Поздний вечер прошлого дня. Съезжая изба в Довмонтовом городе

Куракин смотрел в деревянную стену. Думал.

Хотя, скорее его состояние сложно было охарактеризовать, как размышления. Скорее мысли, сводившие его с ума, бесновались в голове. Он все пытался понять, как так вышло, что он, тот кто мог поднять десять или более тысяч людей на битву, кто стоял на страже южных рубежей московского царства, Руси, пал так низко.

Поселили его в одном из покоев съезжей избы. Даже у иноземных гостей в городе были свои палаты, а у него нет. Для горстки оставшихся верных ему людей, выделили часть здания. Обычно здесь как раз и располагались те приезжие, кому никто не хотел предоставлять жилья и пускать к себе на порог. Для возвышенных иноземных гостей, посольств и прочих, были другие покои. Но ему их не досталось.

Лучина тлена. Полупустая бутылка источала кислый, довольно приятный аромат. Но хлебать эту дрянь он больше не хотел.

Смысл?

Это не поможет, только на время притупит ту боль, что с каждым днем все сильнее раздувалась в его груди. Боль утрат и память прошлого.

— Сука. — Процедил он, никого не имея в виду конкретно. Ситуация была именно такой. — Полное дерьмо.

Он знал что в соседнем покое, маленькой комнатушке, находится его главный трофей. Ксения Годунова. Только вот завтра поутру она будет уже не его. Оно и сейчас. Да, он более менее контролировал эту… Вздохнул и даже не знал, как назвать — девушка, женщина, монахиня, царевна, несчастная.

Было ли ему ее жаль?

Нет. Он понимал, что досталось ей очень и очень много испытаний. Но именно жалости к ней не испытывал. Не испытывал вообще ничего. Она, словно вещь, словно подарок, должна была решить его проблемы.

Скрипнул зубами. Должна была еще в Смоленске. Под ним. В лагере Сигизмунда. Там был толк, были деньги, была надежда. Здесь и без него уже все было решено, и он ощущал себя все больше ненужным.

— И что теперь? Сдохнуть? — Процедил Куракин, мотнул головой. Вновь уставился на бутыль.

Ситуация — то безвыходная. Завтра свадьба. За нее ему что-то причитается, сколько-то рублей и поместье. Как они сговаривались и с Плещеевым самим, и со всей его боярской этой… Рес-публиция. Чертово создание, он так до сих пор и не понял, что это, кто этим правит, откуда у них деньги. Куракин вел себя как поставленный править городом воевода, не как царь или король. Сенат? Дума их, это же сборище торговцев, хоть и местных, наемников и малой горсточки, в сравнении со всеми прочими, служилых людей.

Куракин поднялся, прошелся по комнате. В голове гудело. Мыслей было слишком много, чтобы спать. И к ним примешивалась бессильная, рвущаяся наружу злость. Серебро и земля. Подачка и клочок. Вместо тысяч людей, которыми он руководил.

Он двинулся к проему между покоями, хотел еще раз взглянуть на Ксению. Отбросил занавеску. Было темно, но обе женщины не спали. Ксения стояла в углу на коленях и молилась. А служанка, верная когда-то Куракину женщина из его подмосковного поместья, уставилась на хозяина. Сжалась от страха.

— Господине.

Ксения дернулась, силуэты задрожали. Света было слишком мало, чтобы понять выражения лиц и точность движений. Но Куракин был уверен, им обеим страшно. Нет, он не причинял вреда обеим, не бил. Вроде бы не случалось такого. Конечно, принуждал к делам. А как еще заставить монахиню покинуть монастырь? Как везти ее окольными путями из Москвы до Смоленска? Сама — то она не желала всего этого.

— Спать. — Проговорил он зло. — Завтра важный… важнейший день.

— Господине, в молитве сердце и душу мы смиряем… Молим простить… — Забубнила служанка.

— Кого простить? — Голос звучал хрипло, надрывно.

— Она же монахиня, господине. Бог же видит все.

Бог. Если бы он хоть что-то видел, то… Куракин хотел сказать что-то яростное и злое. Потом с трудом подавил желание врезать служанке по лицу со всей силы. Выплеснуть накопившиеся эмоции, ярость, бессилие. Но в последний момент, когда уже занес руку, ощутил на себе взгляд Ксении. Она молчала, просто смотрела на него.

Вдох, выдох.

— Не доводи до греха. — Проговорил бывший боярин, провел рукой по лицу. — Не доводи. Спать. Завтра долгий и сложный день. Она должна сделать все как надо. Ясно?

— Да, господине. Да.

Служанка тряслась, это было ясно даже в темноте. Она сделала пару шагов, нависла над Ксенией, начала шептать ей что-то. Он смотрел и думал. Думал. И в теле его просыпалась похотливая страсть. До этого момента он не видел в этой женщине ничего. Она была для него вещью, ценным призом, который он продавал. Но сейчас. Она же царица. Каково это возлечь с царицей? Ей же страшно, она боится его.

Злобная улыбка пересекла его лицо, он шагнул вперед, но тут в дверь постучали.

— Кого там? — Сквозь зубы выпалил Куракин. Мысли сбились и пыл прошел, словно и не было его. Рука сама собой положила крест через всю грудь. В голове родилась мысль. — Седина в бороду, бес в ребро. До чего довели. До чего.

— Господин, прекон Луговской к вам на разговор.

Прекон. Дьяк. Тот, что этим сенатом заведует, распорядитель. Он был на расспросе того, как его там, Валуева из Великих Лук, точно. Чего он приперся? Ночь на дворе. Зачем? Но, это не плохо. Можно поговорить. Может удастся что-то…

Мысли не текли, а скакали, и это не нравилось бывшему боярину. Очень не нравилось.

— Пусть войдет. — Куракин не узнал своего голоса.

Дверь раскрылась.

— Здравствуй, Иван Семенович. — В покои проникло чуть больше света.

— Здравствуй, Иван Леонтьевич.

Дверь закрылась. Лучина почти погасла и Куракин, проклиная про себя все на свете, сам начал пытаться зажечь от старой новую.

— Тезка ты мой, князь. — Шаги. Прекон приблизился, склонил голову.

— С чем пожаловал в столь поздний час? — Куракин пытался быть гостеприимным, но внутри него клокотало желание послать припершегося человека дальней дорогой, выкинуть к чертям собачьим.

— С разговором к тебе. С великим разговором. Чтобы мудростью твоей напитаться.

Льстец и хитрец. Если Плещеев вызывал у беглого боярина ощущения человека излишне самонадеянного ввиду молодости лет, но достаточно твердого, решительного и жаждущего власти во всей ее полноте, Жирово-Засекин больше простоватый и жаждущий сиюминутной выгоды в сложной ситуации Смуты, хотя тоже пытающийся как-то вести дела и окружать себя своими людьми. То дьяк, прекон, по этому новому языку чертовой Рес-публиции, казался совершенно мягким человеком, держащимся стороной от конфликтов. Только по опыту часто за такой мягкостью скрывалась темная душа интригана и убийцы с льстивыми глазами.

Кто он? Исполнитель чужой воли, вечно кланяющийся, или игрок, действующий из мрака.

Лучина наконец-то поддалась и Куракин повернулся к своему гостю. Натянуто улыбнулся.

— Иван Леонтьевич, время больно позднее, но раз пришел, значит срочно оно. Дело твое. Как могу отказать. Давай поговорим.

— Не помешаем ли мы царевне? — Улыбнулся невинно гость. Глазами зыркнул на полог, прикрывающий проход.

Не хочет чужих ушей?

— Нет, почивать изволили, сам недавно проверял. — Соврал, не думая Куракин.

— Доброе дело. Завтра день — то какой.

— День великий. Но думаю, ты же не о нем?

— Я и о нем. И… — Он замялся. — Так вышло, что все сейчас говорят об этом Игоре Васильевиче. Войско его стоит у наших границ. У границ славной Рес-публиции, а слухи самые страшные о нем ходят и самые разные. А ты, тезка мой славный, его знаешь. Еще по службе у Мстиславского. Вот я у тебя и хотел расспросить. Может войску мыслями какими своими помогу. Может на совете после свадьбы, где судьба похода будет решаться, слово мудрое скажу.

Куракин нахмурился. Говорить об этом упыре Игоре совсем не хотелось. Но дьяк буравил его взглядом.

— Ладно. — Бывший московский боярин махнул рукой на лавку. — В ногах правды нет.

— Вот спасибо.

— Краток буду. — Куракин вздохнул и начал рассказ.

Он быстро обозначил, что знал Игоря давно. Не близко, но в лицо видел не раз. Они были дружны с Мстиславским, а тот у него жил. До отправления на юг на Воронеж был он полным ничтожеством. Вроде крепкий и здоровый, но воли никакой и на гулянья всякие слаб, да трусоват без меры. А потом с юга начали идти вести одна чуднее другой. Татары в Поле повернули от Воронежа. Как? Одному богу известно. Потом, что царь на юге появился и это он их повернул, потом что войско идет от Поля. Ну и все страшнее и страшнее, а потом Серпухов и Делагарди там в плен попал, а Шуйский, брат царя, погиб.

Куракин конечно утаил, что это его рук дело.

Ну а потом кратко про Москву, что знал и как там дело обстояло, тоже часть утаив, и про пожары, и про иезуитов. Сам — то он не был фанатичным служителем этого ордена, знал о нем, помогал, власти хотел все больше. Но от веры православной не отказался. Этого он конечно не раскрывал и не упоминал даже. Потом слухи о Жолкевском и его разгроме. Потом то, что он сам видел, и как король Сигизмунд исчез из лагеря у Смоленска. И как ляхи друг с другом собачиться начали. Тогда-то он и ушел на север во Псков. Ну и все.

Луговской слушал задумчиво, не перебивал. А когда речь свою бывший боярин закончил, спросил:

— А ты нового этого, в лицо видел? Как-то не похоже, что это один и тот же человек. Не бывает такого. Не бывает, что сегодня яблоня, ты ее поругал, побил палкой и назавтра она дубом крепким стала.

Куракин плечами пожал.

— Может это другой человек?

— Насколько я знаю. Те бояре и дворяне, которые его в Москве хоть раз видели, утверждают что он. Либо… Либо какой-то близнец его, которому господь отрядил ярости, мужества и смекалки за двоих. — Хмыкнул Куракин. — Я не преувеличиваю. Но… Но то как похитили Сигизмунда. Я видел все это своими глазами. Видел как лагерь начал гореть. Слышал, что говорили. Не могу клясться, но уверен, это сделал он сам. Сам организовал, сам повел людей и вывел их из-под удара. А украсть короля… — Мотнул головой. — Короля Речи Посполитой, это не деревни грабить.

— Деревни грабить тоже сноровка нужна, чтобы тебя на вилы не подняли. — Хмыкнул дьяк. — Но я тебя услышал. А что отец?

— Чей? — Не понял Куракин.

— Отец Игоря.

— Да погиб он. Там ситуация какая-то мутная. Вообще. — Он понизил голос. — Это мои мысли. Мстиславский, думаю, по каким-то причинам решил все это дело с отцом и самим Игорем прикрыть. Один погиб, второго выслали на Дон явно на смерть.

— Не нужны стали.

— Выходит так.

— А если до этого были?.. — Лицо дьяка в свете лучины выражало интерес. — И если ты говоришь, что он полный белебеня был и никчемный червь, то зачем его такого терпели?

Куракин вздохнул в ответ.

— М-да. А у нас тут император Деметриус и Ксения.

— У нас тут Рес-публиция. — Бывший московский боярин смотрел на дьяка и никак не мог понять, к чему все эти расспросы, чего он хочет, отчего лезет в душу. Отчего пытается разузнать о враге. Причем все больше складывалось впечатление, что не только как о противнике, а вообще, как о стороне конфликта. Понятно, что чем лучше врага знаешь, тем проще с ним биться, но тут было что-то иное.

— А что о норове его скажешь?

— О новом или о старом?

— Да на кой мне тот, белебеня. Если говоришь, совсем другой нам противостоит. Каков он? Зол, жесток, лих?

— Лих. Это точно. Сигизмунда, короля, без лихости не выкрадешь. Порядок любит. Насколько знаю. И христолюбив.

— Что, колдун и в церкви ходит?

— Вот чего не знаю, того не знаю. Но, говорят… Говорят, что не наказывает смертью за провинности. Ну почти. Суд всегда вершит.

— А как же Мстиславский?

Куракин вздохнул. Раздумывал, стоит ли говорить то что знал, и правду или приукрасить. Решил все же выдать версию смешанную.

— Я тогда Ксенией занят был. Но говорят он его сам посек, в храме божием. В самом соборе Успенском. Кровь пролил, но потом все войско там службу с ним стояло. — Пожал плечами. — Сам — то я не видел как дело было.

— Понятно. — Луговской погладил свою бородку. — Спасибо тебе за науку, тезка мой.

— Пожалуйста, Иван Леонтьевич. Мы же люди близкие.

— Это да. Это да. Всех нас Рес-публиция сблизила. Сенаторы, почетные люди Пскова. — Он воззрился на меня. — Надо бы тебя отблагодарить за такой дар псковичам. Саму Ксению ты нам привез. Деметриусу в жены, под стать ему.

В последней фразе слышалась какая-то издевка. Еще бы, царевна без царства, дочь ненавидимого людьми Годунова, для самозванца, который был еще зимой вором, скоморохом и бродягой Сидоркой. Куракин знал все это, и многие во Пскове знали. Если уж сам Плещеев и Жирово-Засекин говорили об этом при нем не скрываясь, то что уж тут. Да, во время сбора Сената он сидит на троне, но там же тоже не идиоты сидят.

Куда катится мир. И сколько этих Деметриусов еще будет, если с этим что-то случится.

— Рассчитываю на христолюбивость и милость вашу. — Рассеянно и после краткой паузы проговорил бывший боярин.

— Серебра тебе обещали и землю у Пскова. Так?

— Да, еще десять лет возможности торговать с малой пошлиной. А то что сам произведу, так вообще без нее.

— Это хорошо. — Протянул Луговской как-то несобранно. Думал он судя по всему сейчас совсем о другом. — Ладно, засиделся я. Тебе поспать бы, а то завтра ни свет ни заря поездом невесты руководить. Праздник — то какой завтра.

— А что войско? — Решил напоследок спросить у дьяка, отвечающего за порядок в сенате.

— А что с ним? — Проговорил уже было поднявшийся и двинувшийся к двери Луговской.

— Плещеев сказал празднуем, день отдыхаем и выступаем. К Великим Лукам. Готово ли все?

— То не ведаю. — Пожал дьяк плечами. — Не знаю. Я же человек не военный. Прекон в сенате я. Но вижу, вижу как мощь Пскова растет, сколько людей собралось со всей земли. Под вечер письмо от Просовецкого пришло. Он задерживается, но к пиру будет.

— Так он же… — Удивлению Куракина не было предела.

— Он человек в Рес-публиции не последний. Как ему на свадьбе — то не быть.

— А Лисовский? — Говоря это, бывший боярин ощутил напряжение. Ему совершенно не хотелось встречаться с этим человеком. Уж больно много недоброго про него сказывали.

— Гетман наш далеко. Воюет Игоря Васильевича. — Но в голосе Луговского слышалось напряжение. Что-то тут было не так. Что-то недоговаривал этот человек. Неужели сам Лисовский явится сюда завтра? Поутру? Как, откуда? Ведь он где-то там на незримой границе с новгородскими землями, наседает на них и на передовые части самозванца Игоря Васильевича.

— Удовлетворил я твое любопытство? — Напряженное выражение, появившееся на миг, тут же сменилось довольной ухмылкой. — Загостился. Идти пора.

— В добрый путь.

— С Богом. — Ответил дьяк и ушел.

А Куракин остался в темноте. Лучина вновь затухла. За разговором он и забыл зажечь новую. Поразмыслив, он решил что лучше бы отправиться спать. Все же завтра день тяжелый. А разговор с ночным гостем совсем измотал его.

Слишком много недомолвок, слишком много странных вопросов и мало понимания, что здесь творится. Все же Куракин был московским боярином, а не псковским, и понять ему что и как тут творится, сразу не удавалось.

А творилось многое.

* * *

Мы шли конными колоннами. Я, как обычно с сотней Якова и своими людьми в авангарде. Двигались на запад. От Волота до Порхова было около семи десятков километров, как я прикинул по имеющейся карте. Можно было надорвавшись, пройти этот путь за день, от рассвета до заката. Благо дорога здесь кое какая была. Даже получше чем от Воронежа на север.

Но я смекнул, раз город в осаде и не просто, а довольно крупными силами Просовецкого, то лучше действовать спокойнее. Выждать, не гнать коней. За первый день пройти где-то две трети, а потом на второй день к полудню выйти к Порхову полными сил.

Там мог быть бой.

Ехали мы мимо разоренных селений. Но жизнь здесь в них более менее теплилась. Да, следы разрухи присутствовали, но не обезлюдела вкрай эта земля. То здесь, то там от дороги виднелись поселки по три-пять домишек. Встречались поля льна. Хлеба здесь сажали мало, больше закупали в обмен на более высокотехнологичный товар, те же ткани. Встречались даже населенные пункты побольше. Не городки, а что-то навроде усадеб. Скорее это дома помещиков, которые сами воюют, а имение и земля как-то более мене управляется оставленными крестьянами.

К вечеру вышли к одному из таких поселков. Название я узнавать не стал. Зачем? Слишком они похожи один на другой. Нашли место для ночлега. Местных не пугали, не чудили. Встали чуть поодаль, найдя источники воды для людей и лошадей. Войско разбивало лагерь, а ко мне привели гонца.

Напряженно он выглядел и удивленно.

— Докладывай, проговорил я.

— Осада с Порхова снята. — Отчеканил он. — Просовецкий ушел.