Сапега смотрел на меня удивленно. А я на него.

— Кто важнее для твоего дядьки? Швед, который победив может остановиться, или ясновельможный пан, который победив развернется?

Ян Петр задумался.

— Думаю тебе и мне нужно, чтобы они вгрызлись друг в друга и пожрали за зиму настолько, чтобы Ходкевич оставался героем, славным рыцарем Речи Посполитой, но… Скажем без руки, ноги, или с какой-то еще травмой. А швед лишился войска.

Сапега аж привстал.

— И как?..

— С божией помощью.

Вопрос, который задал мой ясновельможный западный партнер, был сложным. Я пока сам не очень понимал, а как. Не лезть же мне самому в войну между шведами и Ходкевичем с малым отрядом, не ловить этого пана на зимних квартирах и не бить его так, чтобы он действительно лишился конечности. Не настолько это глубокое и важное дело, не сравнимое по ценности результата с похищением короля Сигизмунда.

Эх. Сел бы на трон молодой Романов… Я бы полез.

А сейчас нет. Не могу такого себе позволить. Но можно пробовать решать задачу чужими руками. Как? Есть мысль, только очень необычная. Псков должен вновь стать русским так, чтобы про это особо никто и не знал. Тогда от имени Рес-публиции мы сможем провернуть нужный нам маневр, а потом. Потом, когда два зверя изгрызут себя считай до смерти, и перед приходом короля Карла девятого, Псков вернется в лоно православной Руси.

На словах только легко, а на деле как?

— Мне нужно написать гетману. — Медленно проговорил Сапега.

— Дядьке?

— Да.

— Только будь любезен, Ян Петр. Письмо мне сначала покажи. — Я прищурился, уставился на него. — Чтобы недопонимания между нами не было.

Он сглотнул. Сузил глаза.

— Ты же знаешь, Ян Петр, мы не друзья. Мы союзники поневоле.

— Хорошее выражение, московский господарь. — Выдал он и я услышал в голосе звон железа. Зол он был, но ничего с ситуацией поделать не мог.

— Да. И я не хочу, чтобы в Ливонии мои люди или мои планы встретили сопротивление. Наоборот. Я хочу помочь твоему дядьке так, чтобы это устроило и меня и его, а не только его. С Велижем же хорошо вышло. — Улыбка озарила мое лицо.

— Хорошо. — Проскрипел ясновельможный. Я понимал, что ситуация с Велижем и то, как я ее проделал, бесила Сапегу. Но я действительно сделал так как должно, и все от сложившейся ситуации выиграли.

Мы еще какое-то время посовещались. Гонец от меня умчался к Великим Лукам. Там стояли наемники. Не шведы, но хоть кто-то. Оттуда можно было вытащить нужного человека. Ну и дальше письмо должно было уйти Кристеру Сомме. Я желал говорить с ним. Жаль, что Горн уже отправлен на юг. Но сделанного не воротишь. Есть иные шведы. К тому же Сомме более верен, насколько может быть верен швед. Как никак его люди и он сам видели, что я милостив. Они все знали о том, что среди них был предатель, тот кто подставил всех их. Тот, из-за которого всех их могла ждать смерть. Но этого не случилось и государь, я, передал этого человека им для свершения наказания.

Оно последовало, и никто за это ничего шведской пехотной тысяче не сделал.

Очень быстро все было решено с местным воеводой. Вчера они работали до темна, утром вернулись и приступили с самого рассвета. Бумаги были готовы. Может что-то и не описано, может имела место некая коррупционная схема, но мне было плевать. Я не мог увезти с собой это добро. Этот город должен был получить ресурс на восстановление. Будь здесь мой обоз, а тем более Григорий, все бы пошло иначе, но то как мы сделали работу в тех условиях, в которых находились, лучшее решение. Пусть будет так, а не иначе.

Перед самым выступлением я призвал вестового. Вместе с ним отправлялся и мой человек с письмом. Вдвоем они стояли склонив головы и ждали моего слова.

— На словах. — Я уставился на двоих, переводил взгляд с одного на другого. — Воеводе Григорию Константиновичу Волконскому рассказать все что видели. Что войско у Великих Лук стоит, выманивает псковичей, что мы Лисовского взяли, что Земский Собор собирается. Про что спросит, обо всем говорить. Что знаете сами. От себя не выдумывать ничего. — Усмехнулся. — А еще, важно. Шведам. В гостевой дом, кто у них там главный, кто дипломатическую переписку ведет и от кого это письмо пришло. Встречи с ним желаю. Очень желаю, говорить хочу и обсудить все, о чем писано. Скажи. — Уставился на гонца из Новгорода. — Скажи что зол государь московский. Очень зол на то, что угрожают ему. И лично хочет в глаза смотреть и говорить с представителем короля. — Я врал, понимал что это не люди короля, а иной партии, но нужно было так. — Скажи, что гневается Игорь Васильевич Данилов-Рюрикович и говорить хочет с тем, кто угрозы такие ему шлет. Скажи, что сам он не сговаривался с королем Карлом. И что войско, которое Карл послал, воевало против Игоря Васильевича. Но он в милости своей не убил этих людей. Взял их наемниками. А тем, кто руководил войском, обеспечил почетный плен. И что готов торговаться и заключать новый договор. За который готов платить цену немалую.

Повисла тишина. Мой вестовой оказался более заинтересованным и задал вопрос.

— Государь, а коли спросят что за цена?

— Если спросят. — Ответил я. — Скажи что цена эта, родственник Карла. Еще один Ваза. Сигизмунд, что в Москве в плену сидит. Это раз.

Отметил, что при сказанном, глаза вестового из Новгорода полезли на лоб и он аж задергался. Видимо до них такие вести еще не дошли.

— Еще? Государь. — Поклонился мой человек.

— Два. Делагарди вернем, живым и почти целым. Всего несколько пальцев он в бою потерял. Три. Вернем Горна и его людей. Но через год. Как контракт отслужат. Им деньги уплачены. А еще. Еще сговоримся о том, что помочь сможем друг другу.

— Это… Это… Как? — Проговорил новгородец.

— А вот этого говорить не нужно. Как, это вопрос наших переговоров с представителями шведской стороны. — Махнул рукой, вроде бы отсылая их, но когда оба двинулись, остановил своего человека. — Задержись, еще кое что.

Когда новгородец вышел, я добавил.

— Узнай аккуратно. Важно, аккуратно. Что за шведы в Новгороде, кто они такие, что за торговцы, есть ли там дворяне. Есть ли аристократы. Кто письмо это передавал, от кого оно пришло. Что местные говорят, что воевода. Но, важно, очень аккуратно и ненавязчиво.

— Это как? — Не понял служилый человек. — Ненавязчиво?

— Это с глупостью в глазах и с неподдельным дурным интересом. — Улыбнулся ему. — О… стало быть слышал я, что шведы у вас, а что, а кто, а почему. О как… ничего себе, а я то шведов и не видал раньше… Или иначе, подкупом и расспросами на рынке. С кем у них связи там. Пройтись, поговорить, расспросить, разузнать.

Достал из кошеля заготовленные деньги, выдал мешочек.

— Это на расходы. Дело важное, Семен.

Посылал — то я не просто человека, а уже проверенного из сотни Якова. Помнил служилого человека еще с Воронежа. Он в лице изменился. Поклонился мне, перекрестился.

— Государь. Вы имя мое…Вы помните.

— А то. Семен Молчок, болтливый казак из Воронежа. — Улыбнулся я ему. — Поэтому тебя и выбрал, думаю справишься. Говорить — то ты мастак, как я помню. Сам у меня тогда спрашивал кто я да откуда. Так?

Он кашлянул, видел что растерялся и покраснел. Хлопнул его по плечу.

— Давай. Удачи тебе и благословение мое. — Перекрестил его, и он поклонившись, быстро отбыл, а мы через малое время собрались и колонной двинулись из лагеря, оставляя за спиной и его и крепость, и людей, начавших потихоньку восстанавливать посад. Смута-смутой, а жизнь — то продолжается.

Колонна уходила в лес, а вестовые неслись к Старой Руссе, а оттуда к Новгороду. А еще через леса в Холм и оттуда к Великим Лукам. К Смоленску, Москве. Меня сводили с ума эти расстояния и отсутствие связи. Когда привык принимать решение сигналом, когда на переговоры можно прилететь на вертолете или самолете. А здесь…

Усмешка расплылась на моем лице.

Мы говорили о месяцах нужных на сбор войск. Мы говорили о том, что король Швеции вот-вот нападет. Но чем? Нет. Нам нужен Псков, очень хитро нужен. Они создали его против нас, против самих себя, и я воспользуюсь этим.

Но гонца во Псков я пока не отправлял, рано. Там же свадьба.

Вечер прошлого дня Псковский Кремль. Троицкий собор

Куракин Иван Семенович пребывал в состоянии холодной ярости. Сквозь зубы, смотря на то, куда он должен завтра утром привезти Ксению Годунову, процедил.

— А лучше места не нашлось?

Федор Михайлович Плещеев глянул на него, хмыкнул и ответил:

— Это главный собор города. Главная святыня.

Он вполне понимал злость московского знатного человека. Только вот князь, боярин, стольник и прочия и прочия, теперь был считай никем. Все эти титулы и звания были там, в московском царстве при другом царе, а здесь. Здесь его держало только то, что он был полезен. Кое-какие связи в Москве, претензии на землю, люди, которые могли вспомнить кто этот человек таков. А самое главное, он контролировал Ксению, пока. Пока было так.

А завтра. Завтра свадьба и что будет потом для Куракина, сложно сказать.

Что же злило этого бывшего высокого аристократа московской Руси? Все просто. Троицкий собор год назад горел, пожар был страшный, выгорело все убранство, фрески, отделка. Каменные стены остались и купола каким-то чудом устояли. После все внутри вычистили, начали работы по восстановлению, только Смута. Откуда денег взять на храм, если нет денег на войско, чтобы его защитить.

Здесь пахло не ладаном, а гарью, отсутствием перспектив и тленом, о чем непременно и выдал Куракин.

Плещеев глянул на него, пожал плечами.

— Символизм. Димитрий, московский царь по праву крови, и Ксения Годунова, дочь человека избранного Земский Собором, женятся в храме без убранств. Это наша земля Смутой поглощена. А Псков как бы сторонится ее. Всю ее. И дает им пристанище, дает силы. Те люди, что стоят за ними, что встанут в поезд жениха и невесты, это же те, кто по весне пойдет на Москву и сядет там в боярской думе при истинном государе. И тогда храм восстанет из пепла и Русь восстанет. — Повернулся к Куракину, улыбнулся. — Красиво же звучит?

Тот только головой мотнул.

— Иван Леонтьевич Луговской человек мудрый. — Продолжил Федор Михайлович. — Так сказать. Из пепла… Смутой поглощенная… Восстанет. Там что-то еще было. И прочее красивое. Я конечно своего добавил, так как он не умею. — Хмыкнул.

В храме работа велась, люди заносили убранство. Кое что за пару дней удалось драпировать тканью. Были организованы зоны, алтарь удалось отделить. Но все равно это выглядело мрачно, гнетуще и пахло золой.

На месте пожара ничего не растет. Что может прорасти из такого венчания?

— Ксения может родить? — Перешел к интересующим его вопросам Плещеев.

Куракин воззрился на него, вскинул бровь.

— Она женщина. Женщины…

— Я не о том. — Улыбка пересекла его лицо. — Царице нашей выпало тяжкое испытание. Она видела многое, может быть… — Он перекрестился. — Может быть она не в силах больше родить.

— А как быть с тем, что Деметриус женат на Мнишек? А? — Проворчал Куракин.

Ему не нравилось то, что его часть сделки проверяют, а ведь это он привез настоящую Годунову, а у них? Кто у них? Ежу понятно, что это никакой не Деметриус. Найденный какой-то калик перехожий, местный вор и прохиндей, скоморох. А вопросы задают ему.

Приступ злости пробил его сердце, кровь прилила к лицу.

— Она латинянка. Это вскрылось в Тушино. — Стукнул кулаком по ладони Плещеев. — Филарет Романов сговорившись с Трубецким и Сапегой хотели все это скрыть от царя. Но добрые люди все прознали, все поняли. А потом. Потом Мнишек пыталась убить своего христолюбивого супруга. Подговорила касимовских татар и сама пыталась, когда началась паника и бегство в Калугу, вонзить ему нож в спину. Тогда царь чудесным образом спасся. И ни в какой Коломне он не был. Он был здесь. И ждал.

— Чего? — Куракин не знал, то ли смеяться, то ли вздыхать. История — то была из ряда вон глупая, полная дыр. Но иную они состряпать видимо не могли.

— Скрывался до времени. А когда добрый народ Пскова и верные истинному царю, Рюриковичу, кровь от крови Ивана Великого, решили провозгласить себя свободными от порочной Москвы, то он пришел к ним и просил о помощи. Просил не как царь, а как простой человек. — Лицо Плещеева все больше искажалось в довольной улыбке. — Но люди добрые признали его и пали ниц. Но он сказал, встаньте. Вы вольные люди города Пскова и я прошу вас встаньте на защиту мою от узурпаторов всяких. От воров. От разбойников и лиходеев. От упырей сосущих кровь из… Ох, нет. Это все пускай Луговской говорит.

— Ты веришь в это? — Настороженно спросил Куракин.

— Я? — Плещеев повернулся и уставился ему в глаза. — Я верю в то, что у Пскова крепкие стены. В то, что у него есть люди, готовые на них стоять под моим руководством. Есть земля от Ивангорода до Великих Лук. И есть деньги содержать наемников. — Лицо его исказила злая гримаса. — В это я верю. А остальное, это то, что может нам помочь приумножить обретенное.

— Лисовский стоит дорого. — Покачал головой Куракин. — Я знаю.

— Вот поэтому он должен измотать этого самозванца. — В словах собеседника московский изгой услышал нотки страха. — Они оба должны вцепиться друг другу в глотки и грызь, пока оба не издохнут. До зимы. Нам надо протянуть до зимы.

— За ней придет весна.

— Да. И тогда король Карл обрушится на Новгород. — Усмехнулся Плещеев. — А мы ему поможем. Мы станем боярами Рес-публиции в обмен на эту помощь.

Идея была хорошей, верной. Только вот Куракин думал, отчего бы шведам не забрать оба крупных северных города. Когда они пожрут силы друг друга. Но он решил не портить своими домыслами настроение того, к кому пытался пристроиться и у кого выслужиться. Хоть как-то вернуть себе потерянное величие.

— Как мы действуем завтра? — Спросил он после краткой паузы.

Они вышли на паперть, осмотрели пространство кремля. Куракин опять нахмурился. Не было здесь того простора, того могущества и мощи, что ощущалась в Москве. Тот кремль, те стены и башни, покои, соборы, житницы. Столько всего. А здесь. Господь всемогущий, да здесь и половины этого всего нет. И на треть. Псков не Москва. Троицкий собор не Успенский. Да еще и эта чертова гарь.

Боже, дай сил!

Бывшему князю хотелось орать во весь голос от собственного бессилия и чувства того, что он творит совершенно безумные дела. Монахиню, измученную годами Смуты дочь ненавистного русского царя, выдает замуж за кого? Скомороха, самозванца, душегуба. Зачем? Для чего? Чтобы его именем пригласить на Русь шведов? Чтобы они помогли вернуть что? Земли, титул? А кто вернет ему достоинство? Кто вернет ему,Куракину Ивану Семеновичу, ощущение того, что он может поднять по приказу десять тысяч. Двадцать. Повести их в бой. Кто вернет уважение в глазах смотрящих на него людей, желание их пасть ниц, преклонить колени, просить его о снисхождении.

Так ради чего все это.

Голова раскалывалась, он с трудом слушал речь молодого, еще не понимавшего до конца все хитросплетения политики, Плещеева. Он был молод, наивен, верил шведам. Он вообще хоть кому-то верил. Или. Или у него не было иного выбора, как и у Куракина?

Нет. Надо было там под Смоленском падать на колени. А сейчас, сейчас поздно.

— Ты слышишь? — Федор Михайлович тряхнул его за плечо, бесцеремонно. А он ведь князь и боярин. А этот молодой. Кто он, черт? Кто? — Слышишь меня?

— Да. — Казалось это проговорил какой-то мертвец. Дыхание сбилось, руки дрожали. Некая сила, казалось, стояла за спиной и от входа в этот сгоревший собор с укором смотрела на него. А он. Он боялся повернуться. Боялся увидеть там в темноте глаза отца, деда, прадеда, дядьки и других из его рода, стоявших в десятках битв, через которые прошли они. А он, что теперь он?

— Да что с тобой? — Еще раз Плещеев тряхнул Куракина за плечо. — Говорю. Вон там соберется поезд невесты. Ты будешь там. Здесь. Поезд жениха. Тут вот будут самые званные гости. Сенаторы. Тут…

Но Куракин его не слышал, страх сковал его сердце и он ощущал холод, тянущийся от земли по позвоночнику и сдавливающий сердце.