. Формально ни к чему не придерешься.

— Дело он передал?

— Передал, — сказал Томпсон. — Тому, кому велели. Молодой человек по фамилии Дрисколл, тридцать один год, в казначействе четыре года. Уиттакер с ним разговаривал. Говорит, вежливый, аккуратный, ни черта не понимает в материалах и честно в этом признается.

— Сколько ему нужно, чтобы разобраться?

— В сорока коробках изъятого? — Томпсон хмыкнул. — Полгода, если он способный.

Я смотрел через стекло будки на стоянку, где женщина катила тележку с продуктами к машине.

— Значит, дело затормозят на полгода, — сказал я.

— Скорее всего, — подтвердил Томпсон. — Не закроют и не развалят. Не украдут материалы. Просто притормозят, аккуратно, законными средствами. А за полгода многое случается. Свидетели уезжают или меняют показания. Свидетели, Митчелл, иногда умирают.

— Я понял.

— Ты понял, — сказал он. — Теперь понимаешь, почему я тебе разрешаю сегодня действовать на основании устного приказа?

— Понимаю.

— Тогда иди работай. — Он помолчал. — И вот еще что. Митчелл.

— Да, сэр?

— Завтра утром ты придешь ко мне и расскажешь все, — сказал Томпсон. — Все, включая адрес дома в Фоллс-Черч, который ты сейчас не назвал вслух. Надеюсь ты привез из Невады что-нибудь приличное? Я читал в газете про плотину. Три скелета в бетоне, Митчелл. Ты в своем репертуаре.

Он положил трубку.