Утро. Псков

Колокола гремели. Звон их перекатами гулял от одного храма к другому.

Куракин, заснувший кое как после странного разговора с этим преконом, дьяком, дернулся, очнулся. Проспал! Зараза! Злость налетела словно яростный удар, сдавила сердце. Если бьют колокола, то это значит что невесту уже ждут.

И точно. Спросонья он не услышал голоса, но у Съезжей избы уже собралось много народу. Слышались выкрики женщин, требовавших пустить их к невесте. Но люди Куракина, знавшие приказ, никого без спросу не пускать, стояли. При нем остались самые верные, и эти уж точно не отступят. Не сегодня.

Один из них засунулся в покои бывшего московсокго боярина.

— Господине, там…

— Слышу. Скажи скоро! — Зло выкрикнул Иван Семёнович.

Кой черт его не разбудили с рассветом? Что за проволочки и почему все так? В такой важный день, а он чувствует себя потерянным и разбитым. Словно мороз по коже и кажется, будто из темноты в углах помещения смотрит кто-то. Недобро смотрит и выжидает. Чего?

Куракин перекрестился, не полегчало.

Поднялся, как есть в исподнем, широкими шагами двинулся к отгороженной тканевой занавеской каморке с царевной и служанкой.

— Готова?

— С рассветом, господине. Тебя дожидаемся. — Слышен был ответ.

Ну хоть кто-то здесь знает толк в делах. Хоть на кого-то можно положиться.

Он отбросил ткань, уставился на служанку, перевел взгляд на Ксению. В полумраке, света из окон было совсем мало, было видно, что девушка облачена в богатые платья, которые он умудрился выкрасть для нее из Москвы. Нельзя же под венец идти в том, в чем она ходила в монастыре. Бывший боярин думал об этом и подготовился.

— Добро.

— Господин. Иван Семёнович. — Подала голос Годунова. Она говорила редко, и в каждом слове ее чувствовался страх. — Господом богом прошу, не допусти греха. Лучше убей.

Он вскинулся, уставился на нее.

— Ты чего несешь, дура?

— Я бы руки на себя. — Проговорила она тихо. — Только один грех другим не перекрыть. Какая я невеста? Сколько горя — то. Сколько лжи.

— Молчи. Дура. — Процедил он зло, и опять ощутил как похоть начинает заполнять его.

Царевна здесь в таком наряде, и кому ее отдавать? Сидорке, вору? Почему не ему? Не боярину? Ведь он.

Зло стукнув кулаком по стене и скрепив сердце, отбросив срамное желание, он развернулся к ним спиной. Произнес.

— Сейчас гости войдут. Поезд собирается. Вот-вот, и пойдем.

Совсем скоро внутри стало людно. Невесту благословляли, ее окружили псевдо-родственницы, свахи, которым было заплачено, и боярыни знатных псковских родов. Раздались слова молитв. Кто-то принес иконы.

Хорошо, ведь из-за задержки им не придется ходить кругами, хотя все же подальше, чем Деметриусу.

Куракин раздал последние указания. Успел поругаться с несколькими свахами, зло зыркнуть на пару боярынь, уж больно деловито ведущих себя, словно у себя дома и со своей дочкой. Хотя в чем-то, конечно, они были правы. Псков их дом, а он здесь лишний. Только вот Годунова не их. Он ее привез! Это его трофей!

Вдох-выдох. Бывший боярин с трудом успокоился.

Процессия наконец-то двинулась. В Троицкий собор, то чертово погорелое место. От чего Куракин ярился все сильнее и сильнее. Ему этот день не нравился с самого начала. Не задался он.

Женский поезд охраняли люди Ивана Семёновича, сам он, облачившись в самое лучшее платье — дорогой расшитый золотом кафтан, подпоясанный парчовым кушаком и ремнем-перевязью с богатой саблей и кинжалом, шел рядом с невестой как отец, ведущий ее под венец. Песцовая шапка пришлась кстати, утро выдалось ветренным и прохладным. И где-то под толстым теплым кафтаном, под нижней рубахой, по спине его все равно пробегал то вверх, то вниз, холодок.

Что-то было не так. Если не все!

Куракин гнал от себя эти странные мысли. Даже не столько мысли, а ощущения. Спиной чувствовал, что следят за ним, смотрят с укором. Дышалось тяжело, поступь была не ровная. Но он старался держаться, скрипел зубами, ярился сам на себя, зыркал по сторонам.

Поезд шел из Довмонтова города через ворота к его северной стене. Через главный проход из одной части кремля в другую.

Их встретил мрак захаба, узкого, изогнутого каменного коридора за стеной, служащего отличным защитным сооружением. Он давил, сводил с ума. Ксения дышала тяжело, нервно. Ей было страшно, невероятно страшно. А Куракин опять ощутил взгляды из мрака.

Чувствует ли она их? Видит ли? Или это только ему мерещится?

Сцепил зубы, положил руку на рукоять дорогой сабли и шел вперед. Креститься при людях ему казалось глупой затеей. Это показало бы страх темноты, его слабость. Перед кем? Перед бабьем! Женами бояр. А значит сплетен — то потом будет больше, чем дел. Эти женушки сейчас смотрели за каждым его шагом, за каждым действием. Потом все это потечет в уши их муженьков и разольется единой молвой уже завтра. Кто, что и как сделал на свадьбе царя и царицы.

Он знал это, скрипя зубами шел вперед, вел невесту рядом.

Она подчинялась, склонив голову и не поднимая взгляда. Двигалась сбоку, поддерживаемая служанкой и окруженная свахами, как и должно быть по традиции.

— Что творишь?..– Донеслось до ушей Ивана Семёновича. — Что творишь ты?..

Он дернулся, зыркнул по сторонам, но это был только ветер, гуляющий и свистящий в узком коридоре. Никто не мог ему сказать этих слов. Ведь голос принадлежал человеку, умершему давно, очень давно. Его предку.

Наконец-то они вышли к Троицким воротам. Из тьмы к свету. Только вот небо было серым, солнце хоть и поднялось над горизонтом, но пряталось сегодня за тучами. Да и ветер, сильный ветер поднимался, трепетал платья, бил в лица.

Они сократили путь. Решили не заходить в иные соборы на богомолье, поскольку собирались дольше положенного. Двинулись сразу к Вечевой площади перед Троицким собором. Здесь их поезд должен был влиться в поезд жениха.

Но! Его не было!

Злость накатила на Куракина. Что происходит? Где все эти люди? Где Плещеев и этот князь Засекин. Где большая часть сената? Где все? Несколько служек и батюшка стояли у входа в храм, поджидали их, и тоже немного недоумевали.

Куракин резко махнул рукой, останавливая поезд. Злой походкой двинулся вперед.

* * *

Колокола гремели. Звон их перекатами гулял от одного храма к другому.

— Вставай, кусок дерьма! — Орал в дикой ярости Плещеев. Он ловил себя на мысли, что еще немного, и попросту размозжит этому ублюдку, идиоту, пропойце голову, и тогда что? Тогда всему конец.

Красный от ярости, он повернулся к трясущемуся в углу охраннику.

— Как допустили? — Служилого — то он мог избить, только вот за что? За то что их надежда Деметриус, никакой к черту не царь, а вор, и человек в целом, дерьмо.

— Го… Го… — Охранник, дернулся, вдохнул, собрался. — Претор. Федор Михайлович. Я недавно заступил. Он спал. Сопел.

— Кто сторожил до тебя? Сюда его! Как этот… Как к нему попало. Повара сюда!

Колокола гремели и Плещеев начал ощущать, что голова его начинает гудеть в такт их ударам.

— Ну что, Федор Михайлович? Что там? — По лестнице поднимался запыхавшийся князь Жирово-Засекин.

— Упился. Воняет, как падаль. Благо живой.

— Вот… Сука… — Тяжело выдохнул князь. — Как же так?

— Да вот, пытаюсь понять.

Повисла тишина. Где-то в недрах Власьевской башни слышались крики. Искали, будили повара и тех дозорных, что стояли здесь ночью. Деметриуса из поместья, из палат занятых Плещеевым, перевезли сюда два дня назад. Это было самое охраняемое место во Пскове, самое недоступное для тайных убийц и татей. А еще, оно было очень близко с собором. Далеко идти не надо. Сенат соберется, сформирует поезд жениха, и здесь встретит идущий от Довмонтова городища поезд невесты.

Казалось бы все просто!

Но каким-то образом Деметриус умудрился залить глаза этой ночью. Ему было запрещено в эти два дня делать это. Все же император должен соответстовать своей роли. Не было здесь никаких служанок, которых он лапал и пытался соблазнять, охаживать с переменным успехом. Не было тех, кто в слабости к его ложному титулу мог бы уступить и передать браги, зеленого вина, кваса, меда. Да чего угодно. Повар, человек верный и надежный, кормил его и сам проверял все продукты, чтобы не помер Деметриус от яда. Мало ли что.

И тут такое, упился. Как?

Да как, крынка имеющая характерный резкий запах, и миска с квашенной капустой и солеными огурцами на закуску.

— Претор! — Вернулся один из охранников. Бледный как мел. — Вечерней смены нет.

— Как? — Плещеев пришел в ярость, но очень быстро остыл.

Заговор, происки проклятых новгородцев. Опоили! Сволочи! Подкупили! Их длинные руки до сих пор мешают славному делу Рес-публиции.

— Тащите его во двор, разденьте и обливайте из колодца. Делайте что угодно, главное, чтобы пришел в себя. Невеста скоро будет, а жених у нас… — Он сдержался, чтобы не выдать еще каких-то злобных слов в адрес этого никчемного куска дерьма, которого они назначили на роль царя Димитрия. Императора.

Он смотрел, как пытающегося ворчать, отбиваться и ругаться Сидорку подняли под руки, стащили все, совершенно все, даже портки, и потащили двое служилых людей, охранников, во двор. Эти сделают дело. Сделают его хорошо и со всем тщанием. Ведь ненависть к самозванцу горела в их сердцах. Многие понимали, что этот человек вовсе никакой не Деметриус. Многоие из самого ближнего окружения были в Тушино, пришли с князем и самим Плещеевым. Они видели там другого человека. И им не нравилось то, что здесь творится.

Самому претору тоже не нравилось, но с Москвой нужно было что-то делать. И те, кто платил деньги на войну с Москвой, требовали чтобы у Рес-публиции имелся московский царь.

— Может найдем другого? — Прогудел отдышавшись Жирово-Засекин.

— Сдурел? — Уставился на него Плещеев. — Это как?

— Да весь Псков знает, это этот черт никакой не Дмитрий, а Сидорка. — Ответил зло князь.

Повисла тишина. В словах сотоварища по Тушинской партии было некое зерно истины.

— И что предлагаешь?

— Женись! — Усмехнулся Жировой-Засекин. — Женись на Годуновой и чем ты не царь.

— Чего?

— Скажем, что Деметриуса отравили новгородцы и он помер. А нам плевать на Москву! Мы Рес-публиция.

— Нет. Ты не понимаешь. — Начал было Плещеев.

— Что, казну не пополнят твои благодетели? — Уставился на него князь. — Знаю я, что деньги — то не твои, не псковские. Считать умею.

Они замерли друг против друга.

— Ну что, скажешь откуда все это золото, или мне сказать самому? — Усмехнулся князь.

— Какая разница. Диметриус должен жениться. Сегодня! — Зло выкрикнул Плещеев. — Сегодня! Если нет, то нас бежавшие к новгородцам скинут за зиму. Ты же знаешь. В городе уже голоса поднимают их люди. То, что с этим идиотом произошло, это их происки.

— Да, да.

Вновь повисла тишина, которую нарушил крик снизу.

— Что там еще?

По лестнице вверх поднимался, летел один из дозорных.

— Казаки! Казаки в городе! В кремле!

* * *

Андрей Захарович Просовецкий с отрядом казаков въехал в ворота кремля. Охрана здесь была, но люди знали его, понимали кто он и лишних вопросов не задавали. Стоящим здесь было в целом плевать, что происходит во Пскове, главное, чтобы им было хорошо.

Свадьба?

О, они посмеивались, хотя старались говорить об этом только с близкими друзьями. Опасались, что кто-то донесет боярам. А ведь за слишком длинные языки и речи могли эти самые языки и подрезать. А явление казаков. А что тут такого? Просовецкий один из этих самых, как их там… Вот-вот, каких-то там… воевода короче, полковник. Отчего его не пускать, коли бояре — то на свадьбу собираются. Приказа не было.

А ворота кремля были открыты с рассвета. Все знали, что будет праздник и скоро сюда начнет стекаться весь псковский люд. Ворота города, дело другое. А вот кремль, а отчего достопочтенным и не очень горожанам не порадоваться на празднике. Так нищие, убогие и сирые, самые первые гуляки на любом веселье. А тут. Тут… Среди них, самых низших и бедных, воров, жуликов, скоморохов и бродяг ходили слухи, что их человека царем делают, и теперь любой лиходей может царством управлять.

Некоторые даже спорили и подшучивали, что не только лиходей, но и баба кашеварка. Им-то за такое вряд ли что-то будет. Не то, что служилым людям.

Но даже про них слов никаких сказано не было. А раз не приказано, то и зачем работать?

Просовецкий с братами своими, самыми ближними и доверенными, прошел мимо охраны конными. Те поклонились ему, улыбнулись. Кто-то даже выкрикнул:

— Слава гетману, слава атаману нашему.

Все как и говорил хитрый дьяк.

Просовецкий смотрел по сторонам и все отчетливее понимал — вот оно правление. Хватай и правь. Только зачем? Чуть расслабишься, потеряешь уважение, и другой более хитрый, под тебя копнет и свалит.

Нет, Просовецкому хотелось иного. Лихая молодость уходила. Стремление забраться повыше сдерживалось тем, что он понимал, казаку боярином не стать, если только… Если только за царя кровь не пролить. Да и боярство. Дело конечно хорошее, но вся суть его в чем? Земля. Из земли все идет.

Псков не его земля. А вот Поле. В Поле за Воронежем, на Дону, на Медведице, Осколе, Битюге и десятке речушек вне сферы влияния московского царства, он хотел бы земли. Столько, сколько в стременах встал и смотри во все стороны. И чтобы тысяча его вся рядом, и по первому зову в седла. И чтобы врагов бить, имея собратьев рядом. А еще жену бы добрую, детишек.

Тридцать лет не мало. Достаточно, чтобы понять как жизнь строится. Но не так уж много, чтобы костями смерть ощущать. Хотя с ней он не раз глаза в глаза смотрел.

— Батька. — Проговорил один из его сотоварищей казаков. — Чего делаем — то?

Но Просовецкий был несколько удивлен и даже обрадован. Все, что сказал дьяк, было. Все как он, хитрец, задумал. Эх, такого врага иметь — дело опасное. А сотоварища, как бы во враги не перерос. Поэтому, как развернется тут все, как решится, так пусть он здесь остается, а сам Просовецкий лучше обратно, на Дон и Воронеж с добром и златом.

— Башню видишь? — Усмехнулся он злобно. — Идем туда. Всех кто противиться будет, бьем. Бояр не до смерти. Там эти наши. Плещеев и Засекин. Их в колодки. Но живыми. Вопросы к ним имеются.

— Добре. — Криво улыбнулся собрат. Ненависть к властьимущим, тем кто считал себя выше христолюбивых, живущих на Поле казаков, горела у каждого казака в сердце. Отчего? Да потому что многие из них были обедневшими, ограбленными этими магнатами, людьми. Многие были вынуждены уйти в Поле, вытеснены были с земли. У кого-то отца обобрали, а кого-то самого, еще в юности. Не всех конечно, но многих. Поэтому казаки бояр за своих считали только когда с лютым врагом приходилось биться — татарами, ляхами. Или когда казакам платили.

А сейчас, тот кто платил, повторно заплатить не мог. Да и деньги. Хитрый дьяк сказал, что деньги не Пскова, и надо бы вызнать чьи.

Просовецкий, обдумывая все эти чудные мысли, неспешно понукал коня. Сотня, затем вторая в полном вооружении втянулась в кремль. Третья и четвертая сейчас занимались северными воротами города, к которым от Ивангорода подходил отряд полковника Хованского. Еще одного заговорщика, которого смог убедить хитрый дьяк.

А остальные по сотне рассеялись по городу и были готовы в случае начала какого сопротивления, жечь, бить и очищать дорогу для отступления казацкой тысячи.

— Бьем бояр. — Зло процедил Просовецкий. — За все, что в душах накопилось, братья. Бьем всех, кто на колени не падет и прощения не попросит. Милости. Бьем зло, но с богом в сердце.

— А что бабы?

Со своими казаками он еще вчера перед скорым маршем обсудил вопросы того как они будут действовать. Женщин насильничать было нельзя. Это бы разгневало псковичей. А задача была иная, стать освободителями и получить деньги за такую службу. На крайний случай дать выкупить своих жен богатым мужьям. Ну и конечно, Ксению Годунову забрать, чтобы торговаться с Игорем Васильевичем уже предметно.

Просовецкий ухмыльнулся

— В собор сожженный согнать, пущай помолятся.

— Добре!

— Вперед!

Загудели боевые рога и казацкие сотни двинулись вперед, разъезжаясь сотнями, кто к собору и сгрудившемуся там женскому царскому поезду невесты. А жениха — то не видать, его из башни выковыривать придется.

* * *

Куракин, замерший рядом с батюшкой, который должен был проводить обряд венчания, в ужасе повернулся. Он слышал дробные удары копыт. Земля гудела, запели боевые рога.

— Падаль! — Взревел он, видя как на площадь перед храмом врываются казаки.

И тут начался настоящий ад! Бабы, свахи, боярыни, служанки,весь поезд взвыл, заревел в ужасе. Они все рванулись в разные стороны, сбивая с ног охрану, людей бывшего боярина.

— Ко мне! Ксению ко мне! — Взревел Куракин. Глаза его уставились на несущихся на них конных казаков. Рука легла на рукоять сабли. Злобно прошипел, не узнав своего голоса. — Опять! Сука! Опять!