Окрестности Петербурга.

8 сентября 1726 года.

— Первые деньги… триста пятьдесят тысяч, которые мы получили, я уже полностью израсходовала, — с явной, почти детской гордостью произнесла Маша, горделиво расправив плечи.

Я стиснул зубы, чтобы сдержаться и не рассмеяться в голос от этого пугающе откровенного признания. Перед глазами живо встала картина: стоит передо мной в кабинете какой-нибудь седой, увешанный орденами сановник и вот с таким же восторженным, светлым выражением лица громогласно докладывает, что еще до окончания финансового года казенные деньги освоены в ноль.

Да этого чиновника в тот же час выволокли бы под белые руки! Я бы мгновенно обвинил его в чудовищной растрате, натравил псов из Тайной канцелярии и приказал начать жесточайшую служебную проверку, обоснованно предполагая, что здесь всё насквозь провоняло воровством.

Но с народным просвещением ситуация обстояла совершенно иначе. Если, конечно, не воровать. А я был абсолютно уверен: у кого-кого, а у Маши подобных мыслей не могло возникнуть в принципе. Возможно, она была единственным человеком во всей империи с кристально чистыми руками. Просто зачем? Был у нас разговор…

— Мне воровать нет смысла, — говорила Маша тогда и я был удивлен, насколько же мудро, но грустно она рассуждала. — Пока ты меня любишь, я и без этого богата. А разлюбишь, ну или ты уйдешь в мир иной, так найдутся те, кто заберет богатство. Так что… не нужно мне этого.

Так вот, если строить честно, то освоить даже сто тысяч рублей на зарождающуюся, еще не существующую систему образования представлялось задачей архисложной. Не те масштабы ведомства, материально-технической базы. Ну а залезать в только-только начавшуюся выстраиваться систему приходских школ мы пока не будем. Не финансируем, особо и не влияем, но требуем, чтобы было.

Можно было, конечно, пойти по легкому пути: бездумно расшвыряться деньгами, расплатившись с заезжими иностранными профессорами и академиками, увеличив их и без того немалые жалования раз в десять. Но мы не раз обсуждали это с Машей долгими вечерами, да она и сама от природы была достаточно умна и расчетлива, чтобы не допускать подобных бессмысленных растрат.

А значит, тяжелые казенные рубли должны были пойти в камень и дерево: на возведение прочных учебных корпусов, наем учителей со всех губерний, строительство теплых жилых изб — первых прототипов будущих студенческих общежитий.

А ведь я прекрасно знал, что в Петербурге сейчас развернуто просто ошеломляющее по своим масштабам строительство. Железный немец Христофор Антонович Миних, находившийся сейчас по армейским делам в Малороссии, по-прежнему крепко держал в руках должность генерал-губернатора столицы. И он ни за что на свете не позволил бы снимать рабочих со своих казенных объектов, чтобы бросить их на возведение чьих-то там школ.

Но Маша справилась. Прямо сейчас, сквозь питерскую грязь и слякоть, на строительстве сразу одиннадцати учебных корпусов и просторных общежитий надрывались восемь артелей, каждая по нескольку десятков мастеров, к которым приданы еще от полсотни, до ста разнорабочих, неквалифицированных. Ну, или как мне всё ещё было привычнее их называть в уме — восемь строительных бригад. Сколочены они были из постоянно стекающихся в столицу иностранных мастеровых.

— Три артели из Могилёва, одна из Гомеля, — продолжала перечислять Маша, загибая пальцы. — Но это из Польши, государь, есть с других мест, много таких в последние месяцы. Ну Гомель… рядом с нами, с Россией.

Я невольно усмехнулся, услышав это трогательное географическое пояснение, слетевшее с прекрасных уст моей жены.

— Не утруждайся, любимая, я географию знаю, — мягко прервал я её. — Гомель — устаревшая крепость-город, незаслуженно не развивается, но на дорогах стоит и рядом дуба много, иного леса…

— Ты уже думаешь, что…

— Маша, даже со мной и без посторонних об этом думать забудь, но… все может быть… — задумчиво сказал я.

Мое недавнее путешествие через восточные земли Речи Посполитой оставило тяжелый осадок. Эти истерзанные территории я искренне, всем нутром считал своими. Русскими. Пока я не заикался об этом вслух на дипломатических приемах, но в тиши кабинетов уже безжалостно тормошил Тайную канцелярию, вбивая в головы подчиненных одну мысль: эти земли неизбежно будут принадлежать моей державе. Я говорил о будущем, далеком, мол, когда вовсе сгниет польская система управления.

Но думал я о куда как более близких перспективах. Пока нужно готовить почву, в том числе и через «мягкую силу». Те же рабочие, которые получат от России только хорошее, вернутся домой и расскажут, что тут жить неплохо. Ну а если продать свое жилье в Речи Посполитой, то можно купить даже в Петербурге комнату в многоквартирных домах, которые только-только начали строить, правда пока только в кирпично-деревянном исполнении со вторым этажом полностью из дерева. Но кирпичные заводы работают, еще один запускается в Кронштате, один в Петергофе.

Жилье будет, тем более, что столько строителей, да и «шальные» деньги, взятые от аферы, от конфиската, а уже и от добычи драгоценных металлов приходят средства. Много на войну идет, но двойной бюджет вполне справился. Вот на следующий год думать нужно…

Так что во время того самого путешествия, не столько я лично, сколько сопровождавшие меня доверенные люди, пустили слух по всем городам и весям. Мы передавали каждому встречному ремесленнику: собирайте пожитки, поезжайте в Россию. Встретим, не дадим с голоду пропасть, заработаете.

У нас кипят гигантские стройки, и за год честного труда можно заработать на годы жизни. Более того, мы гарантировали им немыслимый по тем временам «трансфер». Обещали организовать горячее питание в приграничных русских городах, а по специальному проездному письму, предъявленному нашему человеку в Смоленске, казна брала на себя все расходы по кормлению мастеровых на почтовых станциях вплоть до самой Москвы или Петербурга.

Нам катастрофически, до скрежета зубовного не хватало квалифицированных строительных рук. А поступать так, как делали в моей родной реальности — да и в этой тоже, до моего появления в этом времени, — я был категорически не намерен.

Я помнил эти жуткие исторические хроники, когда с насиженных мест безжалостно снимались целые деревни. Когда в промозглую неизвестность гнали не только крепких мужиков, но и надрывающихся от плача женщин, испуганных детей и немощных стариков. Когда их всех, словно скот, тысячами везли на грандиозные, утопающие в грязи стройки империи…

Да, теперь я знаю, что такое решение не было системным, что это такой вот «антикриз» выдали петровские чиновники, с его даже не согласия, а просто молчания. Не хватало нормальных работников, вот и получалось… Нет. Так поступать я не буду. Да и рабочих рук у нас уже куда больше, чем когда деревнями снимали людей.

В том числе и в этом заключалась моя главная, невидимая миру работа над кровавыми ошибками Петра Алексеевича, прозванного Великим. Да, я уже доподлинно знал, что миф о Петербурге, построенном «на костях», сильно преувеличен.

Сотнями тысяч цифры умерших на этих проклятых болотах не исчислялись. Но всё же, при таком гигантском скоплении подневольных людей, при неизбежных перебоях со снабжением продовольствием и полном отсутствии нормального теплого жилья, смертей было страшно много. Пусть и немногим больше, чем на любой другой масштабной стройке в той же «просвещенной» Европе — я ведь специально, с дотошностью следователя, узнавал эту статистику. Но разве может быть легче, что у нас чуть менее трагично, чем у них? Да пусть они там все… ну если желают. А мы своих людей ценить должны!

Но сейчас Петербург был уже отстроен, его центр, обезболочен, лес далеко отошел, места стали нахоженными и наезженными, не нужно сражаться с природой, что немало облегчает строительство. Много строек, много людей.

И теперь вокруг города мощно, как военная машина, разворачивалась программа продовольственной безопасности.

Зная Христофора Антоновича Миниха как человека железной воли, принципиального и исполнительного до жестокости, я выдвинул ему жесткое требование. Петербург должен был бесперебойно снабжаться всеми видами продовольствия, строительными материалами и всем необходимым для взрывного роста города. И действовать Миних был обязан на опережение.

Прямо сейчас вокруг столицы лихорадочно разрабатывались всевозможные сельскохозяйственные угодья. Да, это были далеко не самые лучшие, каменистые, порой песчаные, в целом скудные земли. Да, здесь царил порой катастрофически ужасный, гнилой климат. Но неприхотливые ячмень, рожь и овёс тут всё-таки росли. Картофель приживался со скрипом, неохотно, но его селекция и массовое выращивание только-только начались. И Меншикову благодарность что ли выписать? Его оранжереи и откровенные теплицы, в Ораниенбауме очень помогают селекции. Там теперь сразу три профессора работают…

Так что Благодаря всему этому, приезжие гастарбайтеры как минимум не голодали. Их стабильно и сытно кормили из казенных котлов. Между прочим, именно этот кусок горячего хлеба и мяса стал одним из тех важнейших факторов, которые магнитом тянули к нам строительные артели из голодающих соседних государств.

— А ещё у нас стали появляться… спасибо за твою помощь, Петя… настоящие шведские строители, французы… — продолжала радовать меня Мария Дмитриевна, и глаза её светились.

В этот момент мне в голову внезапно, как шальная пуля, влетела опасная мысль. Как бы ярко и красиво можно было прямо сейчас вознаградить все добродетели и эту самоотверженную работу моего негласного министра просвещения! Взять и провозгласить мою жену императрицей.

Но я тут же, с холодной испариной на лбу, прогнал эту мысль прочь. Точно не сейчас. Подобный поступок не то чтобы кардинально изменил конфигурацию внутриполитической арены, но эффект был бы разрушительным.

Вокруг Маши тут же, стервятниками, начали бы виться сотни льстецов. Они стали бы заискивать перед ней, плести интриги и выстраивать кровавые расклады на случай моей внезапной смерти. И это несмотря на тот железный закон о престолонаследии, который я лично утвердил, и который не подлежал изменению.

— А ты не знаешь, любовь моя, — задумчиво произнес я, вглядываясь в лицо жены, — это только на твоих стройках так много иноземцев работает, или их уже и на другие казенные подряды перехватывают?

Правду говорят: всего знать и удержать в голове невозможно. То, о чем сейчас мимоходом рассказывала Маша, стало для меня в некотором роде откровением. Я ведь лишь однажды вскользь проронил мысль о том, где можно искать профессиональные рабочие руки, чтобы не замораживать одни объекты ради спасения других. А оно вон как вышло!

Это же рождалась целая макроэкономическая тенденция, реальный выход из тяжелейшего кадрового голода. Наших, русских строителей, отчаянно не хватало. И хотя мастера среди них попадались такие, что легко давали сто очков форы любому иноземцу, их были единицы.

— Не знаю я, Петя, как там у других, — она пожала плечами, поправляя шаль на плечах. — Мне бы за своим огромным хозяйством уследить. Но одно знаю твердо: когда приходят иноземцы в поисках работы на трудовую биржу, что нынче учреждена канцлером Остерманом… право выбирать из них лучших и предлагать работу первым делом остаётся за мной. А уж что останется — забирают все остальные.

Биржа труда… А ведь это даже не моё детище! И этот факт меня нисколько не огорчал, а, напротив, наполнял мрачноватой, но искренней радостью. Старый лис Андрей Иванович Остерман, кажется, всё же начал понимать, чего я хочу и к чему так одержимо стремлюсь. Его несомненно яркий, изворотливый государственный ум наконец-то заработал в нужном для империи направлении.

Теперь все нецелевые работники и даже целые иноземные артели, прибывающие в столицу, могли официально заявиться на эту Биржу труда. Располагалась она нынче на Первой линии Васильевского острова, в достаточно неприглядной, наскоро сколоченной деревянной конторе. Там приезжих дотошно записывали в гроссбухи, а потом уже по министерствам и ведомствам расходились списки. Специальные чиновники, отвечающие за наем, выискивали в этих бумагах нужных для себя сотрудников с подходящей квалификацией.

Вот и получалось: когда приезжает к нам растерянный иноземец, он, становясь на учет на Бирже, немедленно садится на казенный — пускай полуголодный, но всё-таки стабильный — паёк. И с голоду он уже точно не умрёт, как, впрочем, и члены его семьи. Двухразовое горячее питание, состоящее из самых примитивных крупяных похлебок, с мясом не чаще чем раз в неделю… Для моего прошлого мира — сущие крохи, но здесь это было неизмеримо больше, чем ничего.

По крайней мере, на подобном пайке можно было гарантированно прожить некоторое время, пусть даже и месяц, пока чиновники перебирают бумажки. Но потом, как правило (особенно если ты обладал хоть какой-то реальной квалификацией), приходил человек из ведомства, проводил с тобой собеседование и направлял на стажировку — уже, разумеется, оплачиваемую.

Хотя здесь каждое ведомство, каждое министерство или казенное предприятие действовало по-своему. Иноземец имел полное право не соглашаться на предложенные условия и ждать чего-то другого. Но не более чем три месяца — потом с казенного довольствия его безжалостно снимали.

Денег эта организация тратила из бюджета относительно немного. Однако теперь мы могли с полной уверенностью смотреть в глаза европейским послам и вести мощнейшую пропаганду в других странах: Россия не позволяет тем, кто ищет в ней спасения и работы, помирать на улицах! Мы кормим всех иноземцев до того момента, пока они не начнут зарабатывать себе на достойное пропитание самостоятельно.

Наверное, в моем далеком будущем вопрос элементарного голода и выживания стоял где-то на задворках сознания. По крайней мере, для жителей стран с развитыми экономиками. А в этом жестоком веке еда — это нечто сакральное. Это божественный дар, к которому относятся со множеством строгих ритуалов и традиций, с которым почтительно разговаривают и перед употреблением которого обязательно возносят искренние молитвы Господу.

— К открытию Петербургского университета всё готово, — голос Маши вырвал меня из раздумий. — Мы уже нашли семьдесят пять студиозусов, которые зачислены и прямо сейчас обживают университетские избы. А располагаться классы будут… ну, об этом ты и сам знаешь, ведь ты лично отписал нам под это дело великолепный дворец Меншикова.

Сто семьдесят пять человек… Со студентами пока было негусто — что в Московском университете, что в Петербургском. В будущем над этими цифрами, наверное, усмехались бы историки, а нынешним первопроходцам завидовали бы белой завистью все студенты, мечтающие учиться в первых выпусках двух главных российских альма-матер.

Однако реальность была сурова: студентов сейчас именно что искали с собаками. Их упрашивали учиться. Частенько казне приходилось даже втайне приплачивать деньги их родителям, чтобы те не отказывались от своих детей — точнее, соглашались оторвать их от хозяйства и отпустить на обучение. Ведь зачислялись в университет отроки с пятнадцати лет и старше. А по меркам этого времени пятнадцатилетний парень — это уже полноценный, взрослый работник.

Учитывая острейшую нехватку мало-мальски образованных молодых людей в стране, этим юношам и без всякого университета уже наперебой предлагались вполне неплохие, хлебные рабочие места. Например, высшие чиновники империи, глядя на меня, уже повально обзавелись целыми командами личных писарей — просто потому, что переняли эту моду у государя.

Многие вельможи научились, расхаживая по кабинету, диктовать вполне разумные тексты, а те из писарей, кто умел не просто записывать, но и более-менее грамотно редактировать, приводя речь в нужный канцелярский стиль, и вовсе ценились в столице на вес золота.

При этом мы же не балуем стипендией. Так, немного денег переводим, чтобы поддержать. И как, спрашивается, подобных молодых, смышленых людей брать и безжалостно выдергивать с их хлебных рабочих мест, чтобы они полноценно обучались за партами?

А вот так: отныне у нас в империи есть еще и заочная форма обучения. Местным ретроградам это может показаться диким и смешным, но я приказал жестко. Даже министр экономики Пётр Иванович Скорняков по моему личному, не терпящему возражений требованию будет обязан от звонка до звонка пройти весь университетский курс такого заочного обучения.

Насколько именно этот курс будет рассчитан по времени, я еще точно не знаю. Да и, по сути дела, это уже не моя забота. Я задал вектор, проложил рельсы — и махина со скрипом, но покатилась в нужном направлении. Но я твердо знаю механику: заочникам будут регулярно выдавать темы, на которые они при свете сальных свечей, после основной службы, должны будут готовить развернутые доклады.

Потом у них будут принимать строгие экзамены. Они имеют право в любой момент прийти в университет, попросить аудиенции и консультации у профессоров. В том числе и в Академию наук. Понятно, что туда пустят не всех, но я уверен, что такая практика со временем тоже прочно сложится и станет нормой.

— Вот и выходит, — подводила итог своему докладу Мария Дмитриевна, — что из всех заложенных учебных заведений нынче в полную силу работают повивальная школа твоей бывшей, Евдокии, лицей аграрный в Ораниенбауме, три ремесленных школы да две гимназии. Поверь мне, для Петербурга это уже немыслимо много…

К этому моменту она уже как-то незаметно оказалась у меня на коленях. Я нежно гладил её иссиня-чёрные, густые как смола волосы, а другой рукой бережно поглаживал округлившийся живот, в котором мой будущий ребёнок отчаянно возился и, наверное, приревновав к мамке, ощутимо бился ножкой изнутри.

— Нет, любовь моя, — тихо, но твердо возразил я, целуя её в макушку. — Это не избыточно для Петербурга. Это даже не с запасом, это лишь капля в море. Тем паче, что если в ремесленных школах (а их надо строить всё же больше) нынче обучаются по три сотни недорослей — и, как ты сама уже сказала, мест катастрофически не хватает, из-за чего приходится чаще отправлять их прямо на верфи и мануфактуры набираться опыта на практике, — то в тех же гимназиях сидит едва ли по сотне учеников. А это ничтожно мало… Город бешено растет. А с теми основами медицины, которые мы сейчас насаждаем железной рукой, он будет расти ещё быстрее. Людей-то только за последний год прибавилось на пятнадцать процентов!

Потом мы плавно перешли на обсуждение Москвы. Там вырисовывалась примерно схожая конфигурация учебных учреждений, что и в Петербурге, но в древней столице в гимназии шло чуть больше людей. Да и сама Москва, по сравнению с вытянутым по струнке, казенным Петербургом, была, конечно же, городом-гигантом, раскинувшимся на семи холмах.

Миллиона жителей там пока, разумеется, не было, но, по моим расчетам, лет через пять именно Москва станет первым городом-миллионником в России. Она ведь тоже сейчас застраивалась на удивление активно, а после утверждённого мною нового генерального плана каменного строительства должна будет принимать ещё больше постояльцев и жильцов со всей империи.

— Пойдем вечерять? — спросил я, после того как мы еще немного помиловались, вдоволь наговорились на отрешенные темы и обсудили здоровье наших родных.

Место, где мы сейчас находились, к долгим беседам не располагало. Почтовая станция, пускай она и считалась большой по местным меркам, была всё же абсолютно не приспособлена для того, чтобы здесь на ночь глядя останавливался государь, да ещё и с беременной супругой. Но в дороге нас застала непогода, и было принято единственно верное решение — ночевать останемся именно тут. Ну и не хотелось мне, не пообщавшись с женой, пусть даже по большей части и по работе, окунуться с головой в дела державные и столичные.

Многочисленных людей моей свиты, ругающихся сквозь зубы, отправили гнать лошадей дальше в Петербург. Оставшаяся охрана и слуги располагались кто где: в конюшнях, в пропахшем навозом хлеву, на сеновале. А сам смотритель станции, уступив нам свою лучшую, спешно выскобленную горницу, отправился спать прямо в чистое поле, под телегу — как мне потом шепотом доложили денщики.

Мне, человеку из иного, гуманного века, стало от этого известия как-то неправильно, тоскливо и неуютно. Выгнать человека, законного хозяина здешнего дома, отдыхать в ночную прохладу, на сырую землю… Здешние монархи даже не заметили бы такой мелочи, но во мне эта эпоха всё ещё порой отзывалась глухой, саднящей болью.

Начало сентября выдалось не сказать чтобы по-зимнему холодным, но воздух по утрам уже звенел от стылой сырости, явно предвещая очень суровую зиму. По крайней мере, именно об этом наперебой твердили наши местные придворные «метеорологи»… Ну, те самые, которые с умным видом гадают по внутренностям птиц, кофейной гуще, фазам луны и бог весть чему ещё, предсказывая, каким будет лето и какая завтра выпадет погода.

Глядя на их глубокомысленные прогнозы, я каждый раз вспоминал старый анекдот из своего прошлого: когда служба прогноза погоды угадывает всё с точностью в пятьдесят процентов. То есть вариантов всего два: либо будет дождь, либо нет. И каждый вариант весьма и весьма вероятен. Особенно если взять погоду в нашем любимом Петербурге, где ясное небо и проливной дождь со шквалистым ветром могут сменять друг друга каждые пять минут.

На следующий день, с первыми хриплыми петухами, разорвавшими стылую тишину над почтовой станцией, мы начали собираться в путь. Никакого монаршего разнеживания в пуховых постелях я не допустил. Сборы проходили под недовольное, сонное бурчание Елизаветы Петровны, которая, кутаясь в шали, чуть ли не проклинала всех и вся. Особенно страстно она грозилась лично свернуть шеи и сварить наваристый бульон из тех самых петухов, которые посмели орать в такую рань, прервав её сладкий сон. Но, несмотря на капризы, мы все дружно погрузились в экипажи и отправились домой.

В роскошный Петергоф я решил не ехать. В самом деле, зачем возвращаться в летнюю резиденцию, если холода уже дышат в затылок и через несколько недель всё равно придется со всей громоздкой свитой переезжать на зимние квартиры в Петербург? Лишняя трата казенных денег и времени. Да и холодно было в начале осени.

К тому же, мне жизненно необходимо было лично посмотреть на то, как за время моего отсутствия преображается столица. Какие из многочисленных строек уже успешно закончены, а какие только начаты. Что-то, опираясь на весь мой опыт управленца, настойчиво подсказывало: за время отсутствия железного Христофора Антоновича Миниха, отправленного мной в Малороссию, порядка в строящемся городе стало значительно меньше. Русский человек без сурового надсмотрщика с палкой быстро расслабляется.

Поэтому мне нужно было срочно, как говорят в моем времени, «поторговать лицом». Проехать по улицам, заглянуть на верфи и стройки, навести страху на расслабившихся чиновников. Чтобы все до единого четко усвоили старую истину: хозяин вернулся домой.

Кот снова в избе — мышам пора с писком забиваться по щелям, пока не прихлопнули.