Я вскинул бровь.

— Точно, вы проверяли? Далеко за реку ходили?

— Государь мой. Собратья, что там остались, как раз отправились проверять, а меня послали с вестью. Лагерь снят.

— Местных видели, в контакт вступили?

— Со служилыми нет. Не вышло. Они из крепости пару малых отрядов выслали. Разьезды. Но мы решили не лезть, мало ли чего. Могут нас за этих, за псковичей принять. Кто ж его разберет — то. Мы скрытно. Но пару местных встретили. Они там в лесу прятались. Как раз от людей Просовецкого укрывались.

— И чего?

— Да говорят, жить как-то надо. Далеко не ушли. Думали, что из Новгорода помощь придет и побьют казаков.

— Казаков значит?

— Ну да, государь мой. — Он поклонился. — С Просовецким казаки же. В основном. А казаки шляхту не больно жалуют. Что Донцы, что Запорожцы.

— Значит ушли? — Я задумался. Начал складывать одно с другим.

— Да, ушли, государь мой. Лагерь брошен. Шатров нет. Строения остались.

Свадьба, припомнил я весть, которую нам принес гонец из Рес-публиции. Свадьба Деметриуса и Годуновой. Войско туда отправилось праздновать? Какой-то пир во время чумы. У них война. Да, может быть про разгром Лисовского они не знают, хотя вести именно до Просовецкого уже могли дотянуться. До Пскова не факт. Но тоже могли. И получается, что тысячное войско решило уйти с подготовленных позиций в Псков.

Хорошо это или нет?

С одной стороны получалось, что Порхов свободен от осады и люди там вполне могут оказать нам какую-то поддержку. Можно начать вести переговоры, подтянуть гонцов из Волота, за несколько дней наладить снабжение. Опять же подтянуть часть войска от Великих Лук, или вообще все. Снять там осаду, перекинуть войска сюда за пару недель, и от реки, от Порхова, ударить по Пскову. А если удастся еще адекватно договориться с Новгородом, то вообще песня. У них есть речной флот, его не может не быть. А это отличное подспорье для снабжения моей группировки. И конечно нет боя, нет потерь, раненых, убитых, это хорошо.

Но с иной стороны.

Я не выступаю освободителем города, удастся ли мне общаться с воеводой с позиции мягкой силы. Что мол я царь московский, но и вас выручил, значит вы мне должны. А тут получается враг сам отступил. Уже позиция послабее. Обыграть, что враг убоялся и сбежал можно, но это менее сильная позиция.

Дальше, ушедшие люди Просовецкого, это усиление гарнизона Пскова. Тысяча человек — это не малая сила. Сколько там смог собрать сам Псков, чтобы выступить на юг? И выступит ли он сейчас, когда его восточный фронт обрушился. Может они все двинут как раз в мою сторону и попытаются разбить малочисленное воинство? Нас — то всего полтысячи. Я своим маневром несколько подставил себя в этом плане. Да, мысль была бить быстро и дерзко, как произошло с Лисовским, которого я заманил на себя. Вытащил и разбил наголову. Так получилось с Холмом, откуда враг просто сбежал, рассеялся по лесам, частью затерялся, частью попался моим же разъездам или новгородцам, а частью все же ушел ко Пскову, что и принесло туда,вероятно, какие-то новости. Насколько точные только не ясно.

Так же вышло с Волотом.

А вот движение войск у Порхова настораживало. Но мы всегда могли уйти лесами. Обоза нет. Разведка постоянно вокруг нас. На пол дня я точно контралировал ситуацию, и подойти хоть какое-то крупное войско ко мне не могло внезапно. И если я не захотел бы лезть в бой, то смог бы уйти маневром, не ввязываться в переделку.

Мы начали готовиться ко сну. Я прикинул, что надо наблюдать и делать все по сложившемуся плану. Конечно в него придется вносить изменения по ходу. Тут всплыло много новых, уникальных факторов. Но в целом, так и задумывалось.

Главное успеть до холодов, до снега. И обойтись малым числом жертв.

Лег, смежил веки, и на удивление первый раз за все пребывание здесь, снились мне две девушки, Анастасия и Феодосия. Стояли они по две стороны ручья или неширокой речушки, по которой я плыл на лодке. Обе красивые, обе в свадебных нарядах. На одной только такой, более привычный мне из прошлой жизни. Настя в белом. Может еще наложилось то, что я ее медиком воспринимал, врачом. За ней маленький домик, поле, лес. Стояла, улыбалась, махала рукой. Спокойно там было и как-то по-домашнему.

А вот Феодосия предстала в многослойных богатых одеждах. Верхнее платье ее было красным, ярким, даже пожалуй алым, словно кровь. Олицетворяло знатность, богатство, плодородие, жизненную силу и радость. Рубаху видно не было, вообще каждый надетый сверху элемент одежды, обычно перекрывал то, что под ним. Сарафан из шелка, тот самый алый, шитый золотыми нитками, а поверх него плащ. Как назывался этот элемент одежды я не знал. Тоже красный, иного оттенка и тоже с золотом.

На голове венец с каменьями дорогими, богатый, достойный царицы.

Девушка стояла скромно, смотрела себе под ноги. А за спиной ее купола московских соборов, ворота, за ними улицы и люди, люди, люди. Бессчетное их число, что ждали меня, готовы были выполнять приказы. Но казалось, каждый сотый из них смотрит не с повиновением и почтением, а с хитринкой. Хочет он за спиной встать и сделать что-то для себя, а не для страны. Самому подняться, связи использовать и других потопить. Политика — штука тяжелая.

И плыл я смотря налево и направо. И казалось, что вот он выбор. Доделать дело и уйти. Исчезнуть. Разве не смог бы я? Смог. Земля наша огромна, кто бы нашел, кто бы отыскал. Жили бы, да детей приживали. Пусть Романов на трон восходит, молодой. Время — то молодых, и за Карлом будет молодой, и за Сигизмундом юный совсем. И у нас.

Но. Эгоизм это. Страшный эгоизм. Ведь если не встану я на иную сторону, то как повернется все? Как страна моя к Царству Небесному пойдет? И как брошу я тех, кто поверил в меня, кто доверился и кто сам без моей просьбы, а наоборот наперекор ей, царем меня нарек?

Как отвернусь от страны, на благо которой первую жизнь прожил?

Вторую за нее тоже отдать должно.

Вздохнул тяжело, посмотрел в глаза Анастасии. Та только кивнула, улыбнулась грустно. Как и тогда, когда пришла она ко мне, все понимала она. Не мог я быть с ней. Ударил веслом по водам и повел лодчонку к берегу с куполами златоглавыми. Запели трубы, забили барабаны…

Я дернулся и проснулся. Уже было утро и походный горн поднимал мою малую рать в путь. Нас ждал Порхов.

Раннее утро. Псков. Допросная изба.

На улице только-только забрезжил рассвет. Совсем недолго осталось до того, как колокола всех церквей, всех соборов города, ударят, предвещая о великом событии. Свадьбе Деметриуса и Ксении. Было холодно, пар конечно изо рта не валил, но ощущалось что вот-вот и придут такие ночи.

Иван Леонтьевич Луговской сидел и ждал. Он спал этой ночью мало, урывками. Готовился. Очень много готовился и молился.

Было ли ему страшно? Да. Очень и очень страшно. Но позор нужно было смыть. Поэтому сцепив зубы, дьяк молился и обдумывал. Все еще и еще раз. План был тяжелый, опасный. Очень и очень опасный. Но, если все выгорит, он взлетит высоко. Как и весь его род.

Позор и страх.

А ведь все начиналось так славно. Рес-публиция. Равенство всех достойных людей. Казалось бы отличная идея. И что? Он посватал своего сына к дочери князя Александра Жирово-Засекина. Тайно. Тот сказал что подумает, а потом на сборе сената высмеял его прилюдно. Сказал тогда, чтобы не забывались купцы и дьяки. Что дочка княжеских кровей остается таковой отныне и навек. И то, что они здесь сидят в одном доме, то чтобы дела решать, а не чтобы кровь смешивать.

«Знай свое место, дьячок!» — Выкрикнул тогда князь.

Иван Леонтьевич Луговской побелел от злобы, но что он мог? Ему было страшно. Ведь за ним не было служилых людей.

— Тогда не было. — Процедил он тихо, сквозь зубы.

Но еще более страшно ему было, когда он постепенно узнавал все стороны того дела, в которое влип. Рес-публиция! Дьявольская тварь, издевательство и насмешка над тем, что они хотели в нее вложить. И каждая новая тайна, о которой он узнавал, когда копал под своего врага, князя, слушал разных людей, вел допросы, положенные ему по долгу службы, пугала его еще больше.

Он был человеком верным и надежным. Он был в Тушино и видел Деметруиса своими глазами. Он надеялся получить за это хоть что-то! Ведь кланялся ему, как будущему царю. И где оно? Где воздаяние за труды?

А сейчас, видя все происходящее во Пскове под иным углом, он думал, а не так ли все было в Тушино, как и здесь? Так же гнило, криво, косо и, что самое главное, создано на деньги иноземные.

Он, часто возясь с документами, с самого детства знал,за любой долг надо платить. И чем больше берешь, тем сложнее отдавать. Вот и тут. Долг будет красен платежом. И как бы князья не удрали, а платить пришлось такому как он, человеку бумажной работы.

А это уже ставило на кон не только достоинство, но и жизнь.

Следующей каплей стало то, что он увидел Деметриуса. Это был другой человек. На совете он вел себя как лишившийся престола избранный государь. Пытался вести себя так. Получалось средне, но хоть как-то. А вне совета был обычным вором. Его повадки, манеры, отличались от знакомого Луговскому по Тушино человека. А потом Плещеев и Жирово-Засекин сами обмолвились с усмешками на лицах.

Это какой-то вор, найденный здесь во Пскове на рынке. Сидорка. Сидорка — царь!

Обман, который писан в бумагах. А за бумаги отвечает кто? Ясное дело,дьяк.

И что-то тогда в Луговском сломалось еще сильнее. Он продолжил копать. Идея сената, боярской думы, все это ему очень нравилось, но с каждым днем он понимал что это все ложь. Раз. А второе, шло оно вообще не так. У руля стояли его друзья по Тушинскому лагерю — Плещеев и Жирово-Засекин. Были и другие, но эти двое вознеслись так высоко, что выше них, казалось, только звезды. А он? Он стал кем-то навроде распорядителя боярской думы. Хитрое звание прекон, которое он коверкал, как только мог.

Отвечает за все, но ничего не имеет.

И пока его друзья делили власть, налаживали контакты, трясли купцов и сговаривались с гильдиями, он, дьяк, читал бумаги и копал. Аккуратно.

Упырь Лисовский, четыре тысячи человек! И еще тысяча, атаман Просовецкий. И еще где-то около тысячи других наемников, раскиданных по городкам псковской земли. Откуда столько денег? Город с трудом вытягивал свое дворянское ополчение, своих помещиков. А тут Лисовский и Просовецкий. Упырь и казак. Не бесплатно же они воюют. Нет, такого быть не может.

Упырь, лицо Луговского сморщилось.

О, он видел этого их гетмана. Знал его еще по Тушинскому лагерю. И кровь стыла в жилах от того, что он делал. Еле-еле Луговскому удалось один раз спасти от него свою дочь. Сущий монстр, кровопийца и колдун. Плохо разделяющих своих и чужих, когда он впадал в ярость.

Как можно служить такому? А ведь именно Лисовский стал рядом с двумя знакомыми ему тушинцами.

Как можно иноземца не просто нанять, а сделать гетманом? Основной воинской силой. Ведь вся Рес-публиция с огромным трудом, если собрать вообще всех дворян, стрельцов, детей боярских, вряд ли смогла бы выставить в бой больше пяти тысяч человек. Что если они наняли войско, которое могло разбить их самих. Войско, которое грабило их же земли. Било и калечило их же людей.

Он читал письма из Холма и ужасался. Говорил об этом Плещееву и Жирово-Засекину, но те только отмахивались. А что если Лисовский пришел бы в Псков? И творил бы здесь то же самое? Его четырех тысяч хватило бы, чтобы подмять под себя все и всех.

А потом Луговской понял. Его словно осенило — казна пуста!

Деньги на наемников, это не деньги граждан Рес-публиции. Плещеев где-то достал их. Где-то. Где? По бумагам это было совершенно не понятно и это пугало еще сильнее. Такие деньги, это особые обязательства. И один человек поставил на кон своего властолюбия целый город.

Так откуда они были?

Вариантов несколько — ляхи, шведы, ганзейцы. Голландцы, датчане, англичане, слишком далеко. Папа. При этой мысли дьяк аж икнул. Мыслимо ли, чтобы сам главный латинянин полез так далеко?

И дьяк начал копать.

Все было хорошо скрыто. Расспросы могли привлечь внимание, но дьяк понял одно. За данные деньги придется платить. Как? Землями. Кто их будет забирать? Те, кто втерся в доверие. Ведь кто-то же платит Лисовскому. А если источник денег от Рес-публиции иссякнет, а тот кто давал их Плещееву, напрямую перенаймет упыря себе весной?

Что тогда?

Какую роль он, Луговской сможет сыграть? Кому нужен будет дьяк, если в город войдут иноземцы и Лисовский? Дьяк ведет бумаги, слишком много знает. Да, он полезен, да, без него, возможно, будет сложно проводить какие-то крупные политические операции, рассуживать споры купцов.

Только. А нужен ли Псков иноземцам? И нужны ли им его купцы?

Потребен только путь. Можно над городом поставить свою администрацию лояльных и верных людей. И получается Луговской рискует всем.

Жажда мести, понимание безысходности и того, что игра ведется в обход него, повлекли за собой злобу, ярость и желание действовать против. И тогда Луговской решился. Он писал в Новгород, писал тем, кто покинул город, тайно сообщал информацию и просил вернуться. Предлагал пустить в город. Много чего сулил.

Но, новгородцы и бежавшие псковичи были недоверчивы и несговорчивы.

Решение нашлось там, где его он и не думал искать. Дверь распахнулась. На пороге стоял сутуловатый казацкий атаман, закутанный в плащ так, чтобы было не ясно кто он такой. Он был молод, но на лице уже имелся шрам. Глубоко посаженные глаза смотрели в самую суть, пробивали насквозь. Кавалерийской походкой человека, много проводившего в седле, он вошел, принюхался словно волк.

— Здравствуй, Иван Леонтьевич. — Проскрипел его хриплый, злой голос. — Ждешь?

— Здравствуй, Андрей Захарович. — Дьяку было страшно. Сам он не был воином и вверять свою судьбу казацкому атаману ему совершенно не нравилось, но иного выбора — то у него не было. В момент того, как они начали сговариваться с Просовецким, дьяк перестал понимать кто из них мозг, а кто исполнитель.

— У меня для тебя весть, интереснейшая. — Улыбка на лице атамана была совершенно безумная.

— Добрая?

— О… Тебе понравится. — Оскалился казак. — Лисовский мертв.

— Ч… Что? — Простонал дьяк, поднимаясь.

— Игорь убил его. Колдуна больше нет. — Просовецкий сплюнул, понял что в хоромах, наступил, растер ногой. — Я вот все думаю, к добру или к худу?

— Как?

— Думаю… — Казак протянул это слово и провел большим пальцем по горлу. — Вот так.

— Нет, нет. Как так вышло, он же?..

— Он взял Холм. И я уверен, Волот. И остатки лисовчиков тоже уже трупы. — Лицо атамана стало злым и яростным. — Один беглец мне донес вчера утром, еще до того, как я выступил, сорвался сам к тебе.

— Так… Так… Надо подумать. Надо. — Затараторил Луговской. — А как же наш план?

— Все только лучше стало. Только лучше. — Просовецкий подкрутил усы. — Ты же слышал, что Игорь этот таких как ты и я ценит. Видано ли, в Москве за него сидит какой-то казак с Дона. Григорием зовут. Печатью царской бумаги подписывает. Одной рукой казну держит, другой войско, и управляет всем. Пока этот Игорь воюет. Вот где ваша эта воля и Рес… Это ваше все. А у вас тут царство двух малых царьков и одного. — Он перекрестился. — Упыря, колдуна. — Замолчал, уставился на дьяка. — Ты меня услышал?

— Услышал.

Просовецкий не очень-то хорошо относился к Лисовскому, как и все. В целом. Да, оба они были из Тушино. Оба ходили к Волге, а потом вверх по ее течению, и так добрались до Пскова, но казацкий атаман недолюбливал своего коллегу по воинскому ремеслу. Да и казаки, хоть и в своей манере, но считали себя людьми православными и за веру стоящими. А Лисовский все больше в их рядах слыл колдуном, кровопийцей, упырем.

Луговской задумался, засуетился. Новые вводные его сильно выбили из колеи.

Справедливости ради, слухи о том, что этот новый московский государь, пока еще не избранный Земским Собором, но уже известный по городам и весям, не делит людей по месту, а делит по заслугам, разносились очень быстро. Слава о его победах,тоже. Да, дьяк выспрашивал у Куракина, чтобы точно увериться, но и без этих сведений знал про Игоря Васильевича — упыря и спасителя, колдуна и христолюбивца очень и очень многое.

Но то, что он побил Лисовского…

— Про Лисовского, это точно?

Казак усмехнулся.

— Слушай. Ну я же тебе про казну пустую поверил, хотя сам не видел. Слухи все. Но лисовчик, что до меня добежал, был так испуган, что вряд ли врал. Даже если он жив, нам это как мешает?

Луговской сглотнул.

— Если он жив, то действуем по плану.

— А сейчас? Тоже по плану.

Так — то оно так, но фактор смерти упыря не выходил из головы у дьяка, привыкшего продумывать все наперед.

— Ты обещаешь, что грабежей, пожаров и разора не будет?

— Торговаться сожженным городом и мертвой царевной дело бестолковое. — Усмехнулся казак, хлопнул дьяка по плечу, отчего тот просел. — Не боись. Добро все сделаем.

Ударили колокола.