Псков. Подвал допросной избы

Болело все.

Валуев лежал на лавке мокрый, избитый. Причем он не очень понимал, это эффект от того что его облили водой, или это потом он так исходит. Лупили его не то чтобы сильно. Больше для вида, старались оставить кровоподтеки. Нос, ироды сломали. От чего при дыхании он хлюпал и болел.

Зубы не выбили, уже и на том спасибо.

Но! Как-то не так чтобы смертным боем по нему прошлись. Степан Андреевич вспоминал отца своего, Андрея Валуева. Царство небесное ему, пал в самом начале Смуты в бесконечных стычках на границе Русского царства и Речи Посполитой. Так он бывало в юности так проходился по костям сына, что тот потом пару дней вставал с трудом. За дело конечно, не просто так от скуки. То нерадиво что-то сделает. То ерунду какую-то сморозит.

А когда он удумал за девками ночью в бане подглядывать, так батька так осерчал, что Валуев удрал от него в лес. Нашли насилу через два дня. И таких чертей ему батя тогда всыпал… Только вот служилый человек до сих пор не понимал за что. За побег или за подгляд, или и то и другое, поэтому так сильно досталось, что несколько дней лежал. Спина — то долго заживала.

А тут не приятно, но сносно. Жить буду.

Лежал боец и вспоминал.

А что спрашивали? Да обычно. Поначалу сколько у самозванца сил и кто с ним в полковниках. Зачем били не ясно. Для острастки только если. Ведь он это и так рассказал при всех на этом чудном вече их, именуемом по-западному мудро — Сенат. Дальше спрашивали, что в Великих Луках, но тут почти не били. А вот когда разговор зашел о другом. О том, почему он, Валуев, что верой и правдой должен был защищать землю Великих Лук, родную, отступился от дела этого, то пришлось сказать правду. Лисовский тому виной.

На удивление допрашивающий вздохнул тяжело, сказал кратко — «Ясно». Ведь Валуев излил всю душу, рассказал что видел, что слышал, и как отец его с ляхами бился и дед бился, и что сам он за ляха ну никак встать не может. Рука не поднимется. А тут еще лях — то не просто какой пан из Речи Посполитой в наемниках, а ведьмак, колдун и проклятый супостат, с чертями говорящий.

Ждал боли и костей поломанных, но отступиться не мог. А получил ну так, не сильно. Допрашиваемый не зверствовал. Даже как-то с жалостью приговаривал что-то.

Потом спрашивал про Игоря Васильевича. Это тоже было странно, ведь все служилый человек рассказал, обо всем донес. Но дело есть дело. Раз приказали допрашивающему испрашивать, значит надо. Под конец, изрядно помятый, но удивленный Валуев, получил мощный тычок в нос, от чего все поплыло перед глазами.

Вроде бы полили его водой, но это не точно. И в себя он пришел на лавке в полной темноте, где и пребывал. Сколько? Да кто его разберет. Тут же считать как? Да никак. Ни солнца, ни звезд. Но что-то подсказывало бойцу из Великих Лук, что не так чтобы долго он здесь валялся. Вряд ли даже половина дня прошла. Четверть суток.

Он смежил веки и попытался уснуть, кое как, насколько это возможно в его состоянии поудобнее устроившись.

Только стал дремать, как где-то снаружи донеслись шаги.

— Черт. Это же тот дьяк. — Прошептал себе под нос Валуев. — Надо бы… Надо бы…

Пока подходили, пока засов снимали, он не без усилий и боли во всем организме, умудрился сесть. Голова закружилась, заболела сильнее. Но хлюпнув носом, он поборол приступ, привалился к деревянной, прохладной стене.

Звуки открываемого засова ударили по ушам. В тишине подвала они звучали сильно. И в свете свечи предстал пред ним тот самый дьяк.

— Ну здравствуй, Степан Андреевич Валуев. — Улыбнулся он. Махнул рукой. — У двери постой. Мы тут поговорим пока.

— Как прикажете, Иван Леонтьевич. — Поклонился провожатый. В тенях было видно что это тюремщик, а не тот что вел допрос. Совсем другой профиль и голос. Значит тут охраны несколько человек.

— Здравствуй, Иван Леонтьевич. — Проговорил, морщась от боли Валуев. — С чем ты пожаловал? Никак не пойму.

— Как кости твои? Не сильно помяли? — В голосе не было насмешки, больше деловой интерес.

— Добры твои палачи. Жить буду. Так, полежу и оклемаюсь. — Он пытался отвечать ровно. Но чувство, что он совершенно не понимает какого черта здесь происходит, давило все сильнее.

Двери закрылась, и дьяк прошел. Замер по центру, уставился на заключенного.

Садиться здесь кроме лавки было некуда. Пол в углу покрыт сеном. Ведро отхожее, не мытое вероятно никогда и пахнущее премерзко. Избитый только запаха не ощущал, сломанный нос затек, забился, и дышать ему было очень тяжело. Да и не до вони было. Иных проблем много.

Свет чуть подрагивал, и пленный в его нестойких лучах пытался понять выражение лица пришедшего. Чего ему от него надобно? Убить пришел? Так на кой черт? Это палачи могли сделать, забить его до смерти. Говорить? Так чего молчит?

— Не пойму я, отчего ты сидел, сидел в лесах своих близ Великих Лук, а как… Как самозванец Игорь явился, так сразу к нам. — Дьяк буравил его взглядом. — Ну ка, подробнее давай.

— Так это… Мало нам Лисовского. — Он дернулся, ощутив покалывание в помятом боку. Казалось даже упоминание этого шляхтича ведьмака не давало покоя. — Еще и государь московский пришел. Так еще немного, и на земле вообще никого не останется. И все ляхи займут да шведы.

Дьяк вздохнул.

— Лисовский. — Он перекрестился. — Гетман наш, как никак.

— Лях он. — Процедил Валуев.

Повисла тишина.

— Ты дурак? — Наконец-то пробормотал пришедший. — Ну еще раз скажи. Тебя местный служилый народ мигом за такие слова на виселицу потянет или на кол. Я же тебе помочь хочу. Валуев. Ну ты… Орясина ты и белебеня.

— Ты слова-то…

— Поучи еще и с палачом еще раз увидишься. — Одернул несговорчивого пленника дьяк.

— Так чего пришел? Пугать? Я все сказал. И про Лисовского и про шведов. У меня и отец и дед…

— Я уже понял. Передали мне. — Оборвал его Иван Леонтьевич.

— Так чего от меня еще надо?

— Я же задал вопрос. Чем так страшен этот Игорь, что ты сюда решил мчаться? Наплевав на то, что Лисовский. — Рука дьяка дернулась и резко положил он крест поперек своей груди. Размашистый, широкий. Господь с ним милостивый. — Наплевал ты на то, что Лисовский наш гетман. А ты под него и под его людей не пошел. В лесах таился. А тут раз, и во Пскове.

— Он Великие Луки спалит к чертям. — Попытался пожать плечами Валуев, но скривился от боли. Зря. — Под Смоленском пушки есть. Может и не проломные пищали, не бомбарды. Но что-то там он у ляхов отбил. Встанет, окружит, и город мой… Вот я и здесь.

— Твой, значит.

— Так я да. Я дворянин Великолукский. И отец мой таким был, и дед.

— Ага. А еще родичи у тебя за Шуйского стояли. И… А может ты с ними — то и сговорился? Григорий Леонтьевич Валуев. Твой же родич?

— Седьмая вода на киселе. — Хмуро проговорил пленник.

Глубоко дьяк копал, хорошо подготовился, много знал. Но они с Игорем этот момент проговорили. Мало ли родни может быть у служилого человека. Смута. Порой братья родные по разные стороны войска стоят. Бывает и такое.

— Ой ли? Он же за Шуйского стоял. Тысячей командовал. И… — В слабом, танцующем свете единственной свечи, лицо дьяка все больше походило на бесовское, искореженное. Морщины углублялись, усмешка превращалась в упыриную ухмылку, а седые волосы словно покачивались на ветру. Неприятно на все это было смотреть. Не добро.

— Может и командовал.

— Ладно. Давай начистоту. — Начал дьяк.

— Так я и говорю! — Выпалил Валуев. — Лисовский мне поперек горла. Да. Не отрицаю. Псков его к себе привлек. Шведов привлек и все это… — Он махнул рукой, стукнул себе по кадыку. — Вот тут вот все, поперек горла. — Поморщился от боли, появившейся в теле от резких движений. — Вот тут вот мне вся эта Смута и иноземцы все. Но! Я не хочу, чтобы мой город, чтобы Великие Луки пожаром изошел и перебили там всех. Вот и пришел.

— И что? Думаешь войско мы пошлем? — Глаза дьяка буравили пленника.

— То вам решать. Но силенок — то у Игоря Васильевича больше чем у Лисовского. Это уж точно. Да и сам пан гетман ваш… Он же на востоке с Новгородцами дела решает, насколько я знаю. Я же вот. Я же туда не утек. Я земле — то верен. И не хочу, чтобы ее кровью залили, а по всем болотам трупы людей наших плавали.

Повисла тишина. Свеча трепетала. Горела она и казалось скоро потухнет.

— Толково. Я вот тоже крови не хочу. И пожара. Хочу, чтобы Псков стоял и дальше. Чтобы торговля шла, дело спорилось.

— Ну и шли тогда армию, этому Игорю показать кто тут главный. — Процедил Валуев. — Я — то что? Я пришел. Сказал все. Не верите… Ну что я могу сделать? А если Лисовский вам так люб, ну чего уж. Я когда ехал, с жизнью — то уже распрощался.

— Ишь ты какой. Распрощался он. — Усмехнулся дьяк. — Прямо-таки распрощался?

Пленник молчал.

— Ладно. Войско значит. На помощь Лисовскому получается. — Он чмокнул языком, замолчал.

— То не мне решать.

— А если, скажем. Игорь этот Лисовского побьет. До того, как мы придем, то что?

— Так Лисовский же… На востоке.

— А если нет. Если он в Холме?

— Ну так… Так тогда надо еще быстрее идти и бить вместе Игоря, чтобы ему от Смоленска силы не подошли. Я вот ваших сенаторов слушал… — Валуев сделал паузу. — Говорили они много, пока меня не вывели. Говорили, что за этим царем…

— Самозванцем.

— Самозванцем. — Поправился Валуев. — Стоит Трубецкой. А Трубецкой же и за Деметриуса стоял.

Дьяк вздохнул.

— Я во Пскове давно живу и на торг не раз ходил. На площадь. — Глаза его уставились на Валуева. — Много кого там видел.

Служилый человек дернулся. К чему это вел его оппонент? Как бы не заплутать в этих дебрях.

— Я — то не местный. Бывал у вас раза два.

— Вот. Много не местных больно во Пскове стало и окрест него. Ой много. — Вздохнул дьяк. — Войско значит. — Пожевал губами. — Скажи, а родич твой прямо точно седьмая вода на киселе? Не поддержит он нас.

— Точно. — Кивнул Валуев.

— Жаль. А то я бы тебя к нему отправил, со значением. И сенат бы мне слова не сказал. Я, как никак. — Лицо дьяка исказилось злой гримасой, явно недовольной. — Иван Леонтьевич Луговской не просто дьяк. А целый… А, господь, как запомнить-то… Рес… Прес… Притон… — Он мотнул головой. Слово он точно знал и даже Валуев понял, что эта комедия должна что-то именно ему показать. Только вот что? Он же просто служилый человек.

— Претон сената. — Наконец-то проговорил дьяк, уставился на пленника. — Власть кое какую имею. И господам наемникам бы предложил заняться теми делами, за которые им платят деньги.

Валуев молчал.

— А Трубецкого ты точно там не видел?

— Да точно. Крест положил бы, да только… Завтра думаю уже положить смогу. Рука пройдет и бок полегче станет.

Луговской уставился на него, вздохнул.

— Трубецкой толковый человек был. Если он Игоря вперед двинул… Думаю, как бы не просто Игорь он, а… Ну ты сам понимаешь?

— Не очень.

— Оно и ладно. — Дьяк вновь вздохнул, на этот раз задумчиво. — Еще чего сказать желаешь?

— Да я уже рассказал все.

— Ну тогда посиди. Кормить будем. А там может что изменится.

С этими словами дьяк позвал охранника, вышел. Дверь захлопнулась, и камера, в которой сидел Валуев, вновь погрузилась во тьму. А в голове у служилого человека после этого разговора стало еще больше вопросов, чем ответов. Что, черт возьми, происходит?

* * *

Девятерых пленников связали. Подвели к краю рва. По настилу, подгоняя, подтолкнули первого на ту сторону, и так следом по одному начали переводить всех. Третий не выдержал, не смог смотреть все это, попытался удрать, но тут же был остановлен ударом в бок. А потом дело завершила сабля. Упал, перестал двигаться. Его подхватили, раскачали и закинули через вырытый ров на сухие ветки.

Так даже было проще. Все же в бою, при попытке к бегству пал.

Семеро перешли, не сопротивлялись. Настал черед Эразма Стравинского. Он злобно зыркнул на меня, на собравшихся. Попытался выплюнуть кляп. Его толкнули вперед, за остальными, но тот дернулся, попытался растолкать сопровождавших, пробиться ко мне или куда-то еще мимо, удрать одним словом. Но Иван Чершенский лично следил, замерев с коротким копьем в руках. Когда все это началось, сделал шаг и вонзил без всяких слов острие шляхтичу в бок. Тот дрогнул. Вскинул голову, уставился на казака.

— Туда его, собратья. — Спокойно проговорил Чершенский. — Сабли вон.

— Нет! Нет! — Взревел кто-то из пленных казаков. — Браты. Мы же с вами! Мы же с Дону! Браты! Как же так!

— Ты, падаль, какому богу молился? — Процедил зло Чершенский. — Бабке костлявой. Так вот и расплата пришла. Милок.

Лицо его исказила злобная гримаса, оскалился.

— Вперед, братья.

Несколько человек последовали за пленниками, миг, другой, взмахи сабель, и тела всех девятерых легли на той стороне.

— Вот и покончено с этим. Отец. — Василий уставился на старика. — Ты доволен?

— Господь с тобой, казак. — Проговорил утомленно Климент Дубля. — Когда люди гибнут, как довольным можно быть.

— И то верно. Но, раз выбрал их, то так должно было.

— Да, казак. — Вздохнул тяжело местный староста. — Такое, что эти девять творили, простить нельзя.

— А с остальными что? — Проговорил хмуро Чершенский. Куда-то вся чудаковатость его делась. Серьезен был сверх меры. — Отпустишь? — Повернулся ко мне. — Государь. Отпустишь их?

— Церковь строить будут. — Ответил я спокойно. — Климент Дубля так решил. А я думаю, раз тот, кого пытали и мучали, раз все жители Холма сошлись на этом, то мне такое решение поддержать надо.

Повисла тишина.

— Государь. Дозволь, как все сожжем. — Вздохнул Чершенский. — Дозволь мне здесь остаться с моими парнями. Знаю я. Чудной я. Но…– Злобная ухмылка пересекла его лицо. — Приглядеть хочу за ними всеми. Так приглядеть, чтобы не один храм они построили, а несколько и не зароптали. За такими же глаз да глаз.

Секунду я обдумывал, но ответ дал вполне положительный.

— Если брат твой, полковник, не против, тебя оставлю с двумя сотнями.

— Спасибо.

Повисла тишина. Люди Василия Чершенского вернулись, обтерли сабли, загнали их в ножны, встали вблизи костров. Мосток, по которому ходили последние, убрали. Климент замер как раз в этом месте, смотрел на наваленную гору относительно сухих бревен, валежника. Радим Беспал жался к нему. Слезы текли из его глаз. Он что-то шептал. Здесь же погибли его близкие и родные. Он пытался сюда сам пробраться, забрать, похоронить. Но не смог. Смелости не хватило.

Повернулся.

С одной стороны, прижатые к болоту, стояли несколько сотен пленников. Не пытались бежать, пробиться через оцепление. Да и смысл. Все бы здесь полегли. С другой приличной кучей народу замерли местные. Разделяло нас пространство, занятое буреломом, через которое теперь проходила приличной ширины дорога.

— Запаливай. — Проговорил я спокойно. Махнул рукой.

Люди Чершенского опустили факелы в костры, метнули, сделали это еще и еще раз. Три десятка зажженных промасленных головешек полетело в огромный костер. В одном месте, во втором, в третьем полыхнули языки пламени. Разгоралось не сразу.

Воронье разоралось. Заволновалось. Оно — то ждало новую поживу, а тут вышло все совсем иначе. Недовольные они кричали, ругались. Срывались с веток, носились над разгорающимся огромным костром.

— Рванет скоро, чтобы коряги разворошить. — Проговорил я.

— Да. — Ответил Чершенский. Лик его с серьезного резко сменился на довольный и даже веселый. — Гори! Гори ясно! Чтобы не погасло! Глянь на небо! Вороны кружат! Раз два, стремись как вода! А на четыре, вскинь к небу руки шире!

Я уставился на него с удивлением.

— Все. — Он вновь стал спокоен. — Мое заклинание, государь, и твоя воля сильнее колдовства черного. Пусть птицы черные его уносят прочь! Чист город Холм! Чиста земля Русская!

— Чиста. — Поддержал его я спокойно. — Идем.

Мы спокойно двинулись от начавшего разгораться кострища. Добрались до лошадей. За спиной как раз громко ухнуло. Поднялись кверху, разлетелись в стороны массивные пни.

Я взлетел седло, повернул скакуна к сгрудившимся пленным. Они смотрели то на пожар, то на меня, то на птиц, кружащих над огромным кострищем, в которое мы превратили капище, сделанное Лисовским.

— Ну что, пленные. Готовы услышать судьбу свою?

Все молчали, глаза потупили.

— Климент Дубля, староста Холма ее вынес. Человек местный, которому вы крови попили столько, сколько нет ни в одном человеке. Вы дом его жгли, вы близких его убивали. — Кто-то из замерших и слушающих перекрестился. Один, второй, пятый, десятый. Многие. — Так вот. — Я обвел их всех взглядом, выдержал паузу, пусть помучаются немного. Хоть так.

— Решили мы с ним… Жить вам и церковь строить! В Холме!