Петербург, пригород.

8 сентября 1726 год.

С огромным, округлым животом, где уже жила, пульсировала, развивалась ещё одна драгоценная жизнь, — министр просвещения Российской империи, благоверная, законная супруга русского императора, потомок древних византийских императоров, носительница крови Палеологов и Комнинов — передо мной на крыльце стояла красавица.

Та самая красавица, которая для меня была, есть и всегда будет моей прекраснейшей женщиной во всём этом огромном белом свете. Моей единственной. Моей настоящей. В этом свете? Так уж получилось, что не только.

Моя Маша. Мария Дмитриевна Кантемир.

Глаза её сияли. Щёки раскраснелись. Тёмные волосы, чуть растрепавшиеся от ветра, выбивались из-под чепца. Глаза ее наполнялись влагой. Маша была в дорожном платье, простом, тёмно-синем, без излишеств — но для меня она была прекраснее любой придворной красавицы в парче и бриллиантах.

Она стояла, широко улыбаясь, при этом чуть ли не плача, и одна рука её лежала на огромном животе, а другая протянулась ко мне.

Я не помню, как преодолел расстояние до крыльца. Не помню, как взбежал по ступеням. Помню только, как обнял её — осторожно, бережно, боясь причинить боль, боясь навредить ребёнку — и прижался лицом к её волосам. Маша. Моя Маша.

— Ты зачем здесь? — прошептал я, отстраняясь, глядя ей в глаза. — Зачем выехала в твоём состоянии? Врачи разве разрешили? Это опасно!

— Не могла же я не встретить тебя, — она улыбнулась сквозь слёзы, которые вдруг навернулись на глаза. — Не могла ждать ещё восемь часов. Не могла. Я скучала. Так скучала…

И я поцеловал её. Долго. Не обращая внимания на толпу, на свиту, на дочерей, которые уже выходили из кареты. Мне было всё равно.

Она здесь. Она со мной.

И всё остальное — неважно.

Мы оба явно жаждали поддаться эмоциям, хоть бы и в присутствии чужих глаз. Но не стали. И дело было вовсе не в том, что мы недостаточно соскучились или обладали какой-то железной выдержкой. Просто это было не для них. Это наша история, только на двоих, а остальным в лучшем случае в пересказе. Я не мог залезть в голову Марии Дмитриевне, прочитать её мысли, но, видит Бог, я очень надеялся, что не ошибаюсь. Я кожей чувствовал: всё, что сжигает меня изнутри — абсолютно, пугающе взаимно.

Существуют проявления человеческих эмоций столь пронзительные, что сыграть их попросту невозможно. За такое в моём далёком будущем без раздумий давали бы «Оскары» и прочие престижные кинематографические премии.

Но то, что мог выдавить из себя любой, даже самый гениальный актёр на съемочной площадке — лишь блёклая, мёртвая тень той обжигающей искренности, которой светилась сейчас улыбка Маши. Её глаза были до краев наполнены щемящей нежностью и одновременно темной, глубокой страстью. А когда она, наконец, коснулась меня, и я ощутил, как предательски подрагивают её тонкие пальцы… По спине маршировали ледяные мурашки.

Тяжелые двери, наконец, закрылись за провожатыми. Мы оказались наедине.

— Я уже три дня здесь, — её голос звучал чуть хрипло, она смотрела мне прямо в глаза, не отрываясь. — Вот… немного обустроила нашу спальню. Всё, как ты любишь: без лишней роскоши и излишеств, но чтобы каждая вещь была на своём месте.

Господи, как же отчаянно я хотел прямо сейчас, одним движением опрокинуть её на эту кровать. Хотел с безжалостной дотошностью проверить, насколько она оказалась права, и действительно ли это временное жилище соответствует моим жестким требованиям.

А я ведь всегда и везде, в любом походе, строго-настрого требовал, чтобы кровати сбивали на совесть, прочно, без единого предательского скрипа. И матрасы признавал только плотные, набитые конским волосом.

Но… увы!

А вообще в этих бытовых мелочах мы с женой расходились кардинально. Но невозможно ведь совпадать мнениями во всём и всегда. Жизнь стала бы пресной и неинтересной. Многие здешние мужчины со мной бы категорически не согласились: для них женщина, как любят елейно вещать батюшки, — лишь «ребро Адамово». Куда муж посмотрел, о чём подумал — туда обязана смотреть и покорная супруга.

В этом вопросе я занимал половинчатую позицию, веря, что истина чаще всего кроется в золотой середине. Меня тошнило от распущенности и вульгарности нынешнего века, тех, что стали нормой в аристократической среды: от бесконечных измен и эгоистичной жизни только для себя, без воспитания детей. Но с другой стороны — я всей душой ненавидел и здешнюю «женскую крепость», удушливое запирание живых людей в теремах. И такое отношение к женщине оставалось, не у элиты, а у той, глубинной нынешней России.

Обо всём этом я отстраненно думал, пока мы стояли посреди комнаты и продолжали непрерывно смотреть друг другу в глаза. Я невольно усмехнулся. Ведь я был достаточно «древним», чтобы помнить кнопочные телефоны, сопрягавшиеся через так называемый ИК-порт. Ещё до появления первых смартфонов, чтобы передать информацию с одного аппарата на другой, нужно было приложить их вплотную и замереть.

Выходило, что мы с Машей словно поймали этот невидимый луч. Те старые телефоны нельзя было отодвинуть ни на сантиметр, чтобы не потерять связь — так же сейчас боялись пошевелиться и мы. Но, глядя на неё, я знал: наша связь куда как более сильна. Она мощнее любого блютуза, бьющего на десяток, а то и и другой, метров. Наша связь безжалостно рвёт само расстояние и пространство.

— Чему ты улыбаешься? — тихо спросила Маша, и в её голосе скользнуло искреннее удивление.

Она стояла передо мной, преисполненная некого хрупкого, почти звенящего одухотворения. Она не анализировала этот момент — она его проживала, впитывала кожей. А я, глядя в её лицо, позволил себе эту слегка глуповатую, но вполне осознанную улыбку.

Что я мог ей ответить? Рассказать про технологии далёкого будущего? Про то, как порой меня накрывает глухая, сосущая тоска по ним? В этом времени тяжеловесных решений и бесконечных конных гонцов всё можно было бы решать в считанные часы. Будь у нас хотя бы примитивный телеграф, я уж молчу о телефоне. Но увы.

Даже оптический телеграф, о котором я думал последние месяцы, построить быстро не представлялось возможным. Я уже не раз с лихорадочной дотошностью прикидывал расходы. Станции нужно было возводить сразу на века — прочными, устойчивыми, из кирпича или камня. Деревянные времянки, конечно, сгодились бы в каких-то глухих регионах, но это не решало сути проблемы.

Мой предварительный проект — покрыть за пять лет хотя бы большую часть европейской России, точнее, дотянуть линии до Казани, не дальше, — обходился в колоссальную сумму. Около двух миллионов рублей. И это при условии мобилизации огромного количества работников, которых ещё предстояло где-то найти и согнать на стройки. Материалы, логистика… А ещё — суровые реалии нашей страны, из-за которых мне, скрепя сердце, приходилось закладывать в смету минимум десять процентов на неизбежное воровство. Крупные хищения государственного имущества я научился предупреждать и карать безжалостно, но эту десятипроцентную «усушку» пропускали сквозь пальцы даже самые матерые ревизоры.

Где мне было взять такие деньги? Золотые прииски пока СТОЛЬКО не давали. Хотя прирост обещал быть очень существенный и скоро «лихого» золота, да и серебра, должно быть немало.

— Нет, Петя, я нынче же обижусь на тебя! — вдруг сказала Маша.

Она шагнула вперёд и несильно, но с явной, горькой обидой толкнула меня в грудь.

— Ты ведь сейчас опять думаешь об Отечестве, изобретательствах? Снова в голову пришло что-то такое, что должно потрясти всю экономику твоей державы? Прямо сейчас?

Я замер, глядя на неё. Временами мне становилось по-настоящему страшно от того, насколько хорошо начинала узнавать меня собственная жена. Она была не просто самой образованной женщиной в России — её природный ум и прозорливость прошивали меня насквозь.

Оставалось лишь молиться, чтобы её бурной фантазии, которой она, несомненно, обладала, никогда не хватило на то, чтобы подобраться к моей главной тайне. Тайне, которую я был обязан унести с собой в могилу. Даже в те редкие, черные минуты слабости, которым я, как и любой живой человек, порой был подвержен, мне ни разу не приходила в голову мысль рассказать всю правду Марии Дмитриевне. Или кому бы то ни было ещё.

Я всегда стоял за правду, ненавидел ложь, но жизнь в вбила в меня железное правило: даже в общении с родными, а уж тем более в большой политике — не обманешь, не проживёшь. Хотя здесь для рифмы просилось совсем иное, куда более грубое слово. Через силу, но иногда приходится лгать.

— Ты соскучился по женщине? — внезапно, резко и болезненно разорвала повисшее между нами молчание моя любимая.

Я тяжело выдохнул.

— Отрицать очевидное не буду, — глухо ответил я и с нескрываемым, но горьким сожалением опустил взгляд на её изрядно округлившийся живот.

Нет, Боже упаси, я ни на секунду не жалел о том, что она носит моего ребёнка! Напротив, сама мысль об этом наполняла меня диким, первобытным счастьем. Но природу невозможно было заткнуть пальцем.

Я был… мужчиной. Еще способным и с потребностями. Особенно сейчас, когда тот жуткий приступ аппендицита остался позади. Как впоследствии доложил мой нынешний лечащий врач, дело было не только в воспалении — свою роль сыграли и камни. Именно они спровоцировали приступ, слившись в единый очаг боли, давший мне в полной мере прочувствовать всю остроту того, что значит балансировать на грани.

И вот, когда болезнь отступила, и я начал по-настоящему приходить в себя, в измученное тело стали возвращаться особые, сугубо мужские желания. Это не могло не радовать — мне, в конце концов, не пятьдесят четыре года, чтобы окончательно списывать себя со счетов. И если учитывать, в каком чудовищно изношенном состоянии досталось мне это физическое вместилище… Да, от природы оно было наделено медвежьей силой, но годы беспробудного напряжения выжали его почти досуха. Можно было лишь искренне поражаться тому, что меня всё ещё так остро интересуют женщины.

Точнее сказать — всего одна женщина. Потому что ни одну из тех расфуфыренных мадам и юных мадемуазелей, что вились вокруг трона и пытались любыми путями ко мне подобраться, я так и не впустил в свои объятия.

— Ну… кое на что я, конечно, сгожусь. Только не считай меня падшей женщиной, — прошептала Машенька.

Она задумалась на мгновение и так сильно закусила губу, что я испугался, как бы она не прокусила её до крови.

Когда два человека действительно любят друг друга, когда они прошли перед Богом таинство венчания, а между ними бьет искра и существует связь, куда более чистая и мощнее, чем даже идеальный спутниковый сигнал в моем будущем — между ними просто не может быть никаких запретов. Если оба этого отчаянно хотят. А чего именно хотела она, я с нескрываемым, захлестывающим удовольствием осознал уже через минуту, когда с меня решительно были стянуты штаны.

И всё же, какая огромная, непреодолимая пропасть лежит между сухим понятием «заняться сексом» и истинным «заняться любовью». От любимого человека ты получаешь не просто физиологическую разрядку. Чистая физиология — это мимолетная радость, сиюминутная вспышка, после которой (особенно в молодом организме) тело быстро начинает требовать новой порции этого наркотика.

А вот после того, как занимаешься любовью, остается долгий, вибрирующий эмоциональный шлейф. То самое состояние, когда можно часами сидеть с глуповато-блаженной улыбкой на лице, а все присутствующие или прохожие будут искренне недоумевать: то ли человек окончательно сошёл с ума, то ли на него снизошло благословение Господне. Что, впрочем, в нынешние темные времена зачастую воспринималось как нечто совершенно тождественно.

Так что любой прикосновение, пусть и не достаточное, не возможное пока не родится ребенок, были блаженством.

— Евдокия говорит, что будет непременно мальчик, — проворковала Маша. Она сказала это легко, радуясь, видимо, от того, что я сам был преисполнен абсолютным счастьем.

Моя глуповатая улыбка мгновенно умерла. Растворилась, будто стертая наждаком. Я резко подскочил с кровати.

— Ты хоть понимаешь, что она может таить на меня смертную злобу⁈ — выпалил я, едва сдерживая рвущуюся наружу тревогу. — Не смей общаться с ней так близко!

Но Маша не испугалась. Она посмотрела на меня с неожиданной твердостью:

— А ты знаешь, что она сама, лично, приняла уже более ста рожениц? И из них померла только одна… Только одна, Петя! Это же истинное благословение Господне! Вспомни, какой кошмар творился до этого… А ты бы видел, как у неё нынче горят глаза, как она вся словно наполняется Божьей благодатью, стоит ей только увидеть жену в тягости! Говорю тебе, что матушка Евдокия нашла себя. У нее такой порядок в школе повитух…

Я слушал и задыхался от недоумения. Для меня было каким-то немыслимым откровением видеть, как яростно нынче защищает моя жена мою бывшую жену. Ту самую Евдокию Лопухину, которая по всем законам человеческой природы должна быть не просто зла на меня — она должна желать мне мучительной смерти.

Ведь я, по сути, убил её сына. Её надежду, нашу общую кровинку. Да, сейчас, оценивая прошлое трезвым умом, я осознавал, что царевич Алексей Петрович был человеком надломленным — примерно таким же, какими в моей реальности оказались Петр III Федорович или Павел Петрович. С целым букетом тяжелейших психологических, а может, даже и психиатрических проблем.

Но он явно и открыто выражал интересы своей матери и той старины, которая была вынуждена прятаться за царицу, патриарха, и которая с треском проиграла эту внутриполитическую борьбу. Но главная, зияющая проблема заключалась в том, что мой реципиент всегда вел себя по отношению к собственному сыну исключительно как к политическому инструменту. Не видел, что в дыму противостояния на сломе эпох, Алексей — только лишь человек, отнюдь не сильного характера.

И я его убил… Как мне казалось, ни одна мать на свете не способна простить подобного.

Я погрузился в тяжелые раздумья. Находясь в этом жестоком, пропахшем ладаном и порохом времени, я, человек из далекого будущего, хоть и не превратился в истово набожного фанатика, но начал осознавать пугающую вещь. Если представить, что всё мироздание вокруг — это гигантская операционная система (да простит мне Господь такое циничное богохульство, которым я называю повальную, всепоглощающую веру в Него), то я в ней — чужеродный код. Системная ошибка. Баг.

Но, кажется, со временем сам Великий Создатель начал что-то менять в моих внутренних настройках. Патчить эту реальность. Как иначе объяснить, что теперь я яростно, до хруста в суставах крещусь в полутьме церкви? Что я искренне, с отчаянной надеждой верю в силу произносимой молитвы и, по большей части, строго соблюдаю посты?

— Я останусь здесь, в Петербурге. И пока ты не родишь, отбывать никуда не намерен, — мой голос прозвучал свинцово-тяжело, не терпя возражений. — Я буду при родах.

Маша ахнула и в неподдельном ужасе всплеснула руками, словно я произнес страшную ересь.

— Да разве же такое возможно, Петя⁈ Чтобы муж видел это таинство? Эту кровь и боль — страшную расплату за грехопадение праматери Евы?

— Я буду присутствовать на твоих родах! — отрезал я, ставя ледяную точку.

А затем, чтобы сбить градус напряжения и уйти от неминуемой ссоры, резко, на одном дыхании сменил тему разговора:

— Ну, звезда моя, светоч моей грешной жизни… Поведай же мужу своему, чего тебе удалось добиться на твоем поприще. Ни от канцлера Остермана, ни от вице-канцлера Бестужева я так и не смог выбить вразумительных докладов о том, как на самом деле обстоят дела в нашем богоспасаемом Отечестве с народным просвещением.

Она посмотрела на меня — сначала с глубокой укоризной, затем в её взгляде мелькнула странная, будоражащая кровь гамма эмоций, и, наконец, губы тронула легкая, лукавая усмешка.

— Ты исподнее своё хотя бы натяни, государь, — с придыханием выдохнула она, отводя глаза, но то и дело бросая жадные взгляды на мои обнаженные телеса. — А то совсем уж греховные мысли посещают мою голову… и не только её. Нельзя нам нынче, врачи запретили. Но это же не означает, что мне не хочется до одури познать своего мужа.

Я искренне рассмеялся, пытаясь разрядить обстановку, но Маша осталась абсолютно серьезна.

— И нисколько это не смешно! — с горечью бросила она. — Я своему духовнику на исповедь хожу каждое воскресенье, каюсь. И не помогает! Всё жду тебя, считаю ночи. А ещё терзаюсь мыслью: когда дитя родится, и я снова смогу возлечь с тобой как жена… Разве эта страсть не греховна?

— Нет, любовь моя, — я шагнул ближе, — это не греховно. Но ты уж потерпи. Видишь, какие муки терплю я…

— Терпит он… — фыркнула она, вспыхнув румянцем, вспомнив то, что произошло между нами всего несколько минут назад. — А нынче разве ж я не… это…

— Глядя на тебя, мне хочется ещё большего, — усмехнулся я, чувствуя, как внутри снова разгорается тугое пламя. — Так что давай забудемся. Докладывай по делу, а то я прямо сейчас пошлю за лекарями, чтобы они под страхом плахи дали нам дозволение.

Маша порывисто обняла меня, впившись в губы страстным, отчаянным поцелуем. А потом резко отстранилась. Лицо её мгновенно сделалось серьезным. Она села в кресло, подобралась, инстинктивно выпрямив спину в строгой аристократической позе. Подумала секунду-другую, выдохнула и сменила положение, устроившись более вольготно, тяжело опираясь на высокую мягкую спинку.

— Многое я сделала… — её голос зазвучал иначе, по-государственному твердо. — И не только я. Но скажу честно: если бы я не была твоею женою, если бы за мной не стояла твоя тень, то ни одной женщине в империи не удалось бы сдвинуть с места и малого камня. Господь создал этот мир исключительно мужским.

Она начала свой рассказ, перечисляя цифры, города и факты. А я слушал и не переставал поражаться. Ни Остерман, ни Бестужев действительно не докладывали мне о колоссальных масштабах того, как реализуется программа российского просвещения. Впрочем, я сам не просил их следить за деяниями супруги. Я сознательно решил дать Марии Дмитриевне целый год на откуп — просто чтобы посмотреть, насколько мощно она сможет проявить свои организаторские способности.

Эта программа была единственной из масштабных, имперских, которая была мной только оговорена, но не подписана. Хотел дать волю Маше, дело, чтобы окончательно понять, что не только страсть и влечение у нас. Этого мало. Что у нас синергия, взаимопомощь, что мы еще и соратники.

И ей никто не смел мешать. Напротив, действовало мое непререкаемое правило: все вельможи обязаны были помогать ей беспрекословно, предоставляя любые силы и ресурсы. У неё было полное, неоспоримое право выбора специалистов. Но, возможно, самым главным было другое. Да, бюджет расходовался не бездумно, каждая копейка была на счету, но я был абсолютно уверен: никому в эти темные времена даже в горячечном бреду не пришло бы в голову оплачивать из государственной казны столь исполинские, потрясающие основы империи образовательные проекты.

Миллион рублей, выделенный из вечно дефицитного государственного бюджета на три года реализации образовательной программы, был суммой поистине колоссальной. Это было более чем достойное финансирование. В процентном соотношении к общим доходам империи это превышало даже те бюджеты, которые в моем просвещенном будущем государства выделяли на народное образование.