Вена

2 сентября 1726 года.

Александр Иванович Румянцев был одним из тех, кто находился в переполненной, душной приёмной у австрийского императора, ожидая аудиенции. Этот обычно рассудительный, невозмутимый, выдержанный сорокашестилетний военный и дипломат сейчас, что совершенно на него не походило, терял своё хладнокровие, нервно расхаживал взад-вперёд, то и дело сжимая кулаки до побелевших костяшек, и явно, очевидно для всех окружающих нервничал.

Раньше за ним подобных эмоциональных проявлений никто не наблюдал. Александр Иванович умел находить в себе силы подавить любое волнение, оставаться расчётливым, трезвомыслящим и абсолютно хладнокровным в любой ситуации — будь то перед лицом неприятеля на поле боя или в хитросплетениях придворных интриг. И уж тем более, перед свидетелями, придворными австрийского императора.

Но тот удар в спину, который последовал буквально несколько дней назад, этот подлый, коварный удар из-за угла, этот человек переживал как никогда ранее в своей жизни.

Хотя он почти никогда — за исключением коротких отпусков — не отсиживался в петербургских кабинетах или в своём родовом поместье, а всю свою сознательную жизнь, все свои лучшие годы положил на то, чтобы верно, преданно служить России. Отечеству. Делать это при нынешнем гиперактивном императоре Петре было невероятно, изнурительно сложно. Но Румянцев справлялся. Терпел. Служил.

Но всё же сложнее всего — горчайшая пилюля — было пережить то, что Остерман, этот холодный, скользкий немец, переиграл его. Обошёл. Обставил. Унизил. Причём сделал это тихо, без шума, почти элегантно.

Андрей Иванович Остерман, вице-канцлер Российской империи, когда несколько месяцев назад прибыл в Вену — якобы для того, как было публично объявлено государем, чтобы усилить дипломатический напор, придать больший вес русскому посольству, — достаточно быстро, буквально в первые же недели, сумел найти здесь нужных людей. Тех, кому можно дать взятку, тех, кто имеет доступ к императорским покоям, тех, кто шепчет на ухо Карлу VI.

Остерман действовал быстро, стараясь усыпить бдительность Румянцева, которого, по слухам, император был готов сильно возвысить, если бы миссия посла в Австрии, Александра Ивановича Румянцева была бы удачной. Зачем Остерману конкуренты? А ведь он — старая элита. И понимал лис этакий, что эта элита прямо сейчас сменяется абсолютно новыми людьми. Чего стоит только назначение на одну из ключевых позиций в империи нынешнего министра экономики Скорнякова? Кто он вообще такой?

Но кем был до знакомства с Петром сам Остерман? Да никем. Он знал, как русский император умеет возвышать одних, опуская на землю, порой и закапывая, других.

Так что канцлер действовал. Он один, отписывая регулярно через своих людей, что Румянцев, дескать, развлекается, приемы устраивает. А вот он, Остерман, работает. И вот что уже сделано…

И благодаря активности русского канцлера австрийский император ещё до первых официальных аудиенций с Румянцева уже был расположен, уже был благосклонен к Остерману, уже воспринимал его как главного представителя России, а не Румянцева, который формально занимал пост полномочного посла.

И в целом работа канцлера здесь, в Вене, была столь стремительной, столь напористой, столь умелой и многоходовой, что угнаться за ней, перехватить инициативу Румянцеву было уже не суждено. Даже если бы Остерман и не предпринимал действий для того, чтобы «усыпить» бдительность посла.

Партия проиграна. Остерман победил. Румянцев только сейчас начал понимать, но еще и не до конца, что проиграл. И Александр Иванович прекрасно понимал, что это означает для его карьеры, для его будущего, для его положения при дворе.

А потом, похлопав напоследок по плечу русского посла при австрийском дворе — покровительственно, почти снисходительно, как похлопывают хорошую собаку, выполнившую команду, — канцлер Остерман с чувством выполненного долга, с ощущением полной победы отправился обратно в Россию.

Он спешил в Петербург, прекрасно понимая, что там, при дворе императора, хватает тех, кто не дремлет, кто плетёт интриги, кто может попытаться подсидеть канцлера в его чинах и должностях, воспользовавшись его отсутствием. Меншиков давно уже в опале и путь не в ссылке, но далеко от Петербурга. Вот только другие хищники никуда не делись. Они всегда найдутся, как не выжигай.

И только постоянное присутствие рядом с государем, только ежедневный, неусыпный контроль над ситуацией способствовали тому, чтобы не произошло падение того титана, той громадной фигуры, которой несомненно являлся, которым себя ощущал и считал Андрей Иванович Остерман.

* * *

— Вы? Господин Румянцев? — Карл VI энергично, демонстративно бодро, явно желая произвести впечатление на собравшихся придворных, ворвался в переполненную приёмную. — Признаться, я уже начинаю утомляться от того, сколько русских вижу перед собой в последнее время! — Он попытался пошутить, и несколько придворных послушно хихикнули. — Что же вы такие активные стали вдруг? Раньше о вас и слышно не было, а теперь — на каждом углу русский посол или русский курьер! Даже сам канцлер… Мой венценосный брат, царь Петр, присылает своего канцлера…

Подданные австрийского императора, разумеется, впечатлились этим бравурным появлением, этой наигранной энергией. Но только не Румянцев. Он прекрасно знал, он видел своими глазами, насколько по-настоящему врывается в помещение, насколько подлинно излучает силу, мощь и властность русский император Пётр Второй — молодой, полный жизни, непредсказуемый. Нет, Карлу VI, старому, больному, уставшему, до такой харизмы было очень, очень далеко.

— Хорошо, хорошо, — внезапно император махнул рукой, прерывая ропот в приёмной. — Я приму вас, господин Румянцев, прямо сейчас. Немедленно. Проходите.

Те придворные и просители, которые только что — буквально минуту назад — пробовали откровенно посмеиваться над русским послом, перешёптывались, бросали насмешливые взгляды, теперь чуть было не проглотили свои языки от изумления и зависти. Как⁈ Русский принят вне очереди⁈ Это же неслыханно! Сам император его пригласил? Не через лакея или секретаря? Русские… нужно срочно пообщаться с русскими.

Александр Иванович Румянцев окинул всех собравшихся взглядом, полным холодного, торжествующего злорадства — да, вот так, господа хорошие, вот так теперь к России относятся, — но быстро, профессионально сменил выражение лица на приторно-вежливую, дипломатическую улыбку и, поклонившись, последовал за императором.

Карл зашёл в свой просторный, роскошно обставленный кабинет — тяжёлые гобелены на стенах, резная мебель, портреты предков в золочёных рамах — и тут же, без церемоний, грузно, устало плюхнулся на широкое кресло за массивным письменным столом, заваленным бумагами, картами, депешами. Сел так, словно бы только что несколько дней подряд неустанно физически трудился — таскал мешки с зерном или рубил дрова. Хотя нет, физический труд ему давно уже не был знаком. Просто возраст и болезни брали своё.

— Итак, зачем вы здесь? — после некоторой паузы, тяжело дыша, спросил Карл, не поднимая глаз на Румянцева, который стоял перед столом. — Что на этот раз?

— Ваше императорское величество, — Александр Иванович говорил спокойно, ровно, без суеты, потому что на императора он нисколько не злился, нисколько его не боялся. Вся его злость, вся его боль были направлены исключительно на Остермана, на этого хитрого, скользкого немца. — Согласно нашему союзному договору, согласно тем обязательствам, которые Австрия взяла на себя, я пришёл справиться, как обстоят дела на войне с турками. Как продвигаются боевые действия? Каковы успехи вашей армии?

Румянцев прекрасно понимал, что представляет сейчас здесь державу, которая не просто нужна Священной Римской империи как союзница. После той грандиозной, оглушительной победы на Перекопе — когда турецкая армия, вернее, жалкие остатки турецкой армии, меньше чем треть её первоначального состава, в панике, в полном разгроме отступила к Дунаю, бросая обозы, пушки, знамёна, — Россия очень громко, очень убедительно заявила о себе как о великой военной силе.

Теперь её слушали. Теперь с её мнением считались при любом королевском или императорском дворе Европы — будь то Лондон, Париж, Мадрид или Вена.

«Этот Остерман…» — мысли от канцлере не покидали Румянцева.

Ведь именно Андрей Иванович добился того, что австрийцы выдвинули свои войска. Еще и описал, что Румянцев ничего не делал для этого. Но быстро взял себя в руки русский посол. Посмотрел внимательно на австрийского монарха, считывая, как сам умел и как подсказывал государь, о чем думает император.

— Согласно нашим договорённостям, нашим союзным обязательствам, — русский посол говорил мягко, но каждое слово ложилось тяжёлым камнем, — ваша императорская армия должна была выступить от Белграда уже больше месяца назад. Полтора, если точно считать. Но сделала она это совсем недавно.

Он сделал паузу. Так рвались наружу слова, что австрийцы, если бы не русская дипломатия, вовсе бы не вступили в войну, предав Союз. Но посол сдержался. Иначе, действительно, это был конец его дипломатической карьеры.

— И вот у меня, у русского посольства, возник естественный вопрос: не сложилось ли у вашего императорского величества каких-то непредвиденных сложностей? — Румянцев сделал паузу, давая словам впитаться. — Не остановились ли преданные вам войска, чтобы ещё немного… выждать время? Подтянуть обозы? Подвести отставшие полки? Дождаться более благоприятной погоды, может быть?

— Хватит! — Карл резко, жёстко оборвал его, не намереваясь выслушивать до конца пусть и слегка завуалированное, облечённое в дипломатические формулировки, но всё-таки прямое, откровенное обвинение. — Хватит мыслить намёками! Хватит этих дипломатических игр!

И действительно, не нужно было быть хитрым и прожжённым дипломатом, чтобы понимать очевидное: Австрия оттягивала, тянула момент вступления в активные боевые действия против турок так долго, как это было вообще возможно. Хотя если взять текст союзного соглашения, прочитать его дословно и просчитать все сроки, то выходило, что даже дольше, чем возможно. Фактически — нарушение договора.

Карл поморщился, потёр переносицу.

— Со дня на день, — он говорил теперь устало, без прежней бравады, — я жду победных реляций от моего славного, опытного военачальника, фельдмаршала графа Гвидо фон Штаренберга. Он опытный полководец. Он не подведёт. Скоро вы услышите о наших триумфах.

— Я необычайно, искренне счастлив слышать об этом, ваше императорское величество, — Румянцев улыбнулся широко, открыто. Слишком открыто. — Русское посольство уже готовится провести в таком случае большой, грандиозный приём, чтобы достойно отметить — фейерверками, иллюминацией, большим пиршественным застольем и танцами до утра — победу непобедимых, доблестных австрийских войск! Мы уже заказали порох, уже наняли музыкантов!

Император поморщился ещё сильнее, сжал губы.

Казалось бы, сказано всё в духе союзничества, в духе дружбы, даже более того — разве могут вести себя иначе союзники? Разве могут они не радоваться и не праздновать вместе победы друг друга? Разве это не нормально?

Но в словах Румянцева, в его интонации, в этой чрезмерной, нарочитой восторженности слышалась издёвка. Тонкая, почти неуловимая, но всё же издёвка.

А ведь по всему выходило, что могут. Могут вести себя совсем иначе. Могут не радоваться. Могут завидовать, злиться, принижать.

И в словах Румянцева звучал именно этот намёк, этот спрятанный, но вполне отчётливый упрёк императору Священной Римской империи, который, казалось, сделал всё — ну, или не он лично, а его верные подданные, его придворные пропагандисты, его газетчики и памфлетисты — чтобы как можно сильнее, как можно больнее преуменьшить, принизить, очернить русскую победу на Перекопе.

Венская газета — главная, наиболее влиятельная, читаемая при всех европейских дворах — буквально разразилась целой серией пространных статей, где не в свойственной ей прежде осторожной, взвешенной манере, а скорее в той злобной, язвительной, саркастической форме, в которой сейчас начинают работать молодые русские газеты вроде петербургских «Ведомостей», давала якобы глубокий, всесторонний, беспристрастный анализ всему тому противостоянию на перекопском побережье и состоявшейся там грандиозной битве.

Однако этот так называемый глубокий анализ был на поверку настолько поверхностным, надуманным, тенденциозным и откровенно, неприкрыто сочился ядом, желчью по отношению к Российской империи, что те, кто умел и привык читать между строк, кто понимал механизмы придворной пропаганды, прочитали самое важное. Главное послание. Главный месседж, как скажут в будущем.

Вот он:

«Редакция, ссылаясь на достоверные источники заверяет, что Россия потеряла цвет своей армии. Петровская гвардия, эта хвалёная, раздутая молвой элита, была разгромлена в пух и прах. И лишь только внезапная, случайная смерть великого визиря — не доблесть русских, не их воинское искусство, а именно нелепая случайность — не позволила туркам одержать сокрушительную, окончательную победу и стереть русскую армию с лица земли. Это ли рыцарский подход, убить полководца, боясь поражения? Где честь?»

Именно так, именно это австрийские подданные читали в своих газетах. Именно это им внушали. Что победа России — это не заслуга собственно русских людей, не результат той новой военной системы, которая сейчас выстраивается, создаётся в Российской империи под руководством императора. Не плод армейских реформ, не новая тактика, не мужество солдат и офицеров.

Нет.

Это только лишь потому, что турки такие отсталые, такие глупые, такие неумелые, не умеющие воевать по-настоящему, тем более без «поводыря», «пастуха» — как называли визиря писаки. Азиатские варвары с кривыми саблями против европейской цивилизации. И то, что у турок вся военная система зависела только от одного человека — от великого визиря, этого восточного деспота. И не стало его — не стало и турецкой армии. Рассыпалась, как карточный домик. Вот и весь секрет русской «победы».

Александр Иванович, когда получал подробные, детальные консультации, инструкции от самого государя перед отъездом в Вену, был предупреждён, что примерно так оно и будет. Что не нужно ждать, не нужно наивно надеяться на то, что союзники станут действительно друзьями — пусть даже не братьями, но хотя бы искренними, честными партнёрами — для России.

Нет. В Европе Россию боятся. И потому ненавидят. И потому принижают при каждой возможности.

— Ваше величество, могу ли я пригласить вас на выставку трофейного турецкого оружия? Вот-вот доставили его. Будет призабавно. Даже мечи с двумя лезвиями есть. Там же точные копии взятых у турок полковых знамен, — сказал Румянцев.

Карл посмотрел на него, словно бы видел в первый раз в своей жизни.

— Хитро… Да вы византийцы хитрые, — не до конца понимая, что именно сейчас сказал, смеялся Карл.

Он поймет… В том числе и почему на лице Румянцева заблестела искренняя улыбка. Император Священной Римской Империи называет русских византийцами? Значит, что ромеями? Значит… Так кто наследник Рима? Поспорим?

Румянцев выходил из кабинета — скорее, из парадной комнаты для аудиенций — императора Священной Римской империи с чувством странного, противоречивого удовлетворения. Как будто бы ту злость, то жгучее раздражение, которое он копил, накапливал, сдерживал в себе из-за Остермана, из-за его подлого обхода, он сорвал, выплеснул на Карле VI. Хотя бы частично. Хотя бы намёками.

Впрочем, те сведения, которые — пусть скупо, пусть без подробностей, но всё же — поведал русскому послу император, говорили в пользу того, что австрийцы всё-таки, наконец-то, начали реальное выдвижение войск. И действительно, вот-вот, буквально со дня на день, должно случиться крупное сражение с турками где-то в районе Белграда.

«Посмотрим», — подумал Румянцев. — Посмотрим, на что способны эти хвалёные, но уже давно не воевавшие всерьёз австрийские полки.

Хотя он зря так. Империя воевала и часто. Даже вот с турками. Не прошло ведь и десяти лет с того, как заключен был последний, скорее все же, что крайний, договор с Османской империей.

Румянцев приехал в просторный, трёхэтажный особняк, который в знак дружбы и союза, с большой помпой и торжественными речами, был подарен русскому посольству лично императором Карлом. Как раз перед теми статьями в газете, которые могли бы и поссорить Вену с Петербургом. А так, вроде бы ситуация обнулилась. Хотя посол ждал реакции из Петербурга, что скажет государь, когда прочитает такие вот опусы.

Но был некоторый нюанс от такого «подарка». Находился этот особняк практически на самом выезде из Вены, почти за городской чертой, в малонаселённом, тихом, можно сказать, захолустном районе. Но, как говорится, дарёному коню в зубы не смотрят. Или — одарённому дому под фундамент не заглядывают.

Проведя во дворце, в душных, переполненных придворными залах и коридорах почти двенадцать часов — и это всё для того, чтобы поговорить с самим императором каких-то жалких три-четыре минуты! — Александр Иванович вымотался до предела. Голова гудела. Ноги ныли. Спина болела.

Только кажется, что всё легко. Что можно просто сидеть себе спокойно на стуле или в кресле в приёмной, листать бумаги и лишь ожидать, терпеливо ждать, когда венценосная особа соизволит тебя принять, выкроит в своём плотном графике минутку для беседы.

Однако нужно понимать — и Румянцев это прекрасно понимал, — что в той самой приёмной, в тех анфиладах дворцовых залов находилось огромное число самых разных людей. Влиятельных придворных, иностранных дипломатов, военных, церковников.

И не общаться с ними, не вести бесконечные светские разговоры, не интересоваться делами, не обмениваться любезностями и намёками было бы не то что крайне неуважительно и невежливо. Это было бы настоящим должностным преступлением. Профессиональной ошибкой дипломата.

Каждый такой разговор — это возможность узнать что-то важное, услышать слух, почувствовать настроение, завести полезное знакомство. Или, наоборот, нажить врага своей невнимательностью. Но сложность заключается в том, что нужно быть в тонусе, внимательным, напряженным, чтобы не выдать чего лишнего, а, напротив, узнать полезное. Морально это истощало.

Румянцев прекрасно чувствовал, ощущал кожей: австрийцам явно, откровенно не нравилось то, что Россия громит, разбивает турок. Что бы ни писали венские газеты, что бы ни говорили официальные лица, притворяясь радостными союзниками, многие из них — по крайней мере, те, кто обладал умом и дальновидностью — прекрасно понимали, что союз, где Австрия была бы безусловным лидером, старшим партнёром, а Россия — ведомой, послушной младшей сестрой, — такой союз уже не получается. Не складывается.

Баланс сил меняется. И меняется не в пользу Вены.