Вена.

2 сентября 1726 года.

Карл Шестой пыхтел и кряхтел, надсадно, с хрипом, пытаясь выжать из себя последние силы. Жилы на шее вздулись, лицо покраснело, пот выступил на лбу крупными каплями. И словно бы чем громче он произносил различные междометия — в том числе и непристойные ругательства, которые никогда не позволил бы себе в присутствии придворных, — тем больше, как ему казалось в отчаянии, было у него шансов выполнить свой супружеский долг. Хотя бы в этот раз. Хотя бы сегодня.

Под ним, на мягких пуховых перинах, накрытых тяжёлым шёлковым покрывалом с вышитыми золотом имперскими орлами, лежала неподвижно, словно восковая кукла, уже не молодая — да что там, можно прямо сказать, что старая — женщина. Ей было всего сорок три года, но выглядела она значительно старше.

Десять беременностей, из которых лишь три закончились рождением живых детей, бесконечные выкидыши, мертворождённые младенцы, горе, разочарование, унижение — всё это измотало её настолько, что никакие косметические процедуры, никакие ухищрения придворных цирюльников и лекарей уже не могли спасти быстро увядающую красоту. Кожа потеряла упругость, под глазами залегли тёмные круги, волосы потускнели и начали редеть.

Но она была под ним, а он не хотел смотреть на ту, с кем таинство венчания, да и многое другое, связанное с политикой, даже с самим фактом существования державы, предписывало иметь близость. Мерзость… такое чувствовал император. Полное безразличие и смирение — это то, что чувствовала она.

Императрица Священной Римской империи Елизавета Кристина Брауншвейг-Вольфенбюттельская безразличными, потухшими глазами рассматривала расписной потолок их с императором спальни для супружеских встреч. Фрески изображали аллегорические сцены — торжество добродетели, плодородие земли, благословение небес. Ирония была почти невыносимой.

Но единственно, что ее смущало, так это тяжесть на ней, ну еще и капли пота, которые падали со лба ее супруга ей в глаза, мешая рассматривать фрески. Или это все же слезы? И то и другое.

Спали они уже давно раздельно — больше десяти лет, — и это помещение, холодное, несмотря на горящий в камине огонь и тепло за окном, было порой единственным местом, где она могла увидеть своего мужа хотя бы раз в неделю. А в последнее время — и того реже. Месяцами Карл не вызывал её. Придворные шептались. Послы доносили своим дворам. Династия австрийских Габсбургов угасала.

Впрочем, она уже и сама не стремилась к общению с супругом. Более того — порой ловила себя на мысли, что ей отвратительно, физически противно ложиться с ним в одну постель. Его запах — кислый, старческий, несмотря на обилие духов, — его тяжёлое дыхание, его неуклюжие, всё более бессильные попытки исполнить то, что от него требовалось, — всё это вызывало в ней лишь усталость и брезгливость.

Вот только с самого раннего детства, с тех пор как её, четырнадцатилетнюю девочку, выдали за тридцатидвухлетнего вдовца-императора, её убеждали — как сказали бы в далёком будущем, программировали, вбивали в сознание молотом и наковальней, — что жена должна, она обязана беспрекословно выполнять свой долг перед мужем. И рожать ему детей. Лучше, конечно же, сыновей. Наследников. Продолжателей рода. Будущих императоров.

С последним Елизавета не справлялась. Детей рожала — трёх дочерей, живых, — но всё девочки. Мария Терезия, Мария Анна, Мария Амалия. Ни одного мальчика. Ни одного наследника мужского пола. А в последнее время она и вовсе не могла забеременеть, сколько бы ни старались оба. Впрочем, и Карл уже не всегда — всё реже и реже — мог исполнить свой супружеский долг. И то после литров противных микстур, которые по мнению врачей должны воскресить ту часть тела монарха, которая уже мертва.

Осознавая, что терпит очередное унизительное фиаско, император величайшей, как многие всё ещё по инерции считали, державы в Европе, так и не слезая со своей недвижимой, безучастной жены, вновь стал лихорадочно вращать головой, рассматривая картины, которые держали вокруг ложа застывшие слуги. Шея хрустела при каждом повороте. Карл морщился, кряхтел, пытался сосредоточиться.

Вокруг огромного семейного ложа, украшенного резными колоннами и балдахином из бордового бархата, стояли неподвижно, как статуи, восемь слуг в ливреях. Они держали в руках картины и гравюры с изображением обнажённых женщин — пышнотелых, розовощёких, с округлыми бёдрами и высокими грудями. Классические мифологические сюжеты: Венера, нимфы, вакханки. Он то и дело смотрел на них, переводил взгляд с одной на другую, прислушивался к собственным ощущениям, пытался поймать хоть искру желания.

Казалось, что вот-вот, ещё чуть-чуть, ещё одно усилие — и зародится там, внизу, мужская сила, которой он так гордился ещё не так чтобы давно. Хотя это, конечно, относительно. Лет пятнадцать назад, когда ему было сорок пять, этот мужчина ещё мог… Мог многое. Но теперь шестой десяток прожитых лет брал своё.

— Ваше Величество, супруг мой, — раздался вдруг ровный, почти насмешливый голос под грузным телом австрийского императора, — вас уже не увлекают бесстыжие девки, изображённые на картинах? Может быть, пригласить живых? Или вам требуется что-то более… необычное?

— Что⁈ Да что же вы делаете⁈ — вскипел Карл, слезая, наконец, с жены и торопливо поправляя ночную рубаху, которую так и не удосужился снять. — Вы вновь сбили меня! У меня складывается такое мнение, что вы сознательно препятствуете тому, чтобы мы зачали ещё одного ребёнка! Вы не хотите сына!

Он наблюдал, как Елизавета медленно, с достоинством приподнимается, поправляет свою смятую рубаху, посматривая искоса на слуг, которым, разумеется, было приказано отвернуться и стоять лицом к стене. Но взгляды этих людей, превращённых придворным этикетом в бесчувственные предметы мебели, императрица всё равно физически ощущала на себе. Их присутствие. Их молчаливое свидетельство унижения. Не от наготы, хотя и это тоже, скорее от факта унижения ее и монарха великой державы.

— Прошу вас, Ваше Величество, не обвинять меня в вашем собственном бессилии, — резко, с ледяной интонацией сказала императрица, глядя мужу прямо в глаза.

Ещё недавно, года три-четыре назад, после подобного дерзкого заявления супруги Карл VI пришёл бы в ярость, начал бы кричать, нервничать, топать ногами, швырять предметы. И, между прочим, порой именно эти вспышки гнева, этот выброс эмоций парадоксальным образом помогали его угасающей мужской силе. Ярость пробуждала кровь.

Но те времена безвозвратно прошли.

Они были уже старые. Оба. Изношенные жизнью, разочарованиями, бесконечными попытками исполнить династический долг. Но не только возраст делал всю эту обстановку трагикомичной, почти гротескной.

Бесплодные, из года в год повторяющиеся попытки зачать мальчика превратились в какой-то абсурдный марафон с препятствиями, где один участник — мужчина — ещё пытается бежать, хотя его уже приходится подталкивать вперёд картинами с голыми женщинами, словно ослика морковкой. А вот женщина бежать такие дистанции уже не просто не хотела — она относилась ко всему происходящему с холодным, ледяным безразличием. Почти с презрением.

Хотя, разумеется, приходилось давить в себе, гасить огонь подлинной ненависти ко всему этому унизительному спектаклю. К этим картинам. К этим слугам-свидетелям. К этому тяжёлому телу на ней. К собственному бессилию что-то изменить.

В конце концов, Елизавета прекрасно понимала — да ей и объясняли множество раз, с педантичной настойчивостью, — за кого именно она выходит замуж. За императора Священной Римской империи, главу дома Габсбургов, одного из могущественнейших монархов Европы. И никто, разумеется, у неё по-настоящему не спрашивал, согласна ли она. Четырнадцатилетняя девочка из захудалого немецкого княжества не имела права голоса. Династический брак — это сделка между домами, обмен политическими выгодами, скреплённый телом женщины.

Габсбурги никогда не щадили своих жён. Они относились к ним как к инкубаторам, к сосудам для выращивания наследников, причём не только к чужеродным принцессам, взятым со стороны, но даже к собственным родным дочерям и сёстрам, которых выдавали замуж за родственников, не считаясь ни с какими человеческими привязанностями или желаниями. Династия превыше всего. Кровь должна оставаться чистой. Власть — нераздельной.

Кровь становилась грязной, больной, власть тоже сейчас под таким ударом, что никакие «Практические санкции», требующие передать власть женщине, дочери императора, не смогут скрепить тонущий корабль, предотвратить большую кровь.

Понимал ли это император? О, да! Иначе зачем ему ТАКОЙ союз с варварской Россией, которая претендовала на звание быть империей, быть правопреемницей Римской империи и в этом, идеологическом ключе составляла прямую конкуренцию Священной Римской Империи.

А ведь до сих пор считается величайшей честью, как и практичным, для любого европейского престола взять в жёны представительницу этого знатнейшего, древнейшего в Европе рода. Ибо женщина-Габсбург по сути не знала ничего другого и знать не хотела, кроме того, что ей внушали с самого детства, с пелёнок: ты должна рожать. Как можно больше. Как можно чаще. И, конечно же, мальчиков. Только мальчиков. Девочки — это разочарование, почти провал. Сыновья — это победа, триумф, исполнение предназначения.

— Государыня, — Карл выпрямился, пытаясь придать своему голосу твёрдость, императорскую непреклонность, — если я ещё хотя бы раз услышу от вас подобные обвинения в том, что я как муж несостоятелен, то мне, пожалуй, стоило бы всерьёз поставить вопрос о вашей состоятельности как жены и матери.

Высказывания о том, что у него вновь не получилось, что он опять потерпел фиаско, сильно, до глубины души задевали австрийского императора. Били по самому больному месту, по мужской гордости, по самоощущению. Впрочем, разве есть в мире мужчина, которого подобное заявление от его собственной жены не задело бы, не оскорбило, не унизило?

— Прошу простить меня, Ваше Величество, — Елизавета говорила ровно, почти монотонно, но в её голосе прорезались стальные нотки, — но смею заметить, что и меня как женщину глубоко оскорбляет то обстоятельство, что вы способны возбуждаться только на портреты других женщин. На нарисованных, мёртвых красавиц. — Она выдержала паузу, давая словам впитаться. — Признаться, хотелось бы спросить у вас: не будет ли мне дозволено продать все эти непристойные картины русским?

Елизавета подобралась, села на край кровати, поправила волосы и даже улыбнулась — такой хитрой, заискивающей, насквозь неискренней улыбкой.

— Все в Европе рассказывают о том, что жена русского императора, эта… Мария Кантимир… Кстати, она ведь потомок ромейских василевсов, а это уже важно… Не собирается ли Петр совместных их детей, а она в тягости…

— Молчите! Вы не будете участвовать в государственных делах. До тех пор, пока не станете матерью наследника, — взревел император.

Елизавета вдохнула-выдохнула.

— Матерью наследника я могу и не стать. Матерью наследницы остаюсь, — гордо заявила она, но тут поспешила сдать назад. — Впрочем, о Марии Кантимир… Она посылает своих агентов по всей Европе скупать великое множество различных картин и других предметов искусства. Порой совершенно заурядных, третьесортных. Но что возьмёшь с варваров, которые не отличат Рубенса от вывески таверны…

— Вы ничего продавать не будете, — отрезал Карл, и голос его прозвучал жёстко, с металлическим звоном. — И эти картины… — Он обвёл рукой слуг с их непристойной ношей. — Вам надлежит смириться с тем, что они будут находиться в этой комнате всегда. Пока я жив. И пока вы обязаны исполнять свой долг.

— Может быть, потому у нас и рождались только девочки, — Елизавета говорила теперь почти мечтательно, глядя в пустоту, — что вы постоянно смотрели на женские портреты? Может, это какое-то влияние? Магическое воздействие?

— А что вы предлагаете? — Карл сперва усмехнулся, видимо решив, что удачно парирует, даже пошутит. — Мне следует восхищаться обнаженными мужскими телесами? Статуями античных героев? Аполлонами и Гераклами?

— Может это выход? Изображения обнаженных мужчин?

Однако тут же лицо его помрачнело, нахмурилось, взгляд стал тяжёлым, и весь облик приобрёл угрожающий, по-настоящему грозный вид.

Его большая, ярко выраженная нижняя челюсть — как у многих, слишком многих Габсбургов, отличительная родовая черта, которой они так нелепо гордились, но которую немало людей в Европе считали уродством, признаком вырождения, — заиграла напряжёнными желваками.

— Вы в чём именно пытаетесь меня обвинить, сударыня? — спросил он медленно, почти по слогам, и в голосе его зазвучала настоящая опасность. — Поясните ваши слова.

— Прошу… простите меня, Ваше Величество, — Елизавета на мгновение растерялась, опустила глаза.

Она зашла слишком далеко. Намекать императору на… на подобное… Это могло иметь последствия. Серьёзные последствия.

— Вам бы стоило попросить прощения за многое, — отчеканил Карл, вставая с кровати и начиная расхаживать по комнате. Слуги застыли ещё неподвижнее, если это было возможно. — За многое. И прежде всего за то, что вы так и не родили мне сына! Ни одного! И поэтому я вынужден — вы слышите? — вынужден принимать эту проклятую Прагматическую санкцию, унижаться перед всеми европейскими дворами, выпрашивать признание права моей дочери на престол, и готовиться к большой, кровопролитной европейской войне, которая неизбежно разразится после моей смерти. Когда стервятники слетятся делить австрийское наследство.

Он резко обернулся к жене:

— И знаете что, моя любезная Елизавета?

Карл резко поднялся с кровати, но предательски, с глухим хрустом подвели колени — старые, изношенные, больные, — и император невольно поморщился от острой, пронзительной боли. Боль, впрочем, тут же почти сошла на нет, притупилась, но лекарь, который находился здесь же, в покоях, в специально отведённой нише за тяжёлой портьерой, и наблюдал — как это было положено — за тем, как происходит супружеское соитие августейших особ, тут же, семеня, подбежал к своему повелителю. В руках у него уже был приготовленный флакон с настойкой и чистый платок.

— Прочь! Пойдите прочь! — Карл резко, раздражённо отмахнулся от назойливой помощи. — Мне ничего не нужно! Микстуры ваши уже не действуют. Придумайте что-то еще!

Лекарь отступил, кланяясь, но продолжал стоять наготове, с почтительно склонённой головой и встревоженным выражением лица. Император болел. Болел много и часто. И с каждым годом здоровье становилось всё хуже.

Карл выпрямился, превозмогая боль, и грозно, с тяжёлым укором посмотрел на свою жену, которая всё ещё сидела на краю кровати, безучастная, словно каменное изваяние.

— Вы хоть понимаете, — голос его стал глухим, почти надтреснутым, — что тем, что вы не родили мне сына, не дали мне наследника мужского пола, это именно вы, сударыня, обрекаете наших дочерей — ваших собственных дочерей! — на то безумие, на тот хаос, на ту кровавую бойню, которая начнётся ровно в тот момент, когда я умру?

Он сделал шаг к ней, и Елизавета непроизвольно отшатнулась.

— Я не хотел! Слышите? Не хотел такой участи для Марии Терезии, для Марии Анны, для маленькой Амалии! Я хотел, чтобы они спокойно, достойно выходили замуж, рожали наследников европейских престолов, чтобы наша священная кровь Габсбургов текла в жилах королей и принцев, чтобы династия крепла и процветала! А теперь… — Голос его сорвался. — А теперь моя старшая дочь станет мишенью для всех хищников Европы. Пруссаки, баварцы, саксонцы, французы — все они уже точат ножи, готовятся вцепиться в австрийское наследство, как стая голодных волков! И Мария Анна, или Мария Терезия окажутся в самом центре этой бури!

Император махнул рукой — устало, безнадёжно, словно отгоняя тяжёлые мысли.

Потом встал посреди комнаты, выпрямился, расправил плечи — и это был знак. Слуги, державшие картины, мгновенно опустили их на пол, отвернулись к стене. Другие слуги, молча, словно тени, появились из боковых дверей и принялись одевать императора. Накинули халат, подали туфли, поправили парик.

Там, в приёмной, за резными дубовыми дверями, недалеко от этой спальни, уже давно расположились нетерпеливые придворные, иностранные послы с депешами и меморандумами, военные с тревожными донесениями о том, что происходит южнее Белграда, на турецкой границе, где вновь неспокойно… Пора включаться в работу. Империя не ждёт. Дела не терпят отлагательства.

И, как ни странно, эта очередная неудача на поприще семейных обязательств, это унизительное фиаско парадоксальным образом приободрило императора, встряхнуло его, дало толчок. По крайней мере, придало чуть больше злости, чуть больше мотивации для того, чтобы он начал проявлять активность в государственных делах.

Если ещё и там показывать лень, вялость и несостоятельность в делах управления огромным, разношёрстным государством, то придворные, эти интриганы и карьеристы, начнут перешёптываться ещё активнее. Посмеиваться за спиной. Строить планы. А послы донесут своим дворам, что австрийский император выдыхается, слабеет, теряет хватку.

Нет. Этого допустить нельзя.

— И почему саксонец такой мужчина, что может хоть на смертном одре женщину осеменить? — когда император, не оглядываясь, не прощаясь, уже покидал комнату для супружеских свиданий, едва слышно прошептала императрица, глядя в пустоту. — А мне — вот такой…

Разумеется, она имела в виду ту нескончаемую, почти легендарную любвеобильность, которой славился по всей Европе польский король Август II Сильный, курфюрст Саксонский. Ходили упорные слухи, что он даже в болезненном, пожилом уже состоянии, в свои шестьдесят с лишним лет, способен на долгие, многочасовые акты любви. Что у него сотни бастардов. Что он не знает усталости в постели.

Елизавета горько усмехнулась. Какая ирония судьбы.