Казаку собраться, только подпоясаться.

Так и мои люди были готовы выступать по поервому требованию, первому приказу. Много людей я брать не стал. Пара десятков из сотни Якова и пол сотни людей попроще, которых снарядил из обоза топорами. Прихватили мы еще пару бочонков с порохом. Могло пригодиться. И масла. Все это на лошадей погрузили, взяли проводника из служилых людей, что место нашли.

Выдвинулись.

По дороге приметил я, что между домами на одной площади, пустыре крупном, имевшем следы крупного пожара, собралось много народу. Пожалуй весь Холм. Хотя, много это сказано очень и очень расплывчато. Вспомнились мне иные разоренные Смутой города. И вот здесь то же самое. Сотни полторы, женщины и дети, и оставшиеся в живых мужчины, старики, калеки. Все, кто в живых был.

На удивление шума и гама не было. Говорили, хотя… Присмотревшись я понял, молились. Когда мы проезжали мимо, то я махнул рукой, приказал остановиться.

По собравшимся прошел шепоток. Люди смотрели на нас, а мы, конные, на них. На удивление страха не было. За собором этим всем горела пара костров, грелась вода и там кто-то из обоза готовил пищу. Несколько подвод, лошади — работа по обеспечению жизни мирного населения.

Старик вышел из круга и засеменил к нам. Один. За ним никто не шел, все ждали.

— Государь. — Согнулся он до земли. — Мы еще… Мы в молитве…

— Здравствуй Климент Дубля. Да я не за этим. — Улыбнулся ему.

— Здравствуй, прости государь мой. Здравствуй и доброго утра тебе. Бога в помощь всем твоим начинаниям. И молитва в помощь. — Забубнил он. — С чем ты к нам? Мы то тебе всем, что можем. Но… — Плечами пожал неловко. — Нет у самих же ничего считай.

— Мои люди нашли дорогу к месту темному, что Лисовский… — Я осекся, увидел в глазах старика страх. — Но, чтобы по лесу не плутать. Может знает кто точно, как туда добраться.

— Господь с тобой. — Старик перекрестился. — Проклятое то место. Не ходил бы ты, государь. Там… Там же столько…

— Место сжечь надо, вырубить всю эту злобу. Огнем пожечь. А кто там остался навеки, земле придать. Чтобы по порядку все было. По христиански, по нашему, а не по их. А то. — Я прищурился. — Получится что победил Лисовский и страх, что он на вас навел, навсегда здесь останется. Так не пойдет, старик. Я сюда пришел, вас освободил, от страха и следа оставить не хочу.

— Не доброе то место, государь. — Замотал головой старик.

— Пусти! — Услышал я звонкий крик. — Пусти! Я! Я покажу!

Из толпы выбежал малец. С виду лет десять, может двенадцать. Не поймешь точно, они же все тут недоедают и растут медленнее, чем в привычное мне время. За ним я видел торопится женщина. Усталая, изможденная, злая.

— Куда! Стой! — Кричала она. — Радим! Стой!

Собравшиеся заволновались.

— Тихо! — Вскинул я руку. Уставился на подбежавшего к лошади парня. Старик тоже попытался схватить его, запрятать за спину, скрыть, но тот вывернулся.

— Я! Я знаю! Я провожу!

— Как звать тебя?

— Радим это. У него…

— Я сам! Я уже могу! Я и саблю держать, если надо! — Закричал тот, не давая старику говорить за него. Ох уж этот юношеский максимализм.

— Говори Радим. Что и как? Откуда знаешь? — Я зыркнул на Климента Дубля. — Пусть сам скажет, старик.

— Государь! — Парень неловко поклонился. — Знаю я. Я покажу. Ходил я туда. Ну… — Вдох, выдох. Он хорохорился, но ему было безумно страшно. Страшно от того, что осмелился со мной заговорить. — Почти туда.

— И зачем же ты туда ходил? Радим. — Мой взгляд уперся в него. Изучал, думал. В юнце бушевало столько эмоций, что прочитать его было тяжело.

Лицо исказила злая гримаса. Он шмыгнул носом.

— Я… Они… Этот…

— Сестру у него туда отвел сам… — Проговорил тихо старик, опустив глаза. — Матушка умом тронулась, ее потом… Потом повесили, а отца…

— Отца, когда он ее защищать решил, убили! — Выпалил Радим. — Он один на зищту ее встал. И я. Резко провел рукой по лицо, по влосам. Прядь откинулась и моему взору предстал свежий, недавно заживший шрам на лбу. Рассекли ему кожу, так поиграли и бросили видимо.

— Это ты с раной через все лицо ходил?

— Нет. — Он мотнул головой. Шмыгнул. — Тогда мне поначалу только нос сломали и палец. — Вскинул руку. Палец один отсекли и смеялись.

Вот падаль. С трудом сдержался, чтобы не высказать это вслух. Но все все понимали.

— Они потом меня поймали и… — Повел плечами. — Плетей дали и ножом по лбу. Грозили глаз выколоть, но… Но не сделали.

— Лисовский?

— Не. Он, падаль, только девок резать горазд. — Зло ощерился мальчишка. — Его люди.

— В седле умеешь?

— Да, малость. Но… Но там конно не пройти. Там шагов триста только пешком. Бурелом там и болото по краям. Тропу знать надо.

Я глянул на Якова. Судя по лицам моих людей все были злы. Ужасы Холма раскрывались все новыми и новыми событиями. Мальчишку избить, порезать ради веселья, это же безумие какое-то. Но такие нравы Смуты. Такая реальность, принесенная войском пана Лисовского.

— Яков. Возьми его к себе в седло. — Приказал я. — Там несколько человек оставим за конями присмотреть. А он проведет.

— Спасибо, государь. Я все… Я… — Мальчишка начал кланяться.

— Не гневись, государь. — Проговорил с поклоном Климент Дубля. — Молод, порядка не знает.

— Все хорошо, старик. Ты к моему возвращению ответ мне дай. Нужно решить что с этими… Делать.

— Да, государь. — Он поклонился.

Радим тем временем поднялся в седло к Якову и наш отряд двинулся в путь. Проехали мы через посад, дальше дорога через луг вела. Поля, частично заброшенные, колосились окрест. Но болотистая земля и ситуация, в которой оказались люди, вряд ли благоволила хорошим урожаем этой осенью. Лисовчики, твари, не давали обрабатывать, не отпускали, топтали конями. Плевать они хотели на то, что простой народ с голоду может помереть. У них — то припасы были. А если кончатся, то можно поехать, найти иных, кого пограбить и обобрать можно. Лишить всего и жить дальше. Этакая политика угнетения и разорения.

Наш проводник довел до леса, показал рукой, что мол вон там, дальше.

Парень закивал.

— Ну что, Радим. Сколько еще?

— Да… Верста, может чуть больше. Государь. Тут проехать еще можно. А потом. Потом никак. Я покажу. Я могу пешком. Я впереди, а вы за мной. Я ни волка ни медведя не боюсь. Я… — Он задохнулся. Эмоции распирали.

— Яков, спускай его, пусть берет пару толковых людей и вперед. А мы за ним.

Минут пять, и мы двинулись колонной в лес. Темный, сырой. Дышать стало тяжелее. Жаркий день и испарения из болот парили. Мошка одолевала и коней, и людей. Лошади фыркали, я хмурился, и поводил головой туда — сюда, отгонял наседающий гнус.

— Далеко ли? — Путь утомлял.

— Нет, уже почти. — Ответил наш провожатый. — Мальчишка верно ведет. Мы это место по тропе нашли, государь. Уже скоро и там топь начнется. И справа бурелом, словно… словно с неба упал… — Он занервничал. — И там первые… Следы первые этого… Колдовское и недоброе. Мы чуть прошли вперед, может… — Голос его стал сбивчивым. — Но ты приказал не лезть. Вот мы и не полезли. Но точно здесь.

— Хорошо.

Действительно, буквально через пару минут наш отряд вышел на более открытое пространство, небольшой взгорок. Слева поросшее деревьями топкое болото. А по правую руку действительно множество деревьев повалено, а за ними лес будто маревом покрыт. Туман днем от воды поднимался и деревья искореженными выглядели, больными.

Мошки здесь не было.

Зато у самого крайнего дерева, перед которым начинался путь через бурелом, чуть вниз с взгорка были повешены трое. Трупы не свежие, но и не скелеты. Птицы изрядно поклевали их, побили. Запах стоял отвратный. Лошади занервничали, зафыркали, одна даже попыталась встать на дыбы.

— Так, снять всю эту гадость. — Копать здесь смысла не было. Отдал наиболее логичный приказ. — Подготовить костры, сжечь.

Хорошо бы, конечно, вытащить все это, захоронить. Но по той тропе, по которой мы шли, подводам не пройти. Как еще вывозить изрядно истерзанные вороньем и зверьем, а также временем с момента смерти, тела, не понятно. Расширить тропу до дороги, это сколько сил и времени? Да и зачем дорога в болото? Глупость какая-то. Здесь по месту и решим все.

Спешились. Здесь оставались четверо с лошадьми и заниматься трупами, готовить кострища. Порох и масло пока оставил здесь. Остальных повел за собой. Глянем что там и как, а потом уже решу как воспользоваться захваченными припасами.

Двинулись вперед.

За спиной ударили топоры. Началась работа. Возможно до полудня не управимся, но как пойдет. Дело надо сделать. Нельзя чтобы это капище, так пугающее людей, оставалось здесь вблизи Холма. Люди натерпелись ужаса. И это место как гноящаяся рана, напоминание об ужасах, что творили лисовчики и их сбрендивший вкрай предводитель.

Бурелом оказался сложно проходимым.

Деревья пали, горели. Причем большинство, судя по выворотам корней и болотистой сырой земли, лежали от центра к краям. Исполины, павшие к земле, поросли уже изрядно травой. Поросль поднималась, но времени на ее рост прошло, после непонятных мне пока событий, слишком мало.

— Радим, а что здесь было? Отчего деревья так все?

Спросил я, когда мы преодолели метров десять, перелезая через деревья и огибая их. Идти было тяжело, но тропа прослеживалась. Петляла между поваленными стволами и подлеском.

— Государь. — Он замер, заозирался. — Я тогда еще мал совсем был. Зимой что-то ухнуло сильно, ночью. В самый злой мороз. Ну… Кто смотреть пойдет? Поутру дым еще был на болоте. Испужались тогда все. Но как-то снегом замело. А потом вьюга, ветер. А по весне отец… — Он замолчал, шмыгнул носом. — По весне, когда посмотрели, решили, что от мороза деревья покосило.

Я шел, смотрел на стволы. Та сторона, что смотрела на эпицентр, имела четкие следы пожара. Словно подкоптили кору. А еще повреждения.

Пробирались дальше. Метров пятьдесят, и началось.

Слева туша лошадиная. Как сюда лисовчикам удалось затащить коня, это постараться надо. Человек — то пройдет, а вот животное крупное, это особый талант нужен, чтобы заставить. Либо убили его раньше, а сюда на руках тушу тащили, что ли? Дурь какая-то.

Под ногами стали появляться кости, черепа.

Тоже странно. Выходило, что лисовчики где-то раздобыли старые костяки, что ли? За два месяца не могли трупы людей и зверей превратиться в скелеты. Не успели бы. Даже если хищники местные и воронье помогало.

Бойцы мои озирались, поглядывали по сторонам, но шли.

Радим двигался впереди с двумя служилыми людьми. Затем вместе со мной Яков, покашливающий, хрипящий и Абдулла с Богданом. Пантелея я оставил отсыпаться после ночной смены.

— Шайтан. — Ворчал татарин. — Ой шатан. Место — то какое. Злое.

Да, я тоже ощущал недоброе. Ветра тут не было, казалось умерло все вокруг. Ни птиц, ни зверей. Даже вороны сюда не залетали.

Наконец-то мы продрались через бурелом и оказались в эпицентре. Но вначале в ноздри ударил невероятно сильный запах могилы. Сырость, трупная вонь, жужжание роя мух.

— На лица накинуть что-то всем. — Приказал я. — Впереди много… Много трупов.

Радим замер, мотнул головой.

— Ты чего?

— Дальше… Дальше я не смог.

Несколько шагов и мы, пройдя через подлесок, замерли на краю выжженного пространства. Это был эпиценр взрыва. Воронка. Неужто метеорит упал? В целом он рухнул, взрывной волной повредил стволы деревьев, пожег их. Морозы делают древесину хрупкой. А уже по весне, или еще зимой, когда завьюжило, как говорил местный мальчишка, погода добила исполины. Они падали, увлекали за собой остальные деревья. Вот и бурелом.

Я глянул по сторонам. Тошнота от невероятного смрада подступала к горлу. А увиденное вызывало отвращение и злость. Невероятную злость от понимания того, что здесь происходило, и кто все эти убитые люди. А их было много, очень много.

Воронка была пологой. Часть ее была затоплена болотной водой и на краю жижи и тверди формировалось сооружение, сделанное из десятков выворотов и пней. Было видно что сделано оно совсем недавно. И точно. Слева, справа, да и по пути, нам попадались следы ручного труда. Я как-то не придавал этому значения, но сейчас понял. Пни отсекали и перекатывали. Сделали из них что-то вроде трона. На нем восседало нечто. Чучело в черных одеждах с ярко выраженным, намалеванным на голове одним глазом. А еще, еще у него были ноги из костей.

Все залито старой, уже черной запекшейся кровью.

А вокруг трупы. Часть плавающие в болотной жиже. Частью лежащие на опаленной, черной, неживой земле. Не пели птицы, даже, казалось, ветер стих.

— Оно смотрит. Лихо. — Прошептал Радим. — Я… Я не смог. Я сестренку… Хотя бы вытащить… Земле…– Хлюпнул носом.

Я глянул налево, направо, назад. Мои бойцы, кто видел эту картину, замирали. По глазам видно было, что ужас пробивает их от пяток до самого темечка. Не человеком создано это место. Что-то упало с неба. Все они понимали это. Оно рухнуло, и вокруг него образовалось. Все это.

Но, в этом не была вся правда. Вывороты, чучело, рукотворные. Это не само Лихо, никакая не Баба Яга. Это кукла. Чучело. Оно не живое. Может быть в дурном угаре, когда Лисовский резал здесь людей, ему казалось, что созданное идолище говорит с ним, кто знает. Но все это, почти все, плод людского труда. Ужас, созданный не богом, ни чертом, и ни кем-то еще. Человеком, имя которому Александр Юзеф Лисовский. И его людьми.

— Так! — Подал я голос, разрывая гнетущую тишину. — Нужен хворост, сухой. Много. Масло и порох.

— Шайтан. — Процедил Абдулла, замерший подле меня. Рука его резко дернулась и он перекрестился.

— Татарин, ты же…

— Аллах простит. На твоей земле господу так поклоняются. Государь мой. А здесь… Здесь без господа никак. Здесь же… Шайтан…

Богдан молчал, сцепил зубы, лицо его малость побледнело.

— Собратья! Кто страшится, за топоры и назад к лесу. Кто покрепче! Здесь! Трупы не трогать! Рубить ветки, собирать сухой хворост. Отрядить в город людей, пусть везут бревна сухие. — Я смотрел на это все и понимал. До полудня не управимся. Скрипнул зубами. — Пленных казаков и русских сюда согнать. Пусть они носят. Пусть устилают ужас этот сухими ветвями. Маслом все польем и… И конец положим ужасу этому.

Миг, второй, и работа закипела.

Через четверть часа нам подтащили от лошадей бочки с порохом. Я самолично по одной оттащил их к пням, к Лиху. Посмотрел на него вблизи. От запаха, идущего от сотен тел убитых, что лежали вповалку окрест, мутило. Но работу надо было сделать.

Лопатой откинул несколько комьев земли. Тут же ко мне на помощь пришли Богдан и Абдулла. Радим стоял на краю этого проклятого места и смотрел во все глаза на то, что мы делаем.

— Бочонки вкопаем наполовину так, чтобы как загорится здесь все, рвануло и разнесло. Весь этот ужас.

— Как не страшно тебе? — Процедил Богдан. Руки его работали лопатой, деревянной конечно. Откуда тут железной взяться. Но земля, помимо первого слоя, прожженного и казалось превратившегося в некое подобие стекла, поддавалась легко.

— Важное дело делаем. Но этому… Не болтать. Выкопаем и уходим. Дышать этим долго не след.

Пять минут где-то ушло на установку бочонков. Фитили были приделаны, установлены, но я думал запаливать, как будет готово по краям, чтобы взрыв не разметал горящий хворост.

Мы отошли. Через час сюда стали подтягиваться под присмотром моих служилых людей пленные. Они озирались по сторонам. Понимали куда их привезли. Мои бойцы, что видели проклятое место, смотрели на пришедших с ненавистью и презрением.

Я услышал брошенную фразу — «Вас бы там оставить и сжечь, упыри чертовы».

Но принудить их всех работать оказалось проще чем я думал. Топоры им никто не давал. Мои люди валили деревья, подвозили сухие бревна из города, видимо раскатали пару стоящих пустыми, подпаленных но не сожженых, изб. А пленные таскали. Носить было далеко, тяжело, неудобно, вот и свалили грязную работу на них. Раз в пол часа кто-то из моих ходил проверять туда, к капищу, как идет работа.

А я смотрел на это все. Думал.

Подошел Яков.

— Государь. Мы здесь сами. Дел — то у тебя много. Чего время тратить.

— И то верно. Как запаливать будете… — Задумался. — Сообщите. Думаю, местные должны видеть как горит все это. Понять, что ужас для них закончился.

— Сделаю. — Проговорил мой верный сотник.

Ну а я с малым отрядом вернулся в Холм.

У дома воеводы замер, теребил шапку старик, Климент Дубля.

— Государь… — Проговорил он, сгибаясь в три погибели с поклоном.

— Надумали? Ну говори.