Собравшиеся не сразу поняли, что речь идет о том, чтобы их оставить в живых. Судя по глазам, по поведению, большинство из них смирилось со своей участью. Думали, сейчас сгорит проклятое место, а потом и за нас возьмутся. Некоторые поглядывали по сторонам, сговаривались о том, как пробиваться, уходить. Это тоже было видно невооруженным глазом, поэтому мои люди ситуацию контролировали полностью. Если бы что и началось, то тут же и закончилось бы, потонув в крови. Аркебузы заряжены, оружие наготове.

А тут гром среди ясного неба.

Церковь строить!

— Благодарите христолюбивых жителей Холма. — Проговорил я уже не так громко. — Они на зло добром ответили. Но! Если кто что удумает! Здесь мои люди остаются! Суд быстр будет!

Справа, за прилично поредевшим растащенным буреломом, к небу поднимался невероятный столб пламени. Жар стоял дикий, дым виден был, скорее всего на многие версты. Птицы разлетались прочь. Собравшееся было воронье злобно каркало, но здесь им больше ловить нечего. Улетали, уносились прочь. Уверен, и в самом болоте и в лесах окрест, почуяв запах дыма, зверье начало разбегаться.

Лесной пожар и его ужас записан каждому зверю в подкорку. Будь ты заяц или медведь, белка или лось,все едино. Не унесешь лапы свои подальше, сгоришь.

Огромное кострище грело даже на таком расстоянии. А отъехали мы прилично.

— Воеводой Холма назначаю пока, до срока, Василия Чершенского. — Проговорил спокойно, чтобы все вокруг слышали. — Собратья! Дело сделано! Место проклятое горит! Эти… — Я обвел взглядом удивленных и не верящих в свое счастье, пленников. — Эти пусть еще посмотрят, а дальше всех их в город! И поутру на работы. Климент Дубля распорядится кому и куда.

Собравшиеся шокированные люди переглядывались. Один поклонился неспешно и опустился на колени. Второй, третий, и так все они стали опускаться. Не все, но большинство, спустя минуту замерли у окраины топи. Крестились люди, молились, говорили что-то нечеткое. Скорее слова благодарности мне и господу за спасение. Только малый отряд панов замер, переглядывались, перешептывались.

— Что, панове? — Уставился я на них. — Или от дара откажетесь?

— Дар великий. — Один выступил вперед, поклонился. — Жизнь ты нам подарил, хотя было за что казнить всех. Подбородок поднят, в глазах горит злой огонь. Но. Мы рыцари. Мы не лесорубы и не зодчие.

Повисла тишина. Он смотрел на меня снизу вверх. Разделяло нас метров пятнадцать, довольно много все же. Я выдержал короткую паузу и произнес сухо.

— Выбор такой, ясновельможный пан. Либо работаешь как все, либо смерть. Третьего не дано.

— Мы наемники… — Процедил шляхтич. — Мы воины и…

— Вы были убийцами, насильниками и еретиками. Язычниками, отступившими от Христа! Хочешь оставаться тем, кем был, тогда для тебя выбор, это смерть. Хочешь измениться? Придется работать. — Прищурил взгляд, добавил зло. — Выбирай. Пусть каждый выбирает.

Секунда, вторая. И шляхтичи один за другим начали опускаться на колени. Да, я конечно понимал, сейчас они могут повести себя так, а буквально через час попытаться сбежать. Но про это людям, остающимся в Холме, будет четко сказано. Кто не работает без причины, кто сбежать пытался, обмануть, опять зло какое людям местным причинил, наказание одно. Смерть. Они и так наработали, и наделали дел таких, что на несколько жизней хватит.

Я ощущал что Сапега, который тоже присутствовал где-то здесь, буравит меня взглядом. Смотрел то на меня, то на пана, что замер и непреклонно смотрел снизу вверх. Все ждали моих слов и дел.

— Ясновельможный. И чего ты можешь мне предложить? Раз Сапега тебя не выкупил, не выторговал, то… Не такой уж ты и ценный. Наемник, рыцарь без страха и упрека.

— Я тебе могу служить. — Нахмурился он. Раз жизнь здесь получить можно за работу. Я не зодчий и не пахарь. Бревна таскать, пусть другие спину гнут. А еще. — Он ощерился. — Лучше бы ты нас всех казнил. Негоже, чтобы шляхтичи спины гнули. — Глаза его уставились мне за спину. — А ты, Ян Петр! Служишь этому? От доблести рыцаря отстранился. Позор тебе, ясновельможный.

Тот что-то на польском за моей спиной процедил зло. Подошел.

— За Ходкевича он пойдет и воду мутить будет, московский государь. — Проговорил тихо, стоя вблизи стремени.

Да тут и так в целом все было понятно.

— Так, паны. Кто еще так думает? Кому дар жизни не люб? Работа в тягость? Кто не считает зверства, что творил здесь, своими? И наказание не считает должным понести? А ну?

Еще двое до этого склонившиеся, но не вставшие на колени, расправили плечи, подошли к продолжающему буравить нас взглядом пану.

— Еще! — Выкрикнул я. — Здесь и сейчас все решим! Кто сбежать решит, тому быстрой смерти не будет.

Остальные замерли коленопреклоненно и не дергались. Смирились с тем, что когда-то они были лисовчиками, наемниками,панами, казаками, дворянами и черт еще знает кем. Тогда были, а сейчас поменялось все. Пленники они, которым удел дан, строить храм взамен разрушенного.

— Трое⁈ Это все?

— Все! — За меня ответил тот самый, кто колени преклонить не захотел. — Так и убьешь? Безоружных! Трусы! Все вы трусы! — Он резко заозирался в поисках хоть какого-то оружия.

— Аркебузы! — Выкрикнул я.

— А! — Заорал второй, что тоже отказался от покаяния. Кинулся в болото в надежде уйти. Третий замер, сжал кулаки.

Хлопнуло с десяток выстрелов. Поднялся дым, резко ударил по ноздрям.

— Если живы. Добить. — Распорядился я. Сам толкнул коня пятками и двинулся мимо смирившихся бывших лисовчиков.

За спиной полыхало. Гореть оно будет всю ночь. Здесь должно оставить несколько дозоров, чтобы следили как бы огонь не перекинулся на лес, на окрестности. А то и город так может оказаться в кольце пламени, а мне этого вовсе не нужно.

Дело сделано. Теперь задача со Псковом разобраться, с этой самой его Рес-публицией, и понять кто за ней стоит. Ганза, шведы, ляхи или кто еще. Может кто из местных.

Солнце закатывалось за горизонт, а я ехал к Холму, и как-то так получилось, что стал первым в процессии возвращающейся с горящего капища. За мной тянулись люди Чершенского. Кто-то остался там следить за пламенем, кто-то вел группы пленных. Их для большей надежности разделили человек по двадцать. Так и планировали селить в покинутые дома, в посаде. В крепости делать им уж точно нечего. Как приглядывать? Это иной вопрос. Но служилые мои разберутся. Оставлял я здесь пока три сотни. Думал две, но если так подумать, тут и от Новгорода угроза могла быть, мало ли чего удумают. И от разбежавшихся лисовчиков кое какая угроза имеется. Да и за пленными глаз да глаз нужен.

Шли неспешно в лучах заходящего солнца, двигались к Холму. Смотрел я по сторонам. Листья уже желтеть начинали. Скоро осень. А мне Рес-публицию одолеть надо до первого снега. А если уж совсем по хорошему, то до холодов с представителем шведского короля встретиться и Новгород под свою власть вернуть.

Думал, хмурился, по сторонам смотрел. Дел много, слишком много. А время сквозь пальцы уходит.

Псков. Съезжая изба в Довмонтовом городе.

Вече завершилось. Шумно, гамно, непривычно. Что решили делать так никто и не понял. Каждый при своем мнении остался и при своем желании. Купцы как обычно, денег тратить не хотели, выделять на поход, снаряжение и хлеб, не желали. Служилый люд тоже колебался. С одной стороны, гетману, нанятому для приведения к согласию Новгорода, устоять против пришедшего с юга войска нелегко будет. Надо помочь. А с другой…

Многие из местных, да и вообще их служилых русских людей, прибившихся к Рес-публиции и давших слово служить ей верой и правдой, понимали очень важную вещь. Лисовский зверь. Он воюет не потому что ему платят. Ему платят, чтобы воевал с теми, с кем надо. Если платить не станут, так он упырей своих куда угодно поворотить может. И ослабить его, стравить с этим москалем, или кем там был очередной самозванец, отличная идея. Передерутся, ослабеют. А уж своими силами потом…

В комнате при тусклом свете пары свечей собрались на разговор трое.

Федор Михайлович Плещеев, бывший тушинец, очень видный, деятельный и влиятельный на севере человек. По факту глава Рес-публиции, явный, показываемый всем. Названный претором. Поначалу, когда некоторые силы возвели его на это место, снабдили необходимыми ресурсами, он ощутил себя чуть ли не равным древнему императору Цезариусу. Но даже его достаточно молодой и неопытный разум все отчетливее понимал, все это лишь игра. И он, как не хотел это признавать и забивал в глубину своего сознания, не игрок, а фигура.

Особенно больно ему было смотреть на Деметриуса. Потому что с каждым днем он все больше понимал, что становится таким же как он. Поэтому и не пригласили его на сегодняшнее тайное заседание.

Князь, Александр Жирово-Засекин, тоже бывший тушинец, но рангом пониже. Во Псков он прибыл не так давно. Но поставлен был воеводой. Легатом, как того требовал вводимый обычай.

Третьим был Куракин, Иван Семёнович. Человек совершенно новый, сбежавший из Москвы. И как раз суть вечернего разговора строилась вокруг него и его амбиций, требований и предложений.

Слуг не было. У входа стояла проверенная и надежная охрана, потому что как известно, даже у стен есть уши. Трое сидели близко друг к другу, развалившись в достаточно удобных креслах, говорили.

Поначалу диалог шел об общих вещах и о том, что было сегодня в Сенате. Можно ли доверять этому пришлому вестнику, и если да, то насколько. Все трое сомневались что он сам изъявил желание взять, и после нескольких месяцев лазания по лесам и противостояния воле Рес-публиции и силам Лисовского, решил переметнуться к псковичам.

Но это было только для затравки. Все трое прощупывали друг друга. Александр и Федор здесь были весьма близки и их мнения не расходились. Хотя конечно, как и у всех достигших определенных верхов и власти лиц, дружба по тушинскому лагерю постепенно начинала трещать по швам ввиду некоторых финансовых разногласий, а также разных интересов людей, которых эти двое олицетворяли в сенате.

— Иван Семенович, скажи нам дорогой о главном. — Перешел к делу Плещеев. — Что со свадьбой. Готова ли невеста и… — Хитрая улыбка расплылась по его лицу. — Есть ли полная уверенность что эта… Эта женщина действительно Ксения Годунова?

На мгновение повисла тишина. Куракин прищурился. Ему эти напыщенные болваны, возомнившие себя какими-то древними великими людьми, корнями традиций уходящими в сам Рим, нравились немногим больше выскочки Игоря.

Сиюминутную злость пришлось подавить, отбросить. Все же они могли дать ему хоть что-то. Хоть какую-то надежду, а там в Москве его ждала только смерть. Верный помошник Мстиславского, он слишком много знали и слишком о многом догадывался. Единственное, чего он никак не мог понять, как заморыш, белебеня, рохля и совершенно никчемный Игорь, сын достаточно прямолинейного, глупого но отважного Василия, так изменился. Люди не меняются. Нет. Тут либо колдовство, о котором говорили шепотом и в которое он не верил, либо… Как всегда в Смуту одного заменили другим, либо что еще более логично,Игорь такая же марионетка, как и вот эти двое, сидящие перед ним.

Только вот он — то тоже уже не игрок.

Очередной приступ холодной ярости пронзил его душу. Не так давно по его слову могли подняться тысячи и тысячи. Он стоял воеводой в Серпухове и все силы мог повернуть как против татар, так и… Куда было нужно ему и его, как думал этот человек, сотоварищу по делу и по вере, Мстиславскому.

— Чего молчишь и сопишь? Что, больна она? Крива? Коса? — Проворчал Плещеев. — Или не она?

— Да она, она! — Выпалил зло Куракин. — Ксения Годунова. Свадьбу сыграем когда надо будет.

— А подтвердит кто? — Хмыкнул Жирово-Засекин.

— Я. — Процедил бывший воевода Серпухова и всей засечной черты. — Моего слова мало?

— Ты не ярись, Иван Семёнович, не ярись. Дело такое, важное.

Ах вы черти полосатые. Хотел выкрикнуть Куракин. У него была царевна, а у них… Кто? Очередной попка дурачок. Да какой он к чертям Деметриус. Все они трое знали, этот хмырь, сидящий сегодня в сенате, никакого отношения не то что к знатному роду Рюриковичей, даже к Москве не имеет. Может, конечно, каким-то чудом матушка этого дурака согрешила с каким-то боярином в конце Ливонских войн. И родился вот этот вот…

— Спокоен я. — Проговорил зло Куракин. — Давайте еще раз.

— Да чего давать? Игорь этот, сам же ты нам сказал, какой-то черт и размазня. За ним стоит… Да кто стоит? Трубецкой, ясно кто. Заруцкий бы такую силу в жисть не собрал. Трубецкой да Ляпунов. С Романовым у них какой-то сговор. Нашли общие дела. Может Игорь этот как воевода все сделает, точнее они его руками, а младшего Романова раз, и на царство. Он — то в монахи не пострижен.

— Вот тут — то и беда кроется. Ксению в монахи стригли. Про это вся Москва знает.

— Да разве это беда? Это же дар божий! — Усмехнулся Плещеев. — Постригли как? Силой. Кто?

— Деметриус… — Кашлянул Жирово-Засекин.

Повисла тишина.

— И черт с ним. Москва уже и забыла все.

— А если нет? Девку из монастыря к браку принуждать. — Князь стоял на своем. Ему явно не нравилась эта идея. — Мало ли баб знатных в мире. Чего нам эта Ксения? А?

Куракин зло зыркнул на него. Эта девка была пожалуй единственным козырем, что оставался у него на руках. Сила, средства, люди, все потеряно. Его малый отряд таял на глазах. Из-под Серпухова он увел человек двести, даже больше. Из Москвы уже сотни полторы, до Смоленска дошло чуть больше сотни… Оттуда вышло уже десятков семь. А сейчас тридцать семь человек за него стояли. Тридцать семь! А ведь не так давно он тысячи поднять мог!

— Ты не забывай что наш Деметриус, он… Какой там по счету? — Процедил Плещеев, смотря на своего сотоварища, тушинца. — Бабы — то есть, да не про его честь. Он и так уже служанок всех, что были в имении, перещупал. Царь говорит я или не царь? И смеется, как…

— Как царь смеется, как иначе — то. Императорское солнышко наше. — Князю видно и этот Лжедмитрий не нравился и Ксения, о чем он тут же и заявил. — Вот скажи. На кой черт нам этот… Царь? И девка.

— Ты… — Начал было Куракин.

— Не кипятись, Иван Семёнович. А ты, друг мой Александр, давай называть людей так, как должно.

— Как должно? — Прогудел князь. — Видано ли… Мужика воровского царем обзывать, а бабу какую-то гулящую, черт знает откуда взятую, царевной.

— Она Ксения Годунова. — Процедил Куракин. — Как ваш, то не знаю, а моя истинная Ксения.

— Ага, еще скажи что крест готов положить, хмыкнул Жирово-Засекин. Знаю я, латинянам ты и твой Мстиславский служили. Догадывался.

Они уперлись друг в друга взглядами.

— Собратья. Если мы так собачиться будем… — Зло проговорил Плещеев, толку не будет.

— Так а что делать, если девка, во-первых, порченная, во-вторых монахиня? А?

Тут Куракин спорить никак не мог. Что есть, то есть.

— Да какая разница? Она дочь человека, избранного царем. Вес имеет. А Игорь кто? Он вообще какого черта хоть какой-то вес имеет? Он не боярин, не князь, кто он?

— Говорят… — Процедил зло Куракин. — Отец его, это сын глухонемого брата Ивана Великого.

Вновь повисла тишина. И эта была пугающе долгая. Все трое явно думали, а что же это могло значить и как могло для них всех повернуться. Коли правдивы эти слухи, и если есть им подтверждение, то что?

— Кто говорит? — Наконец-то выдавил из себя Плещеев.

— Мстиславский так говорил. Только мало кто про это знал.

— Зараза! — Жирово-Засекин продолжил фразу бурным набором уж больно заковыристых словечек, от которых не только девки могли покраснеть, но и некоторые служилые люди опешили бы.

— И он об этом знает?

— Видимо да. Раз так себя ведет. — Пожал плечами Куракин.

— А кто еще это знал?

— Романов, уверен, Филарет про это точно знал.

— Вот падаль. Может тогда он все это и затеял. Только какого черта они его таскают по всей стране а сами сидят в Москве? Ведь наоборот должно быть. Царь, как истинный христолюбец, сел на трон, ездит на богомолье, а вокруг него все бояре решают. Ведь так! Так говорилось, и сколько раз?

Куракин пожал плечами. Сказать ему в ответ было нечего.

— А может он помер, этот Игорь, а вместо него…

— Кто? Кто, черт подери, захватил короля Сигизмунда в плен и на поле под Серпуховым Делагарди одолел? Кто? — Взревел Куракин. — Кто? Может скажешь еще, что дьявол в него вселился? Или ангел? Или… Да кто угодно! Вы меня вдвоем этими вопросами запытали уже. Я сам не знаю. Игорь. Игорь! — Иван Семёнович мотал головой. — Он никто, был никем. Так, прыщ. По бабам гулять и по кабакам сиживать. Все. Ноль. Крест косой. А тут! — Тяжело задышал Куракин. — А тут такое, что я никак! Понимаете, никак это объяснить не могу.

— Чудо. — Процедил Плещеев. — Но нам на него плевать. У нас своих чудес кадка. Звонкие такие чудеса. Ладно. — Хлопнул себя по коленям. Как и решили. У вас товар, у нас купец. Свадьбу сыграем как можно скорее. Будет у нас царь и царица. И Рес-публиция сможет тогда требования на престол московский предъявить.

— Когда?

— Три дня.

— Почему?

— Войско собрать надо. Три дня на сборы. Свадьба. День отходим после нее и идем Лисовскому помогать.

— Решили все-таки? — Тяжело вздохнул Жирово-Засекин.

— А как иначе? Две бешеные собаки друг друга покусают…– Хмыкнул Плещеев. — А мы потом глянем, нужна ли нам хоть одна из них.

На том и порешили, по рукам ударили.