Утро. Псков

Иван Леонтьевич Луговской вместе с верными ему людьми и парой сотен казаков Просовецкого, подъехал к северной надвратной башне. Разговор с охраной был короткий. Служилые люди спокойно встретили казаков, пожали им руки, поулыбались, посмеялись тому, что свадьба сегодня. Свадьба вора и монахини, поплевались, перекрестились и побратались. Никто из них не хотел лить кровь. Да, смотрели друг на друга с опаской, думали, а не ударит ли какая сторона в спину, но не более чем.

И тут выбежал вниз к воротам один молодой сотник. Он что-то кричал, попытался сказать против. Тряхнул одного своего подчиненного, потом второго. Вихрастый парень из псковских, недавно назначенный и желающий выслужиться. Отец его уважаемым человеком был и его многие знали. Поэтому парня слушали.

Но не в этот раз.

Его вмиг свои же окружили, шикнули и пригрозили, что прирежут или того хуже, спустят штаны и по-отцовски дадут розгой поперек зада и спины. И его и его семью потом недобрая участь ждет. Отец хоть и уважаемый, но злость — то людская от крови может и не сдержать людей. Потому что знают все, где они живут. Все про всех все знали.

А пока еще не делают это, потому что уважают его, и не хотят. Но если надо, пусть не сомневается. Своя шкура к телу ближе. А с казаками сечу устраивать никто не желает. Не из-за чего.

Он, на удивление дрогнул, шмыгнул носом. Быстро смирился, сказал только зло.

— Ну и черт с вами. — Мотнул головой. — Хоть по роже дайте, для порядка. Как батьке в глаза смотреть.

— Добро. — Улыбнулся казак и залепил ему оплеуху.

Тот повалился, но свои же его подхватили, похлопали по плечам, проверили нормально ли все. Парень выругался, получил всеобщее одобрение. И ситуация как-то сама собой разрешилась.

Ворота открылись.

Луговской конным замер недалеко и смотрел, как молодой боярин с разбитым носом посмеивался над скабрезными шутками, высмеивающими Сидорку вора. Сам встревал и выдавал забористые фразочки. А дьяк все отчетливее понимал, весь Псков ненавидит самозванца. Злоба эта, неприятие и гнев праведный, копились давно. Но страх перед Лисовским, страх перед друг другом превозмогал. Опасались люди, если скажут то что думают, а их свои же сдадут. Казаки Просовецкого, вошедшие и не взявшиеся сразу за оружие, стали той силой, которая лишила псковичей страха. Они прозрели, смотрели друг на друга и смеялись. Высмеивали того, кого ненавидели.

Все они знали этого человека, видели его, и с каждым днем этот позор съедал их души. Насмешка, царем называли нечистого на руку скомороха, пьяницу и распутника, гуляку и бродягу. Дожили.

— Долго ждать? — Спросил казацкий есаул. Хмурый мужик, бородатый и выглядевший весьма дико.

— Должен вот-вот.

Казак пожал плечами. И тут от кремля через перезвон колоколов прорвалось гудение одного, второго, десятка боевых горнов.

— О, собратья подошли. Началось. — Погладил он бороду.

Пушки не палили, это была радостная весть. Глядишь и все пройдет без сучка без задоринки и всех этих, сплотившихся вокруг Сидорки вора и Рес-публиции людей, ждет справедливое наказание.

Через пару минут на дороге за крепостными стенами появились всадники. Сотня, вторая, третья. Вел их Иван Федорович Хованский. Луговской так же списывался с ним и нашел общий язык. Уж больно тот ненавидел шведов, рядом с которыми ему приходилось находиться. Нарва на одной стороне, наш Ивангород на другой, река между. Постоянное противостояние с иноземцами на протяжении последних двух лет заложили в его душу лютую ненависть к ним. Он был противником приглашения Делагарди на русскую землю, от этого и переметнулся к тушинцам.

Сейчас же ситуация изменилась.

Луговской нервничал, потому что точно не знал, шведы ли дали денег Плещееву на всю эту их Рес-публицию. Но иных вариантов он не видел, и в переписке с воеводой Ивангорода все отчетливее обозначал свою позицию. И тот наконец-то поддался. И пришел, как и Просовецкий.

Самое главное, что пугало сейчас мятежного дьяка,не будет ли резни? Пройдет ли все гладко, и не захотят ли люди Просовецкого банально устроить грабеж, разбой и беспредел. Именно поэтому он и договаривался с Хованским. Хорошо бы иметь еще хоть кого-то, какую-то силу в противовес казакам. Это малость успокоит их пыл.

Просовецкий понимал это и принял. Как атаману ему нужны были деньги, ценности и то, что ему предлагал Луговской, того устраивало. Лисовский мертв, Тушинского лагеря давно нет. Можно уходить обратно на Дон. А чтобы это сделать, нужно запастись капиталом. И как-то откупиться по дороге через всю Русь.

Прошло совсем немного времени. Отряды конницы из дворян севера Руси, Ивангорода и его окрестностей, которые можно было снять без особого ущерба обороноспособности границ, подошли к воротам.

— Ну здравствуй, Иван Леонтьевич. — Проговорил усталый седой служилый человек, возглавлявший колонну. Рядом с ним ехали знаменосец, барабанщик, трубач и несколько десятков облаченных в брони бойцов. Сам предводитель был хоть и в летах, но выглядел человеком боевитым и несгибаемым. Латы, на менер шляхетских, прикрывали его корпус, руки и ноги. Изготовились они явно к худшему и шли в полной боевой готовности. Пристально посмотрел на казаков. — Здравия вам, братцы казаки! Далеко же вас занесло.

— Далече! — С усмешкой выкрикнул есаул. — Здравствуй боярин. Ждем тебя. На свадебку.

Тот прищурился, вздохнул, потом скривился и сплюнул.

— Додумались. Монахиню за вора замуж выдать. Негоже.

— Вот и я думаю. — Поклонился Луговской. — Здравствуй, Иван Федорович.

— В соборе, в кремле.

— Кровь лить не придется. — Насторожился он при словах о кремле. — Кремль — то мы не возьмем наскоком.

— Атаман уже там, на свадьбу первый зашел, нас ждет. — Рассмеляся заросший и дикий есаул.

— Идем. — Ответил в тон ему полковник. — Погуляем на свадебке.

— Добре! Погуляем! Айда! — Это уже предводитель казаков говорил своим.

Полсотни они оставили у башни, потом еще полсотни недалеко от нее в кварталах в дозоре как бы. Двигались к кремлю. Люд псковский просыпался, смотрел по сторонам, глазел на оружных людей, казаков и дворян, крестился. По привычке горожане начинали готовиться к худшему, собирать монатки. Вроде бы не жгли, не били и не палили, но кто знает чем это все для города станется. Ну а служилое сословие Пскова, которого было не так уж и мало, сговаривалось, собиралось. Некоторые были в курсе. Кое кого из сената Луговской смог перетащить на свою сторону, пояснив, что ничего хорошего из всей этой Рес-публиции не выйдет. Показал расчеты и сказал, что как только заемные деньги кончатся, сразу придется отдавать. Чем? Жизнями псковичей, чем же еще. А под ляхом или шведом город ходить не хотел. Лучше уж договориться как-то с этим Игорем Васильевичем.

А сейчас, понимая что Лисовский повержен, вариант договора с государем московским, признанным войском и Москвой, становился еще более перспективным.

* * *

Ксения замерла, внутри у нее что-то дрогнуло.

Страх, ужас, паника, все это куда-то исчезло. Появилась некая решимость, к которой она шла все это время. Может быть ночные молитвы, может быть все то, через что она прошла по пути от всеми любимой девочки до той, кем она стала сейчас. Отвращение к себе самой прошло. Она… только она могла искупить все грехи своего отца. И она искупала их. Всеми теми горестями, что выпали на ее душу, всеми теми ужасами и злостью по отношению к ней. Монастырь. Она так надеялась, что на этом все закончилось.

Но нет.

За страшный грех отца. Грех корысти, жадности, алчности, гневливости, зависти, чревоугодия и уныния. Была ли там похоть? Она не ведала этого, не знала. Но все остальное. Как она считала и решила для себя.

Было!

Отец так жаждал трона, так шел к нему по головам людей, что погряз во грехе. И господь послал плохому, не христолюбивому, не желающему смирить свое серцде царю, три года без лета в его царстве. А потом разбойника Деметриуса, восставшего из могилы.

И она, Ксения, должна была искупить все до капли. Замолить и ответить. Увидеть весь ад на земле.

Но.

Сейас ее искупление заканчивалось. Вот здесь и сейчас страх уходил и приходила какая-то невиданная доселе решимость. Свадьбы не будет. Пусть бьют, принуждают, творят что угодно, но она не согласится. Она бы убила себя, но это огромный грех. Пусть лучше убьют ее.

Она смотрела на несущихся всадников. Все повторялось уже в который раз. Тогда вот так они влетели и изрубили всех. Мать, брата. Всех.

Вокруг все кричали, разбегались, паниковали. Ее толкнули, потянули за руку, но она вырвалась, замерла. Хорошо что этот ее похититель Куракин далеко. Он мог бы волочь ее, принудить силой идти, оглушить и тащить на плече. Но сейчас вокруг творилась паника. И она, собрав все силы в кулак, двинулась вперед. Навстречу тем, от кого все бежали.

Она начала срывать с себя свадебные наряды.

Первым на деревянный настил площади полетел венец. Она сдернула, сорвала его, швырнула с силой. Следом начала рвать пуговицы, удерживающие плащ. Срам какой. Но ей было плевать. Она испытала так много, столько всего, что уже не могла терпеть. Ее переполняли эмоции и она была полна решимости.

Свадьбы не будет!

Плащ полетел на землю. Пуговицы верхнего платья тоже начали поддаваться. Казаки пролетели мимо, двое окружили ее, с улыбкой смотрели. Но в них она видела так же удивление. В ноздри ударил острый конский запах. Лошади были разгорячены скачкой.

Платье поддавалось, еще немного и она останется только в нижней рубашке. И плевать! Она уйдет! Пусть ее сердце пронзят. Пусть! Пусть делают что хотят, но она не станет женой. Она послушница, еще не монахиня, но она не может, не должна.

— Свадьбы не будет! — Выкрикнула Ксения. — Лучше смерть!

— Совсем девка сдурела. — Проговорил один казак.

— Это же… Это Ксения, невеста.

— Господь милостивый, монахиню под венец.

Казаки переглядывались, а она замерла внизу, у ног их лошадей. Сорвала платье, оставшись в одной белой нижней, богатой рубахе.

— Нет! Свадьбы не будет! — Вновь выкрикнула громко.

Один из казаков крестился, второй кинул ей свой походный плащ. Спешился.

— Прикройся. — Мотнул он головой. — Прикройся. И пойдем со мной.

— Не пойду! Лучше убей! Я послушница! Я под венец не… Не пойду! — Голос ее срывался, но выкрикивала она громко и четко.

Там где-то за ее спиной зазвенела сталь. Кто-то кричал.

— Да брось ты ее. Там вон наши…

— Просовецкому ее надо. — Ответил стоящий рядом казак. — Он нас наградит.

— Я в храм не пойду! Лучше убейте.

— Господь, как ее с площади — то увести, а то мало ли…

Грохнул пистолетный выстрел.

* * *

— Вздернуть этого убого! — Выкрикнул Просовецкий, но потом резко добавил. — За ногу вздернуть. Не за шею.

Первую мысль покончить с вором поборола более здравая, устроить суд. Расспросить, кто и что внушил этому никчемному человеку. Не сам же он своим умом дошел до того, чтобы назваться царем. Это все кому-то было нужно, а раз так, то будет повод обвинить тех, кто весь этот обман затеял.

Казаки быстро добрались до башни, стоявшей крепко, и гордо возвышающейся над кремлем. Она была не только оборонительным сооружением, но и покоями, складом, как и многие башни в то время. Здесь размещался отряд гарнизона. Но ввиду последних событий, его выдворили, заменили людьми Плещеева и самозванцем.

Просовецкий видел, что несчастного, голого, мокрого и отплевывающегося Деметриуса тормошили поначалу какие-то служилые люди. Потом они, увидев подступающие казацкие сотни, мигом бросили его, шмыгнули внутрь.

Теперь Сидорка был полностью в их руках. Несколько казаков нависли над ним, тормошили, пинали, но так, больше в назидание, а не со злобой. Все же калек и убогих на Руси испокон веков жалели и даже порой почитали. А тут налицо именно такой человек, выведенный в цари чьей-то злой волей.

Чьей? Нужно было разобраться.

Основные массы казаков окружили башню, подступились к ней. Штурмовой отряд, вооружившись топорами, рубил окованную железом дверь. С той стороны слышались вопли. Внутри верные Плещееву и кому там еще люди, пытались организовать оборону.

Сам владыка всех псковских земель и претор Рес-публиции высунулся в бойницу, заорал громко:

— Сдурел! Упырь чертов! Берега попутал!

Был ли это вопрос или указание на факт, в интонации понятно особо не было.

— Сдавайся, боярин! — Крикнул ему Просовецкий. — Лучше будет. Мои пока не злые, поговорим, да разойдемся.

Конечно он кривил душой, если бы сейчас двери внизу в башню открылись, может быть и обошлось без крови, но разговор все равно был бы в рамках — победитель и пленник, никак иначе.

— Сдурел! За мной весь Псков! Вся Рес-публиция!

— Где? — Просовецкий насмехался над собеседником. Но внимательно поглядывал по сторонам. Не хотелось бы получить пулю или стрелу. Рядом с ним гарцевали несколько казаков, прикрывающих атамана и занимающихся ровно тем же. В руках у них были у кого луки со стрелами, у кого аркебузы. Конечно палить сверху вниз сподручнее, но все же если приметить стрелка, можно быстрее отреагировать.

— Лисовский тебя на ремни порежет! Падаль! Ты уже мертвец! Слышишь! Мертвец!

— Дурак! Лисовский мертв!

Повисла тишина, после короткой паузы сверху донеслось

— Брешешь.

Казалось, кто-то пытается целиться из бойницы. Тут же грохнуло три аркебузы и несколько стрел полетело туда, откуда появилась угроза. Вновь повисла пауза в разговоре, разрываемая ворчанием Сидорки, которого тащили на площадь, звоном колоколов, гудением труб и бабскими криками, доносившимися от Троицкого собора.

— Атаман, батька, может рванем?

Два казака готовили небольшой бочонок с порохом. От такого заряда дверь снесло бы вмиг. Но тратить его на такую мелочь как-то не с руки было. Судя по происходящему, опытный воин и полководец, прошедший немало стычек, Просовецкий видел, у защитников нет воли к бою. Помощь им скоро не придет. Да и придет ли она вообще.

— Сдаемся! — Раздался другой голос из бойницы. — Живота просим! На милость твою, атаман. Сдаемся!

Это был князь Жирово-Засекин. Вот оно все и кончилось. Как и говорил тот дьячок, вся Рес-публиция держится на страхе перед Лисовским и на вере в то, что у нее есть деньги на наемников. Ну и немного на авторитете верхушки. Как только все это пошатнется, она сразу же развалится. Даже если Лисовский был бы жив, его силы далеко, пока придут, пока осадят. И что?

Просовецкий перекрестился. Игорь этот, кем бы он ни был, убрал основную проблему, гетман Лисовский мертв. И теперь все меняется. Для казаков это было, пожалуй, лучшим решением.

— Так! Дверь отворить! Выходить по одному. Оружие в ножны! И без дураков!

— Да! Все сделаем! С Плещеевым что? Как с ним быть?

— Живой? — Атаман надеялся, что все же жадный до власти псковский наместник и князь не прикончил своего напарника, воеводу над всей псковской землей.

— Живой. Глушанул я его малость. Оклемается.

— Не бей его. Говорить хочу с ним.

— И я! — Выкрикнул Жирово-Засекин. — Давно хочу про деньги вызнать. Откель?

О как. А может врет.

— Выходите!

Просовецкий отдал приказ, чтобы всех кто выйдет, аккуратно оттеснить, а как только явится сам князь, всех быстро разоружить, связать, и потом в допросную избу. Простым люядм зла не чинить особого, дать понять, что мол врагами их не считают, считают обманутыми. Но если упираться будут, то по всей строгости.

— Выходят! — Выкрикнул кто-то из казаков.

Дверь открылась и появился первый боец. Руки подняты, лицо перекошено страхом. За ним шел еще один и еще.

Переворот, судя по всему, случился. Но вот у собора что-то еще происходило. Оттуда к Половецкому летел вестовой.

* * *

Все утекало сквозь пальцы. Вся жизнь, все что от нее осталось.

Голос в голове смеялся, издевался. Орал «предатель!», «так тебе и надо!». Он отрекался от своего потомка, бесновался как только мог.

— К собору! Все ко мне! — Пытаясь подавить дикие вопли в голове, выкрикивал Куракин. Он уже разрядил пистолет, отобранный у одного растерявшегося служилого человека, поразил летевшего на него казака. Выхватил богатую саблю и кинжал, оскалился.

Живым он не дастся. И Годунову с собой заберет.

Рванулся к ней в надежде, что сможет дотянуться и зарубить. Она не должна была достаться никому. Только ему! Это его товар! Его выкуп! За него ему обещали… Обещали!

— Предатель! — Орал в голове чей-то обезумевший голос.

— Уйди! Сгинь! — Выкрикивал в ответ Куракин, прорываясь вперед.

Боярыни и прочие женщины пытались разбежаться, но казаки сгоняли их к собору, теснили. Куракин проклинал себя за то, что отошел от Ксении. Пошел в самое неподходящее время говорить с батюшкой. Выяснить где жених, где Деметриус. Но именно в этот момент и случилось все это.

Проклятые псковичи, они наняли, подговорили казаков.

— Дурак! — Орал в голове голос. — Ой Дурак!

И Куракин впал в полнейшее безумие. Ярость наконец-то выплеснулась и он рассмеялся, оскалился и рубанул. Наотмашь жестко и решительно, перерубил от плеча до пояса удирающую сваху. Та даже не заорала, просто рухнула к его ногам. Он шагнул вперед, еще и еще. Снова путь к Ксении преградила какая-то удирающая женщина. Укол и она осела.

— Сдурел! Охолонись! Господине! — Кричали голоса вокруг. Больше крика, больше паники, а он все шел и шел, рассекая перед собой воздух саблей, пытаясь достать всех тех, кого только мог.

Что-то ударило в грудь. Слева, выше сердца. Двигаться стало ощутимо тяжелее. Тело перестало слушаться. Словно лет двадцать он прибавил.

Справа появился кто-то из его людей.

Удар сабли.

— Господине! Господине!

Еще удар!

Никому! Ее! Не! Отдам!

Сабля со звоном встретила сопротивление. Он резанул туда, в этом безумии, кинжалом. Но враг отступил. Усмехающийся черт танцевал с саблей подле него.

— Господине! — Кривился его рот. — Не надо! Бросьте! Сдаемся! Мы сдаемся!

— Сдаемся! Пощады! — Слышали его уши, но от этого тело только еще больше ярилось. Разум вырывался наружу. Вокруг все было в огне. Было невероятно жарко. Он в аду и черти снуют вокруг?

— На! — Он рубанул одного из них, но тот отбился. Еще один появился слева.

Куракин прорывался, он видел впереди Ксению, окруженную целым скопом врагов, рогатых, краснолицых с копытами, высоких и злых, смеющихся над ним.

Что-то пронзило его ногу. Силы покидали. Дорогой кафтан хлюпал. Дышать было все тяжелее и тяжелее.

— Убью! — Заорал он.

Но тут ощутил за спиной… Холод, смертельный холод промчался молнией между лопатками. Он повернулся и увидел деда. Старик смотрел на него с презрением. Смотрел как тогда, в детстве. Глядел, как на не справившегося, не сдержавшего слово, не оправдавшего ожиданий.

— Я же все! Я сделала все, как ты хотел! — Заорал Куракин в отчаянном бессилии.

— Отрекаюсь. — Процедил он.

А потом наступила тьма