Старик в своей манере мялся, но не так уж и долго.

— Государь… — Начал он медленно, разогнулся, смотрел в землю. Вокруг мои служилые люди спешивались, вели коней к конюшне. Нужно было заниматься делами, наводить порядок. — Государь. Господь говорил, что если ударят по одной щеке, то… То вторую подставлять надо.

— Это ты к чему? — Задумчиво протянул я.

— Государь. Не хотим мы… Все мы долго решали, говорили. Не хотим мы быть как они. Не хотим уподобляться зверю в шкуре человеческой.

Я начал понимать о чем он говорит и это меня удивило, но решил подтолкнуть, чтобы четко высказался Климент Дубля, а не своими этими экивоками да намеками.

— Говори прямо.

— Девять человек. — Вздохнул он. — Самых лютых, самых близких помощников Лисовского. Девять зверей. Их в твое ведение передаем. Видел я с тобой ясновельможный пан и иные паны пребывают. Может… Не мое это дело в общем. Девятерых мы признали виновными, а остальные. — Он вздохнул тяжело. — Если позволишь им искупить грех, пусть церковь нам сложат. Ту, что разкатали, а потом вторую, что сожгли, в посаде. Искупят делом грехи свои. А жизнь. — Он разошелся и даже взгляд на меня поднять осмелился. — Жизнь их, государь, нам не нужна. А вот девять. По ним… Не поймут меня бабы. Не простят мужики, если их не укажу тебе.

— Понятно. Кто такие?

— Один пан. Тот, что среди двоих других к тебе ходил вечером. — Опять опустил глаза вниз старик. И откуда только знал? Видно что у местного населения везде глаза и уши. — Дюже он любил нашего брата пороть. И ладно бы за дело, да не до смерти. Но… — Голос Климента стал даже не злым, грустным. Сожалел он, но не ярился. — Но забил он нескольких человек. Смеялся при этом. Нет. Нельзя такое простить.

— Стравинский?

— Да. Он самый. Первый над панами человек был при колдуне.

— Кто еще?

— Еще три казака и пять из дворянского ополчения.

— Шкурат, Наумов?

Он вздохнул, помотал головой.

— Тоже злые. Но… Но они порой даже останавливали своих. — Помолчал немного. — Я покажу.

— Хорошо. Так и поступим. Собирайся, Климент Дубля. Поедешь… — Глянул я на него, подумал, как бы в седле не развалился старик. — Пойдешь с парой моих человек к месту, где Лисовский свои ужасы творил…

— Господь с тобой! — Выпалил он, перекрестился. — Вы туда их всех согнали? — Глазищи широкие, уставился на меня.

— Ты не понял. Они там делом занимаются. — Хмыкнул, смотря на него. — Спалить эту язву надо. Отрабатывают пленники. Стравинский здесь. С ним разговор иной будет. Он пан, как никак. Сапега должен видеть и слышать.

— Того не знаю. — Тихо проговорил старик, ждал дальнейших указаний.

— Ты, Климент, идешь с моими людьми к проклятому месту. Говоришь кого. Кто из работающих там те самые восемь. Мы их казним. Только поначалу должны все увидеть победу нашу над злом, что Лисовский совершил.

— Спасибо, государь.

— Собирайся. Там до вечера еще работа есть, но к закату, думаю, сожжем всю эту заразу. Из твоих кто-то захочет посмотреть? Препятствовать не буду.

— Не… Не знаю, государь. Уж больно место…

— Понимаю. Место страшное. Был я там. Расскажи, что за история с гулом среди зимы?

— Да… Странное дело. Десять зим тому морозы стояли ужасные. Скотина и люди по домам мерли. Промерзали избы. Колодцы мерзли и ров до дна тогда рпомерз… Ну и в ночь одну как ухнет. Земля дрогнула. Страх — то жуткий. Но только идти смотреть по таким морозам, это же жизнью рисковать. — Он пожал плечами. — Утром, как говорят, люди служилые, с башен видели что дымит лес. Ну там, где… — Он перекрестился. — Страшно было. Очень. Но гонца слать, а как? Лошадь помрет по холоду лютому и человек тоже не дойдет никуда. Ну и все. Весь день по чуть дымило, а к ночи завьюжило, теплее стало, но три дня такой снег шел, что и я уж не помню, чтобы такой был. — Он вздохнул. — С тех пор — то и начались те три страшных года. Без лета. Кто говорит потому, что царь не настоящий был, Годунов то. Он же не от рода Рюрика. — Смотрел в землю старик и говорил. — Кто еще чего говорит. В общем. Мы тут в Холме про себя решили, что это врата в царство пекельное открылись и бесы оттуда повылазили на землю нашу.

— Ага. И дальше чего? Неужто не ходил никто?

— Ходил. И не один. Уже по весне. — Старик плечами пожал. — Ну, место как место. Страшно только. Деревья поваленные. Сожженные, ну и там, в центре,служилые говорят, как бочку большую с порохом рванул кто. То не знаю, я порох отродясь не жег. Не ведаю, как оно. Батюшка наш, царство небесное ему, замученному иродами проклятыми лисовчиками, он крестный ход собрал. Прошли мы кругом церковь, а потом весь Холм. Ну и как-то… Как-то успокоилось все. А потом с каждым годом все хуже и хуже…

— А как Лисовский про это место узнал?

— Да как, государь…– Вздохнул старик. — Молва, она далеко идет. Пришел и сразу туда.

— А кости там откуда? Он же у вас пару месяцев всего.

— Кости? — Тяжело слова выговаривать приходилось старику. — Да кто его знает. Думаю, они же там с самыми близкими пиры устраивали. Чаны тут. — Он махнул рукой во двор воеводский. — Чаны стояли. В них вываривалось мясо. Может… Может и туда кости носились. Я не знаю. Там — то до этого лес да болото были. Особо не лазил никто и никогда. А потом… Потом тоже не ходили, страшно было. Да и из города не уйдешь особо. Лисовчики убьют.

— Понятно. — Уставился я на него, добавил. — В общем старик. Ты собирайся и туда. Людям моим покажешь…

Подозвал пару человек из сотни Якова, пояснил им что и как. Они закивали.

Климент Дубля был отправлен, а я занялся делами по управлению воинством, перепиской, посыльными. Переоделся только перед всем этим и в баню сходил быстро обмыться, чтобы запах сотен трупов смыть. Отобедал и за труды свои.

Примерно в этот же день. Псков. Съезжая изба в Довмонтовом городе

Степан Андреевич Валуев ждал в сенцах. Это так же можно было назвать притвором. Помещение, предвещающее вход в основной зал. Там сейчас собирались люди, сход Псковской знати, а как сейчас было принято говорить, сенаторов Рес-публиции.

А само здание было этаким увеличенным двором собраний. Во Пскове, как он знал, многие вещи принимались людно. Народ собирался на площади старого города у кремля, или после богомолья, иногда перед ним, подле Троицкого собора. Ну а если вопрос касался больше торговли, то на торговом сходе, на площади у старых торговых рядов.

А здесь важно, чинно, в палатах.

Конечно в Московских он не был, все больше на севере служил службу. Но полагал, что там, в стольном граде всей Руси, как-то схоже все происходит. Если нужно людей собрать. Опять же Земский Собор, которым царя выбирал в тяжелую пору.

Но внутри сеней убранство было конечно обычное. Большое пространство, схожее с притвором церквей, в которых он был. Лавки по стенам для ждущих. Мрачно, окна маленькие, только наверху. Зимой еще и холодно. Топилось только центральное помещение.

Но сейчас Валуеву было плевать. Его привели, усадили, окружили охраной и он, подремывая с тяжелой дороги, сидел и ждал приема. Судя по сказанному ему, ответ держать перед сенаторами.

Приняли его странно. Поначалу еще в Острове, куда он мчался во весь опор и чуть не загнал всех трех лошадей и самого себя, к нему отнеслись с невероятным сомнением. Судя по перетолкам и разговорам, тамошний воевода подумывал, а не повесить ли его. Не повесили, потому что до него, буквально с отрывом в пару часов, примчался изможденный гонец из Великих Лук, от засевших там людей с сообщением. А Валуев, в целом, дублировал это сообщение, и еще говорил о том, что видел того самого москаля, именующего себя, не много не мало, государем московским и русским, говорил с ним, многое почерпнул, расспросил, разузнал, и только тогда умчался сообщать на север.

Воевода хмурился, сопел. Кто он был, Степан Андреевич точно не знал. Раньше были здесь люди более менее верные Шуйскому, когда все это завертелось, потом их сменили Тушинцы. И кое кого Валуев знал. Но с приходом на север Лисовского, некоторые воеводы полетели вместе с их головами. И этот был какой-то совсем новый. Вероятно из лисовчиков. Выслушал еще раз, покряхтел, подумал, и изобразив гримасу пренебрежения, отпустил.

— Во стольном граде Пскове разберутся.

С каких пор Псков стал столицей, Валуев решил не уточнять. Видимо Рес-публиция, и этим все было сказано. Раз отдельное государство, то торговый город ее центр. Не по-русски как-то, не по-людски. Как у немцев. У них же Ганза, это союз не земель, а городов. Неужели и здесь то же самое.

Не зря государь московский, хоть и молодой, но говорил об этом все. Предвидел.

Из Острова с малым отрядом они конно донеслись до Пскова.

Здесь все было несколько проще с одной стороны и сложнее с другой. Принять его решили почти сразу. Никто не думал выдать ему плетей или повесить, а может пустить на совет или может кинуть к голодным псам, пускай порезвятся. Как только услышали про московского воеводу, отбившего Смоленск у ляхов, сразу заинтересовались. Только все эти слова говорил уже не Валуев, а посланные с ним из Острова люди.

А теперь вот в окружении приехавших с ним и прибившихся в последние часы, он сидел и ждал. Все ждали.

За массивными дверями, защищаемыми четырьмя чудаковато одетыми в длинные плащи поверх привычных кафтанов, стрельцами, происходил спор. Валуев поначалу попытался прислушаться о чем там люди говорят. Его клонило в сон. Все же несколько дней в седле давали о себе знать. Он несся что есть сил, торопился как мог. Как того потребовал государь московский. Все выполнил, и вот он здесь.

Наконец-то ударил колокол. Небольшой, висящий внутри. Это значило, что им пора заходить.

Да, тут помимо них пытались прорваться еще какие-то люди. Просочится в сами сенцы. Просители, торговцы вероятно. Валуев не очень понимал что тут происходит. Но, ввиду важности собрания, посвященного вторжению московского войска с севера, всех их охрана отправляла восвояси. Кто-то пытался противиться, требовал. Но таким угрожали и они очень быстро отступали. Как только в словах охраны съезжей избы слышалось имя Лисовского и именование его людей, пришедшие считали за лучшее быстро ретироваться и не вступать в спор.

Сидя здесь, Валуев сложил мнение, что Лисовского страшатся и связываться с ним не хочет вообще никто.

— Идем. — Процедил один из его то ли охранников, то ли свиты, то ли конвоя. Тут как посмотреть.

Они поднялись, прошли через сенцы. Двустворчатые двери открыли стоящие на страже, и группа людей, сопровождающих Валуева, и он сам прошли внутрь.

После двери за спиной закрылись.

Здесь было ощутимо светлее. Окна были закрыты слюдой и стеклом. Не скупились местные на украшения. По четыре стороны от центра стояли в углах печи. Богатые, изразцовые. А ближе к стенам установлены оказались лавки. Выглядело это немного странно, поскольку они образовывали некий амфитеатр. Валуев такого слова конечно не знал, но мыслил что сделано все недавно и в таком ключе, что все собравшиеся смотрели бы с разных сторон на говорившего.

Что самое странное, справа у самых первых рядов, перед ними стояло два трона. Слева тоже два. Но заняты были по одному с каждой стороны, что малость удивляло.

Глаза всех собравшихся уставились на Валуева. А он в свою очередь осмотривал их. Здесь были и купцы дородные, пузатые, бородатые. Глаза хитрые, но настороженные. Было их больше всех прочих. Кто такие? Представители гильдий и семей, корень Пскова. Люди от которых он силу свою подпитает через торговлю. Через товары и серебро.

Помимо них были еще служилые люди. Их сразу можно было выделить по наличию перевязей и сабель на поясах. Торговцы-купцы, хоть и кичились своим происхождением и нахождением в гильдиях, не решались пока что таскать с собой длинноклинковое оружие. У многих были перначи и топорики на длинных рукоятках, вроде бы трость, но голову такой проломить или ранить одним ударом можно легко.

Внезапно заголосил какой-то расписной хлыщ, стоявший недалеко от входа

— Степан Андреевич Валуев! Гость из Великолукской земли! С важным рассказом! Гонец!

Замолчал, и все глаза уставились на новоявленного служилого человека. А Степан Андреевич прилично растерялся. Но собрался быстро. Осмотрелся. Двинулся к тумбе, из-за которой, как он понимал, придется говорить.

Смотрел по сторонам, на собравшихся, примечал, вспоминал. Конечно далеко не всех псковичей он знал, но земля северная, она не густонаселенная, вот и людей здесь известных можно при желании отличить и выделить.

Шел Валуев не спешно, кланялся собравшимся, осматривался. Делал вид, что ослепила его красота после мрачных сенцев. Оно и правда было чему полюбоваться, на стенах щиты развешаны с украшениями. Гербами все полнится. Тут и там трофеи охотничьи также висят. И люди, один другого с виду напоказ богаче.

Но, на удивление многих бояр, крупных по местным меркам магнатов, он не наблюдал. Мелких он и не знал вовсе. А о тех, кого хотел бы увидеть, знал каждый на севере. Не только в псковской земле, а их нет. И детей их нет. Вообще именно бояр землевладельцев вне самого Пскова, он насчитал дай бог пятерых. А должно быть как минимум в три раза больше. Где же они?

Добрался до центра зала. Туда его аккуратно довели, подталкивая невзначай, сопровождающие. Повернулся, малость ошалел, потому что десятки пар глаз уставились на него и ждали. Они ждали его слов. А он — то не мастак трепаться, тем более перед такой большой толпой.

Степан Андреевич посмотрел на всех собравшихся, потом на тех, кто занимал троны.

Слева от него чуть сгорбленный мужчина неопределенного возраста. Лицо его выглядело скучающим, но служилый человек ощущал идущую от него ауру страха. Ему не хотелось здесь находиться. Он вообще не очень-то любил последнее время быть на виду. А так, знавали — то его раньше под иным именем. Но, нашли, отчистили отмыли. Похож он был, судя по всему. И верили в эту сказку люди. Что главное.

Лжедмитрий. Он же годом ранее — Сидорка вор.

По другую сторону от собравшихся восседал развалившись в кресле и всем видом показывая кто здесь главный, довольно молодой боярин. По нему было сразу видно, что это человек войны. Сабля, пистолет за пазухой, кафтан расписной, но сделанный так, чтобы доспех поверх можно было носить. Бахтерец или юшман. Железа сейчас на нем не было, но складывалось ощущение, что если надо, он вмиг облачится и пойдет крошить врагов туда, куда надо. Вопрос кого он считает врагами оставался открытым. Это Федор Михайлович Плещеев. Точно он.

За ним Валуев признал Александра Жирово-Засекина. Про него сулхи ходили, что послан он сюда еще по осени, чтобы противостоять сборам войск и походу Скопина. Неудачу потерпел, но с бандами по лесам продолжал промышлять. А со смертью молодого полководца, приведшего к Москве еще и шведов, но павшего от яда и заговора, совсем обнаглел и выбился в люди.

Из угла отделился еще один человек. Там, в тенях, где изначально Валуев не приметил, стояли пара писарей, ведущих записи по факту разговоров.

Дьяк, а это был именно он, подошел к Степану Андреевичу, посмотрел в глаза.

— Ну что, человек служилый! Правду от тебя услышать хотим. — Повернулся к собравшимся и громко произнес. — Сенаторы! Это Степан Андреевич Валуев, человек пришедший из-под Великих Лук, видевший самого московского колдуна и явившийся нам на покаяние, чтобы рассказать о враге нашем, враге Рес-публиции все, что только знает. Верно?

— Все так. — Склонил голову Валуев. — Люди Пскова…

Но дьяк перебил его, жестом показывая, что еще не все.

— Этот человек, как мы знаем, колебался. Под Великими Луками нестоек был и на юг ушел, с людьми своими. Во Смоленщине, как говорят, воевал против союзников наших, войска Речи Посполитой и их короля Сигизмунда. — Дьяк перевел дыхание, уставился на вестового. — Что скажешь? С чем пожаловал? Валуев!

Повисла тишина. Степан Андреевич ощущал, что его просто буравят десятки пар глаз. Может даже сотни.

— Не воевал я против вас, братья. — Кашлянул Валуев. Говорил медленно. Его тут обвиняли чуть ли не во всех смертных грехах. А значит надо как-то строить защиту и отнекиваться. А то поговорим здесь, а ночью придут. Вытащат в чем мать родила из комнаты и на костер. Как альтернатива — на крест, распятие. Может быть петля. Но ни то, ни другое, ни третье великолукскому дворянину совершенно не нравилось.

Пожить хотелось бы.

— Псковский люд. Псковичи. — Проговорил он вновь, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я да, я был в войске человека, именующего себя государем московским.

— Как! Как! — Раздался вопль и Деметриус вскочил со своего места, уставился на говорившего служилого человека. — Я! От крови Рюрика самого! Я! Благодаря деяниям Рес-публиции чудом спасшийся. Я! Государь московский, а этот… Этот… — Казалось он захлебнулся своими словами. — Да как смеет он! Как смеет!

Повисла тишина, продлившаяся несколько тягучих мгновений.

— Ну расскажи нам. — Процедил Плещеев. — Расскажи, что этот самозванец из себя представляет. Или… — Он прищурил взгляд и уставился прямо на Валуева. — Послал он тебя к нам со значением?