С Новым годом! В 1946 году мы увидим поражение франкизма! […] Четыре великие державы обсуждают наиболее эффективные средства для достижения этой цели, которые бы причинили как можно меньше страданий испанскому народу. Хотя нет большего страдания, чем дальнейшее пребывание Франко у власти.
…К сожалению, Его Превосходительство не бессмертен.
Всеобщему избирательному праву, казалось, нужно было всего лишь мгновение, чтобы собственноручно составить свое завещание в глазах всего мира.
На рассвете 21 февраля 1946 года Кристино Гарсия был расстрелян на полигоне в Кампаменто к юго-западу от Мадрида вместе с одиннадцатью другими антифранкистскими партизанами. Активистом КПИ он был с юности, его биография представляет собой историю непрекращающейся борьбы, начиная с революции 1934 года в Астурии, на его родине, включая все возможные сценарии гражданской войны вплоть до «ухода» и вступления в Сопротивление. В апреле 1945 года КПИ отправила его обратно во внутренние районы Испании с приказом активизировать партизанское движение в центральном районе и провести, как предписывали внутренние партийные каноны, пару чисток боевиков, обвиненных в «монсонизме». После столкновения с Гражданской гвардией в горах Гвадаррама он был завербован партизанской группой в столице, где проводил эффектные диверсионные акции, прежде чем был арестован в конце октября посреди Пласа-Майор.
Разумеется, Кристино Гарсия был не первым высокопоставленным сотрудником КПИ, захваченным франкистской полицией. Несколькими месяцами ранее были арестованы и подвергнуты пыткам в Главном управлении следственных служб (DGS), а затем приговорены к смертной казни военно-полевым судом еще двое видных деятелей, направленные для реорганизации подпольных сетей столицы, Сантьяго Альварес и Себастьян Сапираин. Яростные протесты, которые начались после оглашения приговора внутри страны, – социолог Хесус Ибаньес вспоминал, какое впечатление произвело на него наблюдение за тем, «как фалангисты выбрасывали из окон рабочих района Вальекас во время очередной демонстрации»[455], – но особенно за ее пределами с помощью обширной кампании, снова возглавляемой Ирен Жолио-Кюри, которая добилась смягчения аналогичного приговора в отношении блестящего исследователя Марии Терезы Тораль[456], – напугали диктатуру, которая в очередной раз сдержала свою репрессивную реакцию и не привела в исполнение смертную казнь. Однако, несмотря на усиление протестов, франкистское правительство было полно решимости идти до конца.
Для осуществления лицемерного процесса, которому были подвергнуты задержанные, диктатура выбрала звездного судью – полковника Энрике Эймара Фернандеса, который, как это ни парадоксально, вскоре также проведет расследование дела против Хесуса Монсона[457]. Хотя приговор был вынесен заранее, официальный защитник попытался представить их суду как жертв коммунистического обмана, на что Кристино Гарсия возразил:
«То, что говорит адвокат, неверно… Мы – убежденные патриоты-антифранкисты… Я хорошо знаю, что меня ждет, но с гордостью заявляю, что, будь у меня тысяча жизней, я бы отдал их на служение делу моего народа и моей родины. […] Прокурор называет нас разбойниками. Это неправда. Разбойники – это те, кто нас обвиняет, кто мучает и морит голодом народ. Мы – авангард борьбы народа за свободу. Этот судебный процесс – фарс, в котором нас обвиняют в несовершенных преступлениях. Вы хотите побыстрее от нас избавиться. Вы не хотите, чтобы мир видел наши истерзанные тела».
Но режим впустую растратил свои силы. Кристино Гарсия был не просто партизаном. Он был подполковником Французских внутренних войск, командовал XIV Корпусом испанских партизан при освобождении город Фуа и разбил немцев в битве при Ла-Мадлене. Франция присвоила ему звание «национального героя». Кроме того, де Голль ушел в отставку с поста председателя Временного правительства 20 января предыдущего года, и в стране проходило Учредительное собрание. Французские левые, которые уже тогда проецировали на Испанию все свои внутренние разочарования, настаивали на разрыве дипломатических отношений, в то время как католические политики рассчитывали, что антифранкистские уступки могут спасти их дома от больших бед. На первых страницах газет были напечатаны возмущенные телеграммы Долорес Ибаррури, адресованные Бевину и Бидо[458].
Одно из таких изданий, журнал Regards, опубликовало предыдущим летом «сенсационный и неизданный документ» однозначной антифранкистской направленности: фотографии нацистского концлагеря, сделанные другим республиканцем, Франсеском Бойшем, «фотографом из Маутхаузена». Как хорошо известно, с серьезным риском для жизни Бойш и группа товарищей из Объединенной социалистической молодежи и КПИ, таких как Хесус Грау, Хасинто Кортес, Хосе Алькубьерре и Рамон Баргеньо, похитили из лагерной фотолаборатории и спрятали в разных местах с помощью сочувствующей австрийки Анны Пойтнер, многочисленные негативы, на которых были изображены массовые убийства в лагере и их исполнители. Репортаж произвел такое впечатление, что Франсеска Бойша вызвали для дачи показаний в Международный военный трибунал в Нюрнберге, который начал свою работу 20 ноября 1945 года.
Изначально другие выжившие «испанские красные», такие как Мариано Константе, также должны были дать показания. Однако их вызов не был одобрен западными державами. С одной стороны, их статус активистов КПИ был неудобен в период растущих разногласий с СССР. Но прежде всего проблема заключалась в их национальности. Нюрнбергские процессы были зарезервированы для участников Второй мировой войны. То, что для дачи показаний были вызваны испанские республиканцы, опровергало аргумент, что гражданская война была чисто внутренним конфликтом, и было неоспоримым доказательством ее международного характера, который распространялся даже на лагеря смерти и свидетельствовал о сотрудничестве франкистских властей со странами оси[459].
Однако свидетельства Бойша были слишком ценны, чтобы сбрасывать их со счетов. Прокурор Шарль Дюбо вызвал его для дачи показаний от имени французского обвинения 28 и 29 января 1946 года, и его спокойное выступление оказало заметное влияние на общественное мнение[460]. 9 февраля Генеральная Ассамблея ООН ратифицировала Потсдамскую декларацию о диктатуре Франко. Ненависть снова росла. Неудивительно: это был единственный фашистский режим, оставшийся в живых после Второй мировой войны. Казнь Кристино Гарсии стала последней каплей, которая переполнила чашу весов. 28 февраля 1946 года Франция закрыла свою сухопутную границу с полуостровом.
Ставшая своего рода фашистским островом Баратария[461], франкистская диктатура снова оказалась в окружении противников, которые воспользовались ситуацией, чтобы взять ее в клещи, как будто географическая близость служила условием для эффективного политического восстановления.
Так, на севере республиканское правительство в изгнании переехало из Мексики в Париж в том же феврале 1946 года. Испанский вопрос по-прежнему стоял на первом месте в повестке дня ООН, а Хосе Хираль стремился придать организации образ надежности, создав жизнеспособную альтернативу франкистскому режиму. Личными заслугами, такими как включение в свой кабинет Сантьяго Каррильо, представляющего КПИ, и Альфонсо Родригеса Кастелао, представителя галисийского национализма, он продемонстрировал свою способность к объединению. Но прежде всего воплотил политические обещания союзникам, согласно которым послевоенные правительства должны были основываться на результатах свободных выборов, в связи с чем напомнил, что его правительство было единственным «лояльным и законным […] получившим народную поддержку на выборах 1936 года». В связи со всем этим, раздраженный цинизмом демократических стран, которые быстро забывали о своей собственной пропаганде, незадолго до своего приезда он сделал неудачное предупреждение: он хотел, чтобы отстранение Франко от власти произошло мирными средствами, чтобы не «разразилась еще одна гражданская война, но, возможно, мы будем вынуждены прибегнуть к таким крайностям, если демократические державы мира нам не помогут»[462].
На западе также в феврале Хуан де Бурбон высадился в португальском городке Эшторил, превращенном Оливейрой Салазаром в живописный заповедник для глав государств в изгнании, как адмирал Миклош Хорти из Венгрии или Карл II Румынский. Переезд туда сына Альфонсо XIII изначально был согласован с режимом, но на практике все оказалось сложнее, и франкистские посредники безуспешно пытались его отложить.
Как бы то ни было, по обе стороны границы хуанисты вскоре стали заметными фигурами. Почти пятьсот деятелей внутри страны во главе с неугомонным Менендесом Пидалем 13-го числа в честь возвращения на полуостров графа Барселонского опубликовали «приветствие», в котором, помимо прочего, выразили свою уверенность в скорейшем восстановлении монархии. Текст вызвал гнев Франко, который, увидев список подписавшихся, заявил, что их нужно «раздавить, как букашек». Тем не менее он в очередной раз позволил себе выслушать советы своего кабинета. Политические издержки, к которым привели бы чрезмерно жесткие меры на международном уровне, представлялись слишком опасными. Лучше было воспользоваться обычным рецептом: фалангистские псы из SEU сорвали лекции подписавших профессоров, а генерала Кинделана отправили в вынужденный отпуск на Канарские острова. В конце концов, одного Хуана де Бурбона и его морально устаревших советников – помимо Хиль Роблеса, среди них были Педро Сайнс Родригес, Вегас Латапье и граф Родесно – было достаточно, чтобы разрушить его потенциальную репутацию демократической альтернативы любому канцлерству. Когда под воздействием обстоятельств они поспешили представить «Институциональные основы испанской монархии», то сдвиг, с помощью которого они пытались успокоить тех, кто боялся расстаться с Франко (модель представительства была ближе к царской Думе, чем к либеральному парламенту), оказался настолько традиционалистским, что им удалось лишь подчеркнуть политическую несостоятельность бурбонского претендента[463].
Опять же, в США и Великобритании восприятие испанского дела общественным мнением и соответствующими правительствами разделяла пропасть[464]. Там, где первые видели очевидную необходимость свержения последнего европейского фашистского диктатора, вторые не находили оппозиционный вариант, который дал бы им достаточно гарантий. И уж тем более возможность заменить режим, который был не способен вести международную «агрессивную войну», но чья внутренняя дестабилизация могла втянуть континент в новый конфликт. По словам высокопоставленного сотрудника Министерства иностранных дел Великобритании:
«Каким бы одиозным ни был его режим, по сути, Франко не представляет угрозы ни для кого за пределами Испании. Зато гражданская война в Испании породила бы проблемы во всех западных демократиях, что было бы на руку советскому правительству и его сателлитам»[465].
Как ясно показывает это последнее утверждение, зарождающаяся холодная война уже начинала навязывать свою логику при принятии решений и даже привела к тому, что сведение счетов с эпохой фашизма все чаще рассматривалось как обуза, а не как вопрос справедливости. Неслучайно в своем фильме о дополнительных Нюрнбергских процессах «Победители или побежденные?» режиссер Стэнли Крамер вложил такого рода аргументы в уста политических и военных властей, пытавшихся оказать давление на судью, которого сыграл Спенсер Трейси: «Коммунисты продвигаются вперед на всех фронтах […] наше дело – судебные процессы […] но нам понадобится вся возможная помощь». Антикоммунистические полномочия Франко и собственное остаточное значение Испании на мировой политической арене сделали все остальное. Британцам и американцам пришлось преодолеть сопротивление французов, но убедить их также не составило большого труда. Была закрыта пиренейская граница, но не граница с протекторатом Марокко, где генерал Варела старательно поддерживал контакты с новым генеральным комиссаром-резидентом Франции Эйриком Лабонном[466]. Этот старый знакомый, который был представителем французов в Испании чуть более года гражданской войны[467], присутствовал в качестве посла в Барселоне на выступлении Мануэля Асаньи, которым мы открывали первую главу. Но тогда они не прислушались к его предупреждениям, а теперь не испытывали угрызений совести[468].
Так или иначе, 4 марта 1946 года была обнародована трехсторонняя нота, выпущенная правительствами Великобритании, Соединенных Штатов и Франции – отсутствие соглашения с Советским Союзом было уже ощутимым, – в которой подтверждалось, что «до тех пор, пока генерал Франко будет оставаться у власти […] испанский народ не сможет рассчитывать на полное и искреннее партнерство с мировыми державами». Однако для решения этой проблемы никто ничего не предпринимал, поскольку так диктовала доктрина невмешательства «во внутренние дела Испании». Парадоксально, но та же самая доктрина не препятствовала тому, чтобы республиканское правительство в изгнании де-факто было исключено из уравнения. Наряду с уроками, которые державы предписывали испанским подмастерьям демократии в качестве домашнего задания, в ней четко указывалось, какой результат был бы для них единственно приемлемым:
«Патриотически настроенные испанские либеральные лидеры вскоре найдут способы добиться мирного ухода Франко, упразднения фаланги и создания исполняющего обязанности или временного правительства, при котором испанский народ сможет свободно определять тип правления, которое он предпочитает, и выбирать своих лидеров… Вопрос о сохранении или прекращении дипломатических отношений с нынешним режимом в Испании […] будет решен в свете событий и с учетом усилий испанского народа по достижению собственной свободы».
На случай возникновения каких-либо сомнений на следующий день Уинстон Черчилль произнес свою знаменитую речь «Столпы мира» в Фултоне (штат Миссури), в которой фактически предупредил о «железном занавесе», который «опустился на континент», и что «древние государства Центральной и Восточной Европы попадают в советскую сферу», а значит, «за исключением Чехословакии не существует подлинной демократии». Тем не менее, неизменно руководствуясь обязательствами, согласованными в отношении различных зон своего влияния, он делал ставку на решение проблем путем «доброго соглашения с Россией». Что касается «значительного числа стран», где не соблюдались «свободы, которыми пользуется каждый из граждан всей Британской империи», он ограничился замечанием: «Мы не обязаны насильственно вмешиваться во внутренние дела государств, которые мы не завоевали в войне»[469].
Следуя линии, обозначенной их политическим лидером, другие влиятельные британские консерваторы поддержали эту позицию. Например, не кто иной, как сэр Уильям Беверидж, принял приглашение поехать в Испанию в конце того же марта 1946 года. Визит был личной инициативой Фернандо Марии Кастиэльи, который прекрасно осознавал, что обещание реализовать более амбициозную «социальную политику» – основу концепции «Государства всеобщего благосостояния», имеющую ключевое значение для восстановления демократической Европы, – было одной из осей мобилизации населения в военных усилиях, и что сам Беверидж был его главным воплощением после того, как представил свой доклад «Социальное страхование и сопутствующие услуги» британскому парламенту в 1942 году[470].
Логично, что социальное обеспечение, предоставляемое франкистским государством, не имело абсолютно ничего общего – ни по объему, ни по самой своей природе, организованной посредством взаимного страхования и основанной на традиционной христианской благотворительности, – с обеспечением, создаваемым в демократических странах. Однако особенно после того, как республиканцы в изгнании присоединились к союзническим принципам, речь шла о борьбе за репутацию режима, а не за его реалии. В связи с этим и в координации с Мартином-Артахо и Луисом Хорданой де Посасом, директором Национального института прогнозирования (Instituto Nacional de Previsión, INP), Кастиэлья в марте 1946 года создал кафедру социального обеспечения в FCPE. Ее торжественное открытие, которое приписывают Педро Кантеро, военному капеллану и национальному советнику по вопросам социальной помощи (опять же одновременно католику и фалангисту), должно было вызвать международный резонанс благодаря присутствию Бевериджа.
В прямой связи с таким пропагандистским явлением, как «военный туризм», и с ныне замалчиваемым приемом деятелей нового континентального порядка власти диктатуры усовершенствовали формулу «визита», которую использовали на протяжении всего периода международной изоляции и даже после него[471]. Внешне простая и до ужаса демагогичная, она тем не менее служила весьма эффективной стратегией: выбиралась подходящая личность, расположенная к режиму, ей направлялось приглашение, обычно личного свойства, а затем ее потчевали всевозможными местными продуктами и заботились о том, чтобы она стала свидетелем, по чистой случайности, какой-нибудь спонтанной демонстрации народной поддержки диктатора. Очарованный посетитель впоследствии свидетельствовал о том, насколько приятным было его пребывание и насколько несправедлива критика в адрес «Испании», автоматически отождествляемой с франкистским режимом. Разумеется, это была не оригинальная стратегия, и применялась она не только в испанском случае, широко используясь всевозможными авторитаризмами, но правда в том, что франкистские лидеры владели ею весьма искусно, что подтвердят в последующие годы группы американских конгрессменов и военных, христианско-демократические политики и голливудские звезды. Проведение этих мероприятий и отбор посетителей, кроме прочего, во многом зависели от отраслевой инициативы и ранее существовавших личных контактов, что стало новой демонстрацией способности политического класса работать автономно под руководством Франко. Следуя духу времени, следующее поколение лидеров-франкистов, хрестоматийным примером которого был Мануэль Фрага, развило эту модель, сместив акцент с политической и идеологической элиты на распространение среди среднего класса посредством массового туризма.
На первый взгляд пилотный проект с Бевериджем сработал безупречно. Шотландский социолог заявил, что его большое путешествие по Испании носило «исключительно личный характер», хотя сам факт его участия предполагал очевидную политическую поддержку продолжения диктатуры. Пользуясь широким освещением в прессе, он прочитал три лекции в аудиториях Центрального университета и CSIC (при содействии Хуана Антонио Суансеса и Фернандеса-Куэсты[472]), посетил окрестности Мадрида и даже стал свидетелем парада Победы 1 апреля, превратившегося в тот год, по словам Пола Престона, в «грандиозную демонстрацию поддержки Франко». По возвращении в Великобританию, столкнувшись с критикой со стороны советских властей и эмигрантских кругов, в различных средствах массовой информации, таких как The Times, Беверидж заявил что его «опыт был необычайно свободным и критическим по отношению к правительству», отметив при этом, что «испанское правительство по крайней мере не совершает […] преступления по подготовке основ будущих войн […] большинство же людей, даже если им не нравится правительство Франко, благодарны ему хотя бы за то, что при нем соблюдается порядок и нет анархистских убийств»[473]. Несколько недель спустя он рекомендовал демократическим странам проявлять больше «дружелюбия в наших отношениях с Испанией», поскольку «в Испании гораздо больше свободы, чем в Польше и России», что может роковым образом измениться с возвращением правительства Хираля, которого он обвинял в военных преступлениях, а значит, «предположение, что возглавляемое им правительство может принести мир в Испанию, является не чем иным, как опасной химерой»[474].
Эти последние заявления были сделаны в связи с изучением «испанского вопроса» СБ ООН. Действительно, по предложению польской делегации от 17 апреля 1946 года эта организация столкнулась со своим первым серьезным решением по вопросу, который представлял взаимные интересы великих держав, и обязана была продемонстрировать, что преодолела неэффективность, характерную для прекратившей свое существование Лиги Наций. В порядке исследования, поскольку еще не существовало устоявшейся доктрины относительно его истинных полномочий, Совет Безопасности должен был принять резолюцию о трениях, вызванных ситуацией во франкистской Испании, и о том, в какой степени они могут привести к нарушению международного мира и безопасности. Такая возможность предусматривалась статьями 34 и 35 Устава ООН, тесно связанными с преступлением «заговора против мира», введенными TMI, именно ими обосновывал свою просьбу Оскар Ланге, авторитетный представитель Польши.
В первой резолюции (СБ ООН 4, 29 апреля) этот вопрос был принят к рассмотрению «с учетом единодушного морального осуждения», которое вызывал режим Франко в различных случаях и инстанциях. Для проведения «новых расследований» по выдвинутому обвинению был назначен подкомитет в составе пяти членов – Бразилии, Китая, Польши, Франции и Австралии, чей представитель лейборист Герберт В. Эватт будет исполнять обязанности председателя, который обязан был сделать выводы в течение месяца. На заседаниях были заслушаны аргументы Хосе Хираля, полностью поддержанного на этот раз баскским правительством Хосе Антонио Агирре и Женералитатом в лице Жозепа Ирла, который пытался доказать, что диктатура представляет собой «угрозу миру, опасность нарушения мира». Представителю республиканской законности, однако, пришлось столкнуться не только с кампанией по дискредитации, которую содержали заявления таких консерваторов, как Беверидж и Черчилль, но также, как это ни парадоксально, с действиями некоторых из тех «либерально настроенных» испанцев, которых называли альтернативой Франко. Так, в частном порядке сам Сальвадор де Мадариага советовал Эрнесту Бевину проявлять осторожность в санкциях против режима, будучи убежден в намерениях СССР спровоцировать новую гражданскую войну[475]. Тем временем 4 мая 1946 года Ортега-и-Гассет открыто разгуливал по мадридскому Атенею. Там под председательством изваяний Франко и Хосе Антонио он не только прочитал одну из своих самых бессодержательных лекций, но и сделал это после своего заявления, что «после периода бедствий и напастей Испании повезло… В то время как почти все другие народы больны, испанский народ, полный недостатков и нелепых привычек, до неприличия здоров»[476].
В своем заключительном докладе подкомитет рассмотрел по пунктам все уже известные обвинения, выдвинутые против режима, от его фашистского характера и деятельности фаланги до казней политических оппонентов, но не выявил неминуемого риска того, что он замышляет проведение каких-либо военных действий. Тем не менее, учитывая присутствие военных преступников, скрывающихся от международного правосудия, и непропорциональный размер испанских вооруженных сил, он все-таки рассматривал диктатуру как «потенциальную угрозу миру» и поднимал вопрос о возможности введения экономических и дипломатических санкций. После нескольких жарких заседаний, на которых СССР, США и Великобритания занимали противоположные позиции, Совет Безопасности принял новую резолюцию (СБ ООН, 7, от 26 июня 1946), в которой обязался «продолжать постоянный контроль ситуации, в которой находится Испания, и поддерживать этот вопрос в списке приоритетных задач». Таким образом, дискуссии зашли в тупик, и стало очевидно, что по прошествии нескольких месяцев этот вопрос окончательно сойдет с повестки[477]. Констатация этого факта, вероятно, была особенно болезненной для ответственного за внешнюю политику республиканского правительства в изгнании Фернандо де лос Риоса. Если двадцать пять лет назад, будучи специальным делегатом ИСРП, он знал, как выкручивались в Советском Союзе, когда Ленин бросил свое знаменитое «Свобода для чего?», теперь настала его очередь проверить, как ведут себя имперские демократии, когда один из делегатов Совета Безопасности заметил ему: «Вы прекрасно знаете, что, когда у вас было золото, вам помогали мало и плохо, а теперь, когда у вас нет ни золота, ни серебра, вам никто не поможет»[478].
С наступлением осени 1946 года разочарование антифранкизма в связи с длительным бездействием «международных государственных деятелей» проявилось не только через институции в изгнании, но и «изнутри Испании», как называл «призыв интеллектуалов» подпольный журнал Independencia, в котором говорилось, что «никакое зло не может быть преодолено, пока существует тирания». Были упомянуты времена мировой войны, когда «мы, испанцы, слышали тревожные призывы Би-би-си […] а информационные бюллетени, распространяемые британским посольством, переходили из рук в руки». Он с горечью задавался вопросом, не ошиблась ли демократическая оппозиция «в выборе своих друзей»[479]. Но все было безрезультатно. В своей последней резолюции по этому вопросу (СБ ООН, 10, 4 ноября 1946) Совет постановил «исключить из списка вопросов, представленных на его рассмотрение, пункт, касающийся ситуации в Испании», и передать его вместе с тонной соответствующих докладов Генеральной Ассамблее, чтобы она высказала свое собственное мнение.
Столкнувшись с неизбежностью принятия резолюции, которая, хотя и не могла поставить под угрозу ее существование, несомненно, официально ее осудила бы, диктатура предвосхитила свой ответ актом возмещения, которому суждено было стать еще одной классикой франкизма: большим собранием на мадридской площади Пласа-де-Ориенте.
Опять же, действие это было неоригинально, но чрезвычайно эффективно. Для режимов любого рода «площадь» была в полном смысле слова публичным политическим пространством, местом, где правительства демонстрировали степень народной поддержки. В случае франкизма площадь также напоминала о начальных моментах гражданской войны, когда в некоторых городах, таких как Памплона – о чем писатель Рафаэль Гарсия Серрано расскажет в своем романе «Площадь замка» (1951), – она стала местом встречи военных мятежников с добровольцами-фалангистами и карлистами, которых пропаганда режима превратила в один из источников предполагаемой легитимности, объявляя их «вооруженным плебисцитом»[480].
Происходящее сейчас в значительной степени представляло собой воссоздание этого основополагающего момента режима. С этой целью франкистские лидеры в течение нескольких недель подогревали атмосферу умелой кампанией в прессе, которая представляла обсуждения в ООН как посягательство на национальный суверенитет, сговор иностранных держав, направленный на то, чтобы диктовать испанцам, как ими следует управлять, что могло означать возвращение войны и ужасов коммунизма. Нечто такое, против чего в любом случае должен был выступить каждый порядочный патриот, хотя бы из соображений собственного достоинства и гордости. Когда пришло время превратить это общественное мнение в мобилизацию, режим обладал двойным мастерством, которое он уже использовал в своих массовых мероприятиях по празднованию окончания гражданской войны. С одной стороны, в основе его лежит католическая традиция, привыкшая к демонстрации силы с тех пор, как зарождающийся либерализм угрожал ее общественной гегемонии, как это было с освящением в Испании Святого Сердца Иисусова в 1919 году. С другой стороны, фалангистская театральность, которая применяла фашистскую модель крупных демонстраций, где харизматичный лидер напрямую общался с народом.
Сочетание обеих моделей привело к идеально организованной постановке с высокой эмоциональной отдачей. 9 декабря 1946 года профсоюзы фалангистов и ассоциации бывших комбатантов стекались со всей страны в столицу, чьи магазины оставались закрытыми весь день. Хорошо подготовленные и обученные организаторы – во главе с другим «либерально настроенным» испанцем, Грегорио Мараньоном, и лауреатом Нобелевской премии Хасинто Бенавенте – заменили приветствия с поднятой рукой, а также фашистские лозунги и символы традиционным размахиванием платком и транспарантами, чьи послания вращались исключительно вокруг поддержки Франко и защиты национальной независимости. В целом посещаемость митинга, насчитывающего несколько сотен тысяч человек, превзошла, вероятно, самые оптимистичные прогнозы. Снимки с воздуха, распространяемые документальной хроникой, попали в эфир за границей, где их транслировали выпуски новостей, а послушная режиму пресса могла, таким образом, говорить о «воле плебисцита» и «антикоммунистическом плебисците», организованном населением[481].
Затем явно удовлетворенный Франко выступил с балкона Национального дворца с одной из своих классических речей: без особых риторических приемов, зато с нужными упоминаниями и точно отмеренной долей национализма, чтобы расположить к себе аудиторию. Опираясь на память о войне и упрощая многообразие оппонентов до единственной категории «красных», он делал очевидным, что прения в ООН были не чем иным, как очередной главой в черной легенде, сплетенной против Испании ее врагами:
«Бойцы, ветераны и все испанцы: нам понадобится вся территория Испании для этого огромного проявления энтузиазма, единства и стойкости, которое даст самый выразительный и решительный ответ тем, кто за границей неуклюже спекулирует на вашей лояльности и нашем внутреннем мире… Когда волна коммунистического террора захлестывает Европу, а изнасилования, преступления и преследования […] свидетелями которых вы были или которым подверглись, управляют жизнью еще вчера независимых наций […] неудивительно, что дети Хираля и Пассионарии находят понимание в среде и поддержку в официальных представителях тех несчастных народов […] мы возвращаемся в Историю, чтобы привлечь к себе внимание мира… Мы возвращаемся к изначальному миропорядку – это ли не доказательство нашего возрождения. Недвусмысленный признак того, что в Испании начинается рассвет»[482].
Три дня спустя Генеральная Ассамблея приняла резолюцию 39 об «Отношениях членов Организации Объединенных Наций с Испанией». В ходе сложной балансирующей деятельности главный форум восстановленного международного сообщества пытался облегчить переход к более представительному режиму, при этом стараясь не дестабилизировать ситуацию на полуострове. В очередной раз подтверждалось, что «фашистское правительство Франко […] было силой навязано испанскому народу с помощью держав оси», что привело к ее исключению «из международных органов, учрежденных Организацией Объединенных Наций». Однако при выработке решений Ассамблея тщательно следила за тем, чтобы не выходить за рамки своих полномочий, к тому же в них говорилось, что она не может требовать от стран-членов принятия определенных мер, может только их рекомендовать. Таким образом, были вынесены две рекомендации: во-первых, Совету Безопасности следует вернуться к рассмотрению вопроса о применении санкций, если ряд основных свобод по-прежнему не будет соблюдаться и выборы не будут проводиться «в разумные сроки»; и, во-вторых, государства, не достигшие полного консенсуса по вопросу о санкциях, должны будут принять решение о разрыве дипломатических отношений (как предлагала польская делегация), «немедленно отозвать своих послов и полномочных министров»[483].
Франкистская Испания была окончательно обособлена и официально исключена из институциональных механизмов, призванных построить новый мировой порядок, со всеми вытекающими отсюда последствиями на политическом, экономическом и культурном уровнях. Изоляция, однако, никогда не была полной, поскольку британцы и американцы продолжали поддерживать торговые отношения, а об их дипломатических интересах заботились поверенные в делах. Кроме того, хотя резолюция была принята значительным большинством голосов, полдюжины латиноамериканских республик проголосовали против, в то время как европейский берег Восточного Средиземноморья – Греция и Турция – и несколько стран недавно созданной Лиги арабских государств воздержались.
Аналогичным образом, учитывая, что гражданская война 1936–1939 годов и Вторая мировая война следовали друг за другом практически без перерыва, нельзя сказать, что дипломатическая жизнь в Мадриде так и не вернулась в нормальное русло. При всем желании отозвать своих послов у многих стран не было аккредитованных представителей на таком высоком уровне. Согласно данным, собранным Генеральным секретариатом ООН в июле 1947 года, только Нидерланды, Сальвадор, Турция и Великобритания отозвали своих послов; Либерия хотела, но не могла; около двадцати государств ранее были представлены должностными лицами более низкого ранга; Доминиканская Республика Трухильо все еще думала об этом, но так и не отозвала, а еще тридцать стран, принадлежащих прежде всего к Восточному блоку, не поддерживали дипломатических отношений с Испанией. Аргентина была единственной, кто отказался. Она не только поддержала назначение консерватора Педро Радио новым послом (он представил свои верительные грамоты в январе 1947 года), но даже не подтвердила получение запроса на информацию[484].
Хотя обычно утверждается, что Швейцария, Ватикан, Португалия и Ирландия также не следовали рекомендациям резолюции, на самом деле ни одна из этих стран не была членом ООН в начале 1946 года. Первые две были наблюдателями, в то время как две другие вошли вместе с Испанией в декабре 1955 года, поэтому ничто не заставляло их следовать ее указаниям, о чем им в индивидуальном порядке намекал сам Мартин-Артахо. В любом случае каждый из членов квинтета, который они сформировали совместно с Аргентиной, в достаточной степени отражал те пути, которые оставались открытыми для диктатуры Франко. Еще один оставшийся в живых авторитарный пережиток в Западной Европе, Португалия, представленная бывшим германофилом Антониу Карнейро Пачеко, должна была стать главным окном режима во внешний мир и его связующим звеном с многочисленными министерствами иностранных дел. Швейцарию представлял Эжен Бройе, который защищал ее важные двусторонние финансовые интересы – Швейцария была одним из основных поставщиков кредитов режиму, в первую очередь через банки SBS и Crédit Suisse, – а также сам принцип невмешательства, который помогал этой стране уклоняться от критики за асимметричный нейтралитет во время войны[485]. Католическое благословение символизировала Ирландия с Джоном А. Белтоном в качестве полномочного министра – до своего провозглашения суверенной республикой в 1949 году Ирландия не могла назначать послов – и Ватикан с Гаэтано Чиконьяни в качестве апостольского нунция. Наконец, Аргентина, как мы рассмотрим в следующем разделе, символизировала путь в Латинскую Америку.
Дипломатическое давление, установленное резолюцией, вскоре прекратилось, поскольку не сопровождалось более агрессивными торговыми мерами и блокадой. Европейская политическая конъюнктура этому не благоприятствовала. После проведения выборов в законодательные органы во многих странах в течение 1946 года маневры СССР и Соединенных Штатов, стремящихся переориентировать результаты в соответствии со своими интересами в каждой из зон влияния, вызвали шквал обвинений и перекрестных реакций, которые быстро приняли вид «первой холодной войны».
Будучи одаренным учеником британцев, Соединенные Штаты с удивлением обнаруживали свою собственную склонность к системам ограниченной демократии и переходным монархиям. Перед лицом растущей советской угрозы амбициозные программы денацификации, разработанные в их оккупационных зонах, были ускорены, в то время как количество прекращенных дел начало увеличиваться. На Тихом океане верховный главнокомандующий оккупированной Японии генерал Дуглас Макартур, стремясь способствовать принятию населением нового политического устройства, решил не привлекать императора Хирохито к ответственности перед Международным военным уголовным трибуналом по Дальнему Востоку, который начал свои заседания в августе 1946 года. Наконец, 12 марта 1947 года президент Трумэн запросил у Конгресса четыреста миллионов долларов на помощь правительствам Греции и Турции в их внутренних конфликтах с коммунистическими партизанами, обозначив тем самым свою «доктрину сдерживания». Два месяца спустя коалиционные правительства Франции и Италии изгнали своих членов-коммунистов, в то время как в Болгарии, Румынии и особенно в Венгрии СССР и местные коммунистические партии устраняли препятствия на пути создания так называемых «народных республик».
Во многих отношениях судьба, постигшая диктатуру Франко, напоминала эволюцию процессов денацификации. Ее виновность как фашистского государства и попутчика оси была очевидна, однако ее теоретический нейтралитет и ограниченная международная значимость ставили ее в более низкую категорию в сравнении с итальянским и немецким режимами. Сразу после окончания мировой войны все, казалось, указывало на то, что судить ее будут сурово, но по мере того, как возникали новые геостратегические потребности, очистительный пыл уступал место политическому расчету. Гораздо удобнее было смягчить смертный приговор и просто обречь ее на несколько лет остракизма, пока время и забывчивое общественное мнение не дадут ей возможности исправиться или реабилитироваться, пусть даже частично.
В ноябре 1947 года польская делегация предприняла новую попытку решения испанского вопроса. Ввиду отсутствия демократического прогресса она обратилась с просьбой передать дело на рассмотрение Совету Безопасности. Однако Соединенные Штаты на основании меморандума, составленного Джорджем Ф. Кеннаном, проголосовали против, и необходимое большинство голосов достигнуто не было. Тем не менее, как и в 1944 году, диктатура доказала, что быть воспринимаемым как меньшее зло не означает быть желанным. На поправку, внесенную в марте 1948 года конгрессменом-республиканцем Элвином О’Конски, которая позволяла включить Испанию – единственную, по его словам, страну, которая способна проявить сопротивление советскому вторжению, – в Программу восстановления Европы, принятую прошлым летом, было наложено вето лично Трумэном. Таким образом, режим окончательно остался за пределами того, что вскоре стало известно как План Маршалла, и органа, созданного для его управления, Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР)[486].
Дипломатическая изоляция от крупных европейских стран, несомненно, представляла проблему для диктатуры, но исключение из планов экономического восстановления и продовольственной помощи было еще более серьезной проблемой, особенно в краткосрочной перспективе. Провал автаркической стратегии в целом и аграрной политики в частности привел народные классы в драматичное положение. В полном противоречии с девизом фалангистов «Ни дома без света, ни испанца без хлеба» нехватка электроэнергии была ежедневной, что тормозило работу промышленности и приводило к невыплате заработной платы из-за локаутов работодателей, в то время как нормы хлеба, указанные в продовольственных карточках, составляли от 100 до 150 граммов в день на душу населения, что фактически означало недоедание. Протесты по поводу нехватки продовольствия и плохих условий жизни массово проходили в промышленных районах Каталонии и Валенсии уже с начала 1946 года. Приобретение ими решительного политического характера было лишь вопросом времени[487]. Так было и весной 1947 года, в первом послевоенном цикле крупных забастовок в текстильных центрах Каталонии, среди металлургов Мадрида и сталелитейщиков Бискайи, включая призыв, поддержанный Баскской националистической партией, к всеобщей забастовке с 1 по 7 мая, которая была жестко подавлена режимом, находившимся на грани дестабилизации[488].
Как известно, в то время Аргентина Хуана Доминго Перона представляла собой последнюю надежду для франкистской диктатуры. Обе страны расширили свои торговые связи еще во время Второй мировой войны во многом благодаря работе Эдуардо Ауноса, но после президентских выборов полковника Перона в 1946 году был окончательно сформирован стратегический двусторонний союз, ратифицированный Соглашением о торговле и платежах от октября 1946 года и протоколом Франко – Перона от апреля 1948 года. Франкистская Испания получила от Аргентины тысячи тонн пшеницы, кукурузы, хлопка, яиц и мясных продуктов, а также кредиты, необходимые для их приобретения, что стало ключевым фактором ее внутренней стабилизации.
Причины, по которым перонизм пришел на помощь Франко, были разнообразны. С одной стороны, это были причины чисто экономического характера, поскольку соглашения гарантировали ему точку сбыта сельскохозяйственных излишков, оплачиваемых к тому же по цене золота. Аргентина также получала различные промышленные товары, необходимые для ее индустриализации, возможность использования испанских верфей и, что особенно символично, учитывая его прежнее значение для колониальной торговли, запланированное превращение Кадиса в свободный порт для экспорта в Европу[489]. С другой стороны, существовали тесно связанные друг с другом причины политического характера, как внутренние, так и касающиеся международного престижа. Перон был привержен построению режима третьего пути, своего рода «авторитарной популистской демократии», основанной на союзе национализма и христианского социального дискурса в рамках единой перонистской Хустисиалистской партии (дословно – «партии справедливости»), гегемонистской, но периодически легитимизируемой на избирательных участках. Поддержка диктатуры Франко была способом продемонстрировать амбициозность этой политической модели, а также доказать, что вмешательство или покровительство со стороны Соединенных Штатов или новых многосторонних организаций неприемлемы[490].
Все эти аспекты представляются интересными, поскольку они показали франкистскому режиму путь отхода к постфашизму. Неудивительно, что некоторые из этих политических предписаний, соответственно переформулированные теоретиками Движения, в итоге были включены в дискурс диктатуры на протяжении 1950–1960-х годов. Точно так же условия соглашения с Аргентиной наглядно демонстрировали, как далеко готов был зайти Франко, чтобы остаться у власти. Наконец, что уже рассматривалось в ходе переговоров о вступлении в войну, но так и не было доведено до конца, Испании предлагалось отказаться от суверенитета над одним из главных портов страны. Любопытный способ утвердить национальную гордость и возобновить «имперские маршруты», как было обещано. И это было не в последний раз.
Отношения с Аргентиной, таким образом, стали фундаментом, на котором держалась вся внешняя политика Франко в начальный период изоляции. Характеризуемая как «дипломатия замещения», «промежуточная политика» или «политика замещения», эта внешняя политика заключалась в поиске, особенно в контексте голосований и инициатив в ООН, новой поддержки, альтернативной поддержке традиционных европейских партнеров, двери которых оставались закрыты. Эти усилия были сосредоточены на двух географических регионах: Латинской Америке и странах Лиги арабских государств, с которыми существовали особые исторические, языковые и культурные связи; а также на цели сквозного типа: католическом общественном мнении.
Что касается первой географической зоны, то переименование Испаноязычного совета в Институт испаноязычной культуры (ICH) в декабре 1945 года было полноправной декларацией о намерениях, поскольку оно предполагало отказ от нелепых притязаний на идеологическую опеку над латиноамериканскими странами, носившую явно фашистский привкус, и ставку на обновление дискурса, в которой подчеркивалось религиозное и культурное братство испаноговорящих[491]. Однако, как это ни парадоксально, этот культуралистский поворот был осуществлен в значительной степени теми же политическими кадрами, которые до 1943 года отстаивали интервенционистскую внешнюю политику.
Если в послевоенный период речь шла о том, чтобы затушевать роль Движения в режиме, о чем неоднократно говорилось, то отбор дипломатических представителей и членов культурных миссий представлял собой настоящее политическое самоубийство. Так, среди прочих, Хуан Мануэль Кастро Риаль, Антонио де Луна, Педро Лаин Энтральго и Антонио Товар были отправлены в турне по нескольким латиноамериканским университетам; Хосе Мария Альфаро, который стоял у истоков газеты Arriba, был назначен послом в Колумбии (1947–1955); сам Фернандо Мария Кастиэлья – послом в Перу (1948–1951), а Хосе Мария Доуссинаге – в Чили (1949–1959); в то время как Хосе Мария Ареилса получил в 1947 году самую важную должность: посольство в Аргентине. Перед вылетом в Буэнос-Айрес Франко дал ему инструкции, которые еще раз подчеркивают как необходимость делегировать полномочия, так и уверенность в способности своих селекторатов работать автономно «под руководством каудильо»:
«Слушайте, чего я хочу. Вы пользуетесь моим полным доверием… в отношении любых предложений или действий, которые вы сочтете необходимыми для получения отправок продовольствия. Я подпишу все, что вы подпишете, и сделаю все, что вы от меня потребуете»[492].
Несмотря на то что в какой-то момент им пришлось столкнуться с антифранкистскими протестами, в целом все они благополучно связались с националистическими и ультракатолическими секторами назначенных им стран. Их профиль мог смутить европейские государства и консолидированные иберо-американские демократии, такие как Уругвай, но не консервативные и военные режимы, которые также процветали в то время в Латинской Америке, например в Перу генерала Одрии или в ранее упомянутой Доминиканской Республике Трухильо. Они добились того, что некоторые страны вновь направили в Мадрид глав миссий, как это было в случае Парагвая и Перу, и представляли испанские интересы на некоторых форумах технического характера, как Всемирный почтовый союз и Международная конференция телекоммуникаций.
И наконец, ставка на Латинскую Америку обеспечила режиму один из его эстетически кульминационных моментов. Сочетание двух его стратегий по улучшению связей с общественностью, визита и площади, никогда прежде не выглядело так эффектно, как в случае визита Эвы Марии Дуарте де Перон, «Эвиты», 9 июня 1947 года. Приземлившись накануне на самолете компании Iberia, национализированной в 1944 году и установившей первое регулярное сообщение между двумя столицами Европы и Южной Америки, получившее название «Линия Платы», Эва Перон была принята в Королевском дворце, награждена Большим крестом Изабеллы Кастильской и наконец появилась на Пласа-де-Ориенте. Как и на протяжении всего ее путешествия по разным испанским городам, ее приветствовали тысячи людей, которые радовались очередному выходному дню и жаждали увидеть что-то отличное от серой повседневной реальности. Затем она произнесла:
«Аргентина жаждет воздать вам должное за любовь и провозгласить послание мира. Я здесь, потому что по божественному замыслу именно женщина обладает всеми ресурсами нежности и примирения. Августейшее величие этой встречи переполняет меня. Перед лицом Матери-Родины я могу только упасть на колени и рыдать от волнения»[493].
Что касается второй географической зоны, то притязания Франко на решительную поддержку со стороны арабских стран зиждились на гораздо менее прочной основе, антикоммунизме и возрождении дискурса борьбы «против безбожников», который использовался на начальных этапах гражданской войны для вербовки боевиков в марокканских кабилах. К этой шаткой платформе добавлялось продолжение колониального господства над Протекторатом, чему активно отвечал панарабистский национализм. Тем не менее интенсивная работа в Египте Карлоса де Миранды – одного из ключевых дипломатов режима, заместителя министра иностранных дел с 1947 года – смогла обеспечить их воздержание при последовательных осуждениях диктатуры. Возникновение «палестинского вопроса» и создание Государства Израиль (1948), но прежде всего отказ последнего отменить санкции против Испании из-за ее симпатий к нацистской Германии, о чем напомнил на Ассамблее израильский делегат Абба Эбан, быстро сблизили их позиции. Имея общего врага и помогая интернационализировать дело палестинцев в Иберо-Америке, члены Лиги арабских государств проголосовали в 1950 году за нормализацию диктатуры, а в 1952 году Мартин-Артахо совершил от имени главы государства благодарственное турне по нескольким странам Ближнего Востока[494].
Наряду с разработкой этой региональной политики и взаимоотношения с ней Артахо и его команда поставили на службу дворцу Санта-Крус все свои транснациональные сети контактов с католическим миром, влиятельные члены которого воспринимали их как неформальных представителей диктатуры. Лучшим примером такой линии действий стало то, что произошло с Pax Romana, организацией католических студентов и интеллектуалов – настоящим «интернационалом католицизма», – основанной в 1920-е годы и официально признанной Лигой Наций.
Международным президентом Pax Romana был, несмотря на свою молодость, наш старый знакомый Хоакин Руис-Хименес. Он был избран на ежегодном всемирном собрании, проходившем в Вашингтоне в сентябре 1939 года, когда также единогласно – что уже знаменательно – было решено, что следующая встреча состоится в Испании. После отсрочек, вызванных войной, в августе 1945 года президент поддержал это решение, и XIX конгресс организации был проведен в Папском университете Саламанки и частной резиденции августинцев в Эскориале летом 1946 года, так что французская сторона и баскское правительство в изгнании ничего не смогли возразить. Предварительно, в соответствии со своей должностью, Руис-Хименес в конце 1945 года совершил поездку по Соединенным Штатам, где его принимали тамошние церковные иерархи, такие как архиепископ Фрэнсис Дж. Спеллман, и прочел лекции в различных католических учебных заведениях, в том числе в Колумбийском университете, где он подчеркнул
«готовность Испании, несмотря на ее несправедливое отстранение, сотрудничать в рамках международного порядка на основе христианских принципов и уважения индивидуальности всех народов на службе справедливости и мира человеческого сообщества»[495].
Успех подобных инициатив, а также таких, как Иберо-Американский университет Санта-Мария-де-ла-Рабида, возглавляемый Висенте Родригесом Касадо и находящийся на орбите Opus Dei, способствовал проведению встреч на высоком уровне с парламентариями и представителями интеллигенции, а также позволил привлечь сотрудников для наполнения содержанием Института испаноязычной культуры. Неслучайно Хоакин Руис-Хименес был назначен председателем в сентябре 1946 года, а после его назначения послом в Ватикане в 1948 году его заменил человек того же профиля, Альфредо Санчес Белья[496].
Но если на внешнем фронте Альберто Мартин-Артахо с избытком выполнил порученные ему обязательства, чтобы согласиться на его вступление в правительство, гораздо сложнее было заставить Франко выполнить свою часть соглашения. Как указывалось выше, Артахо получил заверения в том, что будет проведен ряд внутренних реформ. Его конечной целью было создание не демократической системы, но политической структуры, более соответствующей идеалам корпоративного католицизма, с штатной палатой представителей, наделенной большими полномочиями, ограниченными муниципальными выборами, менее строгим законом о печати – в этой связи он никогда не забывал о возможном возвращении El Debate – и постепенной передачей государству наиболее динамичных организмов Движения, уменьшение численности которого в лучшем случае привело бы к его фактическому исчезновению. Реставрация монархии означала бы, скорее по традиции, чем по убеждениям, завершение этой программы[497].
После многообещающего начала, принятия новых законов от 1945 года и перевода вице-секретариата народного образования из FET в Министерство образования, реформы вскоре были заморожены. Наученные кризисом 1943 года и находясь в непосредственной зависимости от событий на международной арене, Франко и Карреро Бланко были в состоянии лучше контролировать ситуацию и применяли к своему министру иностранных дел политику «выжидательной тактики». И речь шла не о том, чтобы сойти с монархической сковороды и угодить в угли католической пропаганды, которую они считали слабой перед лицом левых и которой они так и не простили ее акцидентализма во время Второй республики, но о том, чтобы остаться у власти и укрепить диктатуру. С этой целью они готовили неожиданный поворот: Закон о наследовании поста главы государства.
Проведение плебисцита по форме правления и главе государства не было исключением, оно стало повторяющейся практикой легитимации в политическом ландшафте послевоенной Европы. Подъем фашизма также означал кризис монархического принципа. Когда фашистские лидеры требовали, чтобы их позвали в правительство, либеральные монархи сталкивались с постоянным искушением вернуться на путь личной власти и суверенитета в принятии решений. Все те, кто не соблюдал конституционные ограничения своих полномочий, рано или поздно должны были ответить за свои действия перед избирательными урнами или новыми ассамблеями, что приводило к новой волне республиканских деклараций.
Хрестоматийным примером опять же была Италия в соответствии с ее статусом колыбели фашизма. Как мы видели в предыдущей главе, король Виктор Эммануил III попытался отменить свое решение о свержении Муссолини без консультации и одобрения парламента, но гражданская война между партизанами и фашистами в Сало (1943–1945) в конечном счете решила судьбу монархии. 2 июня 1946 года был проведен референдум об институциональной форме государства, и Италия стала Республикой. Ее случай был пробным камнем, но также представлял собой исключение, поскольку при голосовании была допущена высокая степень свободы. В Греции, где Георг II поддерживал в свое время диктатуру Иоанниса Метаксаса, 1 сентября 1946 года также состоялся референдум о сохранении монархии. Его бойкотировала Коммунистическая партия Греции, консервативное правительство тщательно проанализировало список избирателей, даже Союзная миссия наблюдателей признала, что имело место бесчисленное количество нарушений, что не помешало подтверждению победы монархии. Реставрация, признанная большинством голосов, так что подтасовок результатов выборов не потребовалось, соответствовала англосаксонским геостратегическим интересам, но сыграла ключевую роль в обострении гражданской войны до 1949 года. Наконец, в Бельгии так называемый королевский вопрос держал страну в напряжении с мая 1945 по март 1950 года, когда был проведен совещательный референдум по вопросу о владении короной, который оказался благоприятным для преемственности короля Леопольда III, что не помешало ему годом позже, в 1945-м, отречься от престола в пользу своего сына Бодуэна[498].
Тем временем на юго-востоке Европы сводились аналогичные счеты. В одних случаях это происходило без особых церемоний, как, например, в Югославии и Румынии, где на ассамблеях в ноябре 1945 года был свергнут Петр II, а в декабре 1947 года – упомянутый Михай I. В других – также путем референдума, подобного проведенному 8 сентября 1946 года в Болгарии, который показал крайне подозрительные 95 % голосов против короля Симеона II. Свергнутый монарх, которому тогда было всего девять лет, сначала отправился в изгнание в Александрию вместе с Виктором Эммануилом III, но благодаря усилиям уже упомянутого Карлоса де Миранды, бывшего генерала-агента националистического правительства в Болгарии, получил убежище во франкистской Испании[499].
Нет сомнений, что диктатор и его соратники внимательно следили за всеми этими пертурбациями. В перекрестной переписке с Хуаном де Бурбоном в начале 1944 года Франко упоминал о положении некоторых из этих монархов, чтобы попытаться отговорить претендента от публичного разрыва с режимом:
«Не обращайте внимания на возможные намеки из-за границы; обещания Польше, королю Югославии Петру, королю Греции, Виктору Эммануилу, Жиро и многим другим не соответствовали действительности».
В условиях, когда диктатура оборонялась, а угроза интервенции все еще существовала, это звучало скорее как просьба, нежели как уверенность. Однако три года спустя, воодушевленные событиями и ветром холодной войны, дувшим в их пользу, франкистские лидеры не замедлили воспользоваться представившейся возможностью решить несколько проблем одним махом.
Гипотеза о проведении некой формы общенационального плебисцита по вопросу о политическом будущем страны высказывалась в различных кругах. И республиканское правительство в изгнании, и сам Хуан де Бурбон в какой-то момент публично рассматривали его, но в основном как подтверждение своего предварительного восстановления во власти, одни во имя демократической законности, а другие в силу своего монархического происхождения. Кроме того, изнутри режима и под давлением, направленным на то, чтобы вынудить Франко уйти в отставку, несколько раз предлагался вариант организации консультаций по его преемственности и демонстрации степени народной поддержки. Реакцией на это стала разработка Закона о национальном референдуме от октября 1945 года. Годом позже в одном из своих уже ставших привычными меморандумов Карреро Бланко – лидер, наиболее поддерживающий эту формулу легитимации, – снова настаивал на этой возможности в русле благоприятного течения, созданного количеством народа, собравшегося на Пласа-де-Ориенте. Кроме того, требование о проведении свободных выборов содержалось в резолюциях как великих держав, так и Генеральной Ассамблеи ООН[500].
Международные события открывали двери для объединения всех этих вопросов – политической формы государства, а также преемственности Франко и его предполагаемой «демократической» легитимации – в единую консультацию, построенную как хартия потребностей диктатора по гибридной формуле. Согласно ей, режим черпал вдохновение не в случае с Италией, а скорее в контролируемых процессах на Востоке и в достижении согласия Великобритании и США, аналогичного тому, которое было предоставлено греческому антикоммунизму[501]. Подход был явно оппортунистическим, интеллектуально незрелым и политически неуклюжим, но достаточно эффективным. Когда поступала критика со стороны партий и делегатов-коммунистов, могли ли они утверждать, что не вели себя так же дерзко? Когда было справедливо отмечено, что подобные консультации никоим образом не заменяют свободных выборов, разве обещанные выборы в Польше, чей представитель в ООН был так вовлечен в «испанский вопрос», не были заменены так называемым народным референдумом, проведенным 30 июня 1946 года? Разве этот референдум не включал в себя также три вопроса различного политического характера?[502]
Так или иначе, вскоре завершилась разработка Закона о наследовании поста главы государства, который был подготовлен в конце марта 1947 года. Проведя практически десять лет во временном статусе, режим в пятнадцати статьях изложил целый ряд ключевых элементов, необходимых для его институционализации. В них провозглашалось возвращение монархической системы: «Испания как политическая единица является католическим, социальным и конституционным государством, которое в соответствии со своей традицией объявляет себя (sic) Королевством». Но делалось это рукой самопровозглашенного пожизненного регента: «Главой государства является Каудильо Испании и крестового похода, Генералиссимус армии дон Франсиско Франко Баамонде», который оставлял за собой право «в любое время […] предложить кортесам лицо, которое, по его мнению, должно быть призвано в свое время сменить его в качестве короля или регента». В рамках его осуществления кандидат на указанную должность мог быть отозван даже после принятия кортесами и должен был «обладать необходимыми качествами», из которых были указаны только пол и возраст, в дополнение к «присяге Основным законам, а также верности принципам, лежащим в основе Национального движения»[503].
Для оказания помощи главе государства, а также обеспечения процесса наследования в случае его смерти без соответствующих назначений закон также учредил два новых коллегиальных органа: Совет Королевства и ответственный за переходный период между главами государства Регентский совет (статьи 3 и 4). Состав каждого из них, особенно первого, представлял собой идеальный справочник силового блока диктатуры, в котором, казалось, становилось все труднее найти хоть какую-то трещину[504]. В этом смысле, по сути, поправки, представленные в кортесы, предоставили Франко существенное изменение первоначального проекта, который предусматривал включение в Регентский совет наряду с председателем кортесов и самым высокопоставленным и старшим генерал-лейтенантом «примаса Испании или самого старшего архиепископа», заменив его на «высшего прелата в Совете Королевства», что требовало предварительного назначения в качестве прокурадора. Возмущенная поведением таких фигур, как кардинал Педро Сегура – «крест, который послал мне Бог», по словам самого Франко, – элита режима предвидела, что Ватикан однажды может отказаться от своих симпатий к диктатуре, назначит более боеспособного примаса и столь авторитетная фигура окажется вне их контроля[505].
Всего за несколько часов до того, как содержание проекта было обнародовано – благодаря его прочтению в RNE[506] под руководством Матиаса Пратса, голоса режима, – Карреро Бланко лично встретился в Эшториле с Хуаном де Бурбоном, чтобы представить ему новый закон. Претендент, который после отставки Хосе Хираля в январе того же года, следуя рекомендациям, указанным ему британской дипломатией, позволил завершить переговоры с оппозицией, чтобы предстать единым фронтом перед упершимся диктатором, вскоре убедился в том, что Франко снова просчитал его действия. Он столкнулся не только со свершившимся фактом установления «выборной монархии», что для него уже само по себе было неприемлемо, но и с новым внутренним расколом среди своих же сторонников. Вполне предсказуемо, что часть подписантов уже далекого «официального послания» была бы удовлетворена возвращением монархической формы правления, ставшей идеальным предлогом, чтобы не искать проблем с режимом и иметь возможность сохранять и дальше свои привилегии. Политически загнанный в угол, Хуан де Бурбон обнародовал несколько дней спустя, 7 апреля, так называемый Эшторильский манифест, в котором отверг маневр франкистов, подтвердил законность «наследственной монархии» и выразил свое «величайшее желание быть королем всех испанцев, которые захотят добросовестно соблюдать верховенство закона». Однако эти демократические намерения были заявлены слишком поздно, к тому же, как выяснилось спустя несколько месяцев, источали безошибочный аромат оппортунизма[507].
Между тем после утверждения кортесами 7 июня, дата особого франкистского Брюмера была назначена на 6 июля – 18 мессидора по революционно-республиканскому календарю – 1947 года. Имея на руках все карты, начиная с информации о стартовой ситуации, контроле за списком избирателей и избирательной кампанией и заканчивая подсчетом голосов и подтверждением результатов голосования, диктатура едва ли подвергалась риску столкнуться с неблагоприятным исходом. В общем, режим хотел не просто победы, а «римского триумфа» для своего конкретного цезаря, поэтому каждый этап этого события был тщательно подготовлен.
С тех пор как почти год назад начала формироваться возможность проведения референдума, провинциальные отделения Движения изучали настроения на улице. Так, в мае 1946 года было начато «совещание по поводу предстоящего референдума», которое заключалось в создании «активными товарищами, разбирающимися в избирательных вопросах», «истинного избирательного досье», которое определяло бы степень поддержки на провинциальном, региональном и местном уровнях. На основании полученных данных, в которых настроение населения было классифицировано по цвету – синему и красному, неопределившиеся указывались серым, – был сделан вывод, что положительное голосование в гипотетическом опросе может составить чуть более 60 %. Результат, который не следует автоматически экстраполировать на восторженное принятие режима, поскольку в нем также играла роль изрядная доля смирения, отсутствие четкой альтернативы и, как признавалось в различных отчетах, «простого эгоизма» мелких землевладельцев, «довольных миром и спокойствием, которые обеспечивает ему этот режим, несмотря на то что […] экономика страдает». Кроме того, более низкий уровень поддержки продемонстрировали некоторые территории, такие как Алава, Наварра, Теруэль, Севилья, Малага, Лерида и особенно Бискайя и Гипускоа, провинции с карлистскими и регионалистскими традициями, рабочим населением и красными изгнанниками, баскской и каталонской националистической идентичностью или комбинацией всего вышеперечисленного. В любом случае такова была информация, которая предоставляла властям первый сигнал о состоянии общественного мнения, над которым предстояло работать[508]. К тому же она снова исходила из единственной партии, которую можно было бы отодвинуть на второй план, но это ни в коем случае не было маргинализацией, поскольку это продемонстрировало, что ее территориальное присутствие имеет решающее значение для выполнения определенных политических функций.
Кроме того, активная роль в референдуме не ставила перед фалангизмом никаких проблем с политической культурой. Неудивительно, что и фашизм, и нацизм использовали плебисцит для своей консолидации у власти – Муссолини в 1929 и 1934-м, Гитлер в 1933 и 1934 годах – и территориальной экспансии – воссоединение Саара в 1935-м, аншлюс в 1938 году[509]. В соответствии с их эталонными моделями единственное, что могло помешать фалангистам в этих избирательных процессах, была бы невозможность их контролировать. Что же касается собственно содержания референдума, то, учитывая теоретический республиканизм фалангизма, было достигнуто не только то, что будущая монархия должна была принести присягу принципам Движения, но и то, что включение возможного регентства, осуществляемого личностью «престижной и способной», представляло собой соломинку, за которую голубые боевики и интеллектуалы могли ухватиться в течение следующих двух десятилетий.
Исходя из этих предварительных данных, франкистская политическая и административная машина сориентировала свои дальнейшие шаги. Во-первых, это была чистка списка избирателей, из которого были исключены все лица, приговоренные к утрате своих гражданских прав от имени LRP, что позволило подавить несколько сотен тысяч потенциальных противников принятия закона. Во-вторых, гарантирование массового участия, для чего были объединены классические меры эпохи вождизма, такие как регулирование голосования временно находящихся на территории страны – людей, перемещенных из своей обычной провинции, которые как по волшебству попадали в наиболее неблагоприятные районы – с другими, напрямую связанными с послевоенным контекстом. В этой связи стоит отметить вопрос о предоставлении личных данных. Несмотря на то что создание национального удостоверения личности (DNI) уже было одобрено (21 марта 1944 г. сам Франко стал держателем DNI № 1), его использование не было нормализовано вплоть до 1960-х годов[510], вместо него указывалось, что «может потребоваться […] белая продовольственная карточка, чьи данные будут указаны при голосовании». Несомненно, в те по-прежнему голодные годы калории, которые гарантировала карточка нормирования с печатью, стали самым мощным инструментом предвыборной мобилизации.
Наряду с мерами запугивания режим повторил стратегию националистического дискурса и чувства единодушия, которые принесли ему такие хорошие результаты в декабре 1946 года, особенно благодаря пропагандистской кампании, сделавшей «да» повсеместным в эфире и в общественном пространстве. Помимо прочего, это свидетельствует о том, что режим начал осознавать политическую ценность опроса общественного мнения, поскольку в ряде его действий и сообщений, четко разделенных по признаку целевой аудитории, использовалась информация, собранная провинциальными штабами Движения. Так, находящийся в изгнании PNV с горечью отмечал, что баскский язык начал использоваться в листовках, рекламных щитах и радиосообщениях в поддержку референдума. В мае 1947 года в епископство Малаги был направлен Анхель Эррера Орья, исторический представитель социального католицизма и ACNP. Даже сам Франко включил «эгоистичный ген» в свою речь, отметив, что голосование за Закон о преемственности служит не только «интересам нации, но и интересам каждого». Ставший центром кампании, Франко тем не менее оставлял за собой основную часть своего послания, чтобы опровергнуть аргументы как республиканцев в изгнании, так и резолюций Организации Объединенных Наций:
«Еще одна лицемерная ложь, распространяемая коммунистами, красными, масонами и их агентами, заключается в том, что испанский режим был создан благодаря военной помощи Германии и Италии и что он рассыплется от самого факта существования основных законов, которые были свободно изучены, приняты и одобрены народом. Абсурдные происки наших врагов, которые тем не менее производят впечатление на не знающих Испании иностранных простаков, что последнее голосование, проведенное в Испании в период печально известного Народного фронта, было на руку красным преступникам, погрязшим в пороке и злодеяниях и желающим заморозить развитие страны на десятилетие, будут полностью разбиты законом и референдумом»[511].
Католическая церковь также осталась верной диктатору. Через десять лет после «Коллективного письма Испанского епископата епископам мира» (1 июля 1937), призванного склонить чашу весов мирового католического общественного мнения на сторону Франко, было решено повторить этот ход. Будучи примасом архиепископа, Энрике Пла-и-Дениэль обнародовал 13 июня 1947 года – неслучайно в праздник Святого Сердца Иисуса – пастырское письмо о референдуме. Как и во время войны, не все епископы пожелали присоединиться к инициативе, их отказ был вызван теми же причинами. Из десятка тех, кто не поддержал пастырскую речь, вновь стоит отметить кардинала Педро Сегуру, архиепископа Севильи, чья нескрываемая неприязнь к Франко была настолько сильна, что, сославшись на плохое самочувствие, он даже не явился голосовать 6 июля. Так же поступил и архиепископ Валенсии Марселино Олаэчеа, который заявил, что не может участвовать в выборах, потому что «считает себя отцом и монархистов, и республиканцев», как он объяснил разъяренному Рамону Лапорте, левантийскому гражданскому губернатору и фалангистской «старой рубашке», который подозревал, что его нерешительность объясняется известными симпатиями к баскскому национализму. Со своей стороны, тогдашний самый молодой епископ Испании Висенте Энрике-и-Тарансон, находясь в Сольсоне, утверждал, что в его компетенцию входят только религиозные, а не политические вопросы, к которым относится референдум. Все это были подготовительные этапы, по которым должен был пройти его будущий путь в качестве кардинала-примаса, а именно преемника Пла-и-Дениэля, и он старался не портить отношения с франкизмом, учитывая будущее вхождение в состав Регентского совета.
Тем не менее подавляющее большинство епископов выполнили свои легитимирующие и ораторские функции, активно распространяя через прессу и зачитывая с кафедр пастырское письмо, чья мотивировка ясно давала понять, каких результатов голосования ожидала Церковь:
«У нас нет ни малейшего сомнения, как с точки зрения того, что сам Ватикан сделал во время учредительных плебисцитов в Италии, так и того, что епископат всех наций сделал за эти два послевоенных года, в течение которых во многих странах были проведены выборы и учредительные плебисциты. Церковь осуществляет свое моральное наставничество в отношении обязанностей и высшей ответственности голосования в решающие для будущего народов моменты […] голосуйте сознательно, взвесив всю свою ответственность; одобряя или отклоняя законопроект о преемственности главы государства, который легализует режим, не забывайте уроки опыта и вдохновляйтесь высокими идеалами общего блага, мира и величия Испании»[512].
Что касается результатов, которые порадовали бы Харапельехоса или любого другого касика времен Реставрации, в голосовании официально приняли участие 88 % опрошенных (пятнадцать миллионов человек из общих семнадцати), и из них положительно проголосовало подавляющее большинство – 93 %. Ничего особенно неожиданного в этом не было, поскольку в «Инструкциях для председателей совета» было четко указано, что при любом сценарии как минимум восемь из каждых десяти голосов должны учитываться как положительные и что в случае каких-либо претензий урна для голосования будет просто «разбита». Похвальная верность идеалам Хосе Антонио, поскольку в своей речи об основании испанской фаланги он отметил, что «уничтожение было бы самой достойной судьбой всех избирательных урн»[513].
Если учесть, что списки голосующих были очищены от врагов и что в некоторых провинциях число воздержавшихся было довольно высоким – 30 % в Астурии и Мадриде, 20 % в Барселоне, – значительную роль играла мобилизация убежденных и менее политизированных секторов. В этом смысле, как показывают различные региональные исследования, которыми мы располагаем, режим в очередной раз добился заметной явки, которая, возможно, вновь превзошла его ожидания. То, что по прошествии стольких лет народ призвали на выборы, пусть даже сфальсифицированные, несомненно, вызвало то, что мы могли бы назвать «волнением голосования», тот самый нематериальный эффект, который Алексис де Токвиль ощутил в своем родном городе во время первых проходящих в нем выборов и который он описал в своих трогательных «Мемуарах»[514]. Как и в случае с аэрофотоснимками площади Пласа-де-Ориенте в декабре предшествовавшего года, тщательно отобранные кадры, изображающие воодушевленных мужчин и женщин – еще один успех франкистского аппарата, предоставившего право голоса всем лицам старше двадцати одного, – стоящих в длинных очередях у дверей избирательных участков (восстановленные в документальном фильме телеканала DMAX «Испания после войны: франкизм в цвете»), произвели настоящий пропагандистский фурор.
Внешнее восприятие режима также никоим образом не изменилось, поскольку международное сообщество прекрасно понимало, что сессия прошла в условиях полного отсутствия гарантий. Но все это послужило еще одним доказательством того, что диктатура пользуется поддержкой значительной части населения. Таким образом, принуждение к замене Франко было предприятием, которое, по крайней мере в краткосрочной перспективе, представляло слишком много неудобств. Как резюмировалось в дипломатических отчетах страны, которая прошла такой же референдум, как и Италия, в пользу диктатуры были мобилизованы
«военные, полиция, фаланга, духовенство, многочисленные служащие и профсоюзные деятели, а также большая часть собственников […] огромная масса граждан, которые симпатизируют режиму и живут за счет спекуляций внутри его, средние классы, которые в утрате Франко видят неизбежную потерю своего имущества и личного спокойствия перед лицом угрозы коммунизма и новой войны»[515].
Два заключительных элемента позволят нам завершить этот затянувшийся, но, на наш взгляд, необходимый анализ процесса становления преемственности Франко. Благодаря своему утверждению и десятой статье новый закон послужил официальным учреждением так называемой «системы Основных законов», выражения семантического конституционализма, использованного диктатурой для выживания после падения фашистских режимов. Так, вместо того чтобы получить единый кодекс или какую-либо форму хартии, предназначенной для выполнения функции, аналогичной функции конституции в либерально-демократической системе, режим определил, что вершиной его правовой системы является свод законов, которые из-за их особой важности и значимости заслуживают эту роль. Наряду с текстом о наследовании постфактум были возведены в ранг основополагающих следующие законы: Хартия труда, Хартия испанцев, Закон о создании кортесов и Закон о национальном референдуме – перечень, который оставался открытым для новых дополнений и для изменения которого был «необходим, в дополнение к согласию кортесов, референдум нации».
И последнее, но не менее важное: с вступлением в силу Закона о наследовании поста главы государства и в качестве фактического регента королевства Франко с 1947 года получил право присваивать дворянские титулы. Благодаря этому шагу, которым он еще больше унизил Хуана де Бурбона, диктатор получил возможность воплотить в жизнь одно из постоянных чаяний мелкой и средней испанской буржуазии, исторически одержимой приобретением дворянского статуса, который он интерпретировал как необходимый ритуал для закрепления власти страны за элитой. Таким образом, каудильо продолжал культивировать популистские симпатии (воспитание чувств и восприятие справедливости широкими слоями населения, сформированные театром золотого века, канонизировали фигуру простого человека, чьи заслуги позволяли ему продвигаться по социальной лестнице, не подвергая сомнению основы системы), внедрив новый инструмент, с помощью которого можно было укрепить его «монархическую логику», когда дело доходит до власти и управления своими политическими селекторатами.
Как и в случае с проблемой коррупции, Франко чередовал кнут с пряником, используя свои королевские полномочия. Так, он превратил своих попутчиков по гражданской войне в новую властную группу внутри герметичной испанской аристократической касты благодаря созданию герцогств Кальво Сотело, Примо де Ривера и Мола, а также назначению генерала Москардо графом Алькасар де Толедо. Аналогичная категория была затем пожалована семьям карлиста Виктора Прадеры и основателя JONS Онисимо Редондо. Франко всегда выплачивал свои долги: две трети членов Совета национальной обороны, назначившие его главой государства в 1936 году, в итоге получили дворянские титулы[516]. Все это свидетельствует о наградах, на которые могли рассчитывать те, кто проявлял к нему верность. В то же время возможность удостоиться этих почестей помогла ему расколоть сторонников монархического легитимизма и проверить степень их приверженности, поскольку, отказавшись от назначения, они бы потеряли престиж внутри режима, а приняв его, предали претендента из Эшторила. В связи с этим в 1961 году Франко позволил себе напомнить, что на его острове Баратария преобладало особое чувство юмора, когда предложил титул маркиза генералу Кинделану, самому упорному монархическому заговорщику, с которым ему приходилось сталкиваться; и, получив разрешение Хуана де Бурбона, Кинделан все-таки принял это назначение.
Разумеется, Франко был достаточно умен, чтобы не присваивать себе вышеупомянутый дворянский статус напрямую. Чтобы получить его и сохранить для своей фамилии в будущем, было гораздо безопаснее следовать путем, освященным обычаями и Церковью. В апреле 1950 года его единственная дочь Кармен Франко Поло вышла замуж за потомка арагонской линии Луна Кристобаля Мартинеса-Бордиу на церемонии, которую возглавили совместно кардинал Примас Пла и Дениэль и епископ Мадрид-Алькала Эйхо и Гарай. В лучших традициях королевских семей получила развитие целая сеть распределения недвижимости и финансов вокруг так называемого «клана Эль-Пардо», в которой Кармен Поло стала приобретать известность, а ее политическое влияние на решения диктатора с годами также росло.
Параллельно с «системой Основных законов» политической сферы режим также создавал свою систему Основных законов репрессивной сферы. Так, в апреле 1947 года появился третий текст, дополняющий работу, начатую LRP и LRMC, – Декрет-закон о пресечении преступлений бандитизма и терроризма (Represión de los Delitos de Bandidaje y Terrorismo, LRBT). С его помощью франкистские власти приняли специальное законодательство для борьбы с антифранкистскими партизанскими группировками, которым, как заявил Кристино Гарсия, предполагалось отказать в статусе политического врага, навесив на них ярлык «бандитизм», но которые в то же время теперь подпадали под «военную юрисдикцию»[517].
Понятно, что режим был заинтересован не в том, чтобы быть последовательным с юридической точки зрения, а в том, чтобы иметь законное прикрытие, к которому он мог бы обратиться перед лицом новых обвинений извне, и прежде всего в том, чтобы иметь возможность повысить свою эффективность перед лицом действий маки[518]. Несмотря на провал вторжения 1944 года, связь между кадрами, отправленными КПИ во внутренние районы, – такими как злополучный Кристино Гарсия – и образовавшимися после окончания гражданской войны группами беглецов, которые обеспечивали связи на местах, привели к заметному распространению партизанского феномена. Лишенные международной помощи и неспособные спровоцировать падение диктатуры, различные партизанские группировки, возникшие в результате этого процесса, представляли собой тем не менее постоянный источник дестабилизации режима как продолжатели антифашистских усилий и катализаторы недовольства экономической и социальной ситуацией, особенно среди сельского населения[519].
Аналогичным образом действия городского Сопротивления, как анархистского, так и коммунистического толка, также давали о себе знать с конца 1944 года. Так, с легкой руки горстки боевиков Кико Сабате, Хосе Луиса Фасериаса и братьев Витини в Барселоне и Мадриде были предприняты нашумевшие акции, направленные на привлечение внимания общественности: убийство доверенных лиц полиции, закладка бомбы в посольстве Аргентины и знаменитое нападение на отделение фаланги в столичном районе Куатро-Каминос. Тем не менее это возрождение «пропаганды действием» оказалось обоюдоострой стратегией, поскольку в равной степени не нравилось консервативному среднему классу и иностранным представительствам, которые не считали его респектабельным и отождествляли с анархистскими нападениями, совершавшимися в конце прошлого века. К этому имевшемуся субстрату и апеллировала диктатура, превращая похороны Мартина Мора и Давида Лары, фалангистов «Ночи Куатро-Каминос», в «траурную демонстрацию […] всех социальных слоев […] и спонтанный плебисцит […] вокруг Франко», а также включая понятие «терроризм» в свой новый репрессивный декрет[520].
В соответствии с этими же параметрами LRBT стремился к активному сотрудничеству с консервативным сельским населением, которое он поощрял к доносу «без промедления в правоохранительные органы», и не только на «преступников и чужаков», которые непосредственно участвовали в актах саботажа, но и на их возможных соучастников и укрывателей. Тем самым он метил в спинной хребет Сопротивления, широкую сеть вспомогательных и снабженческих звеньев, состоящую в основном из женщин и несовершеннолетних, родственников или сочувствующих, которая связывала партизан с местным населением. И для тех и для других предусматривались меры неслыханной жесткости, включая смертную казнь, носящую практически произвольный характер, по логике, более свойственной антипартизанским методам Восточного фронта, нежели любым видам полицейских действий. Наделенные карт-бланшем и под руководством начальника Гражданской гвардии генерал-лейтенанта Камило Алонсо Веги, контрагенты начали кампанию преследований, пыток, сексуального насилия и выжженной земли такой жестокости, что период с 1947 по 1949 год известен как «трехлетие террора»[521]. Переполненные франкистскими агентами, покинутые дезертирами и все более изолированные, к тому времени, когда в начале пятидесятых годов КПИ объявила об изменении стратегии, партизанские отряды Андалусии были уже практически истреблены, оставаясь лишь в романе Альмудены Грандес «Читатель Жюля Верна»; партизаны в горах Леона и Астурии эвакуированы исполнительной властью ИСРП после резни в Посу-Фунересе в 1948 году; а участники группировки Леванта и Арагона (Agrupación de Levante y Aragón, AGLA) смертельно ранены после неравной битвы при Серро-Морено в муниципальном районе Санта-Крус-де-Мойя, где сегодня стоит один из немногих памятников, отдающих дань антифранкистской борьбе[522].
В начале 1948 года на внешнем фронте стали накапливаться хорошие для режима новости. Благодаря взаимопониманию, достигнутому в Марокко генералом Варелой с новым французским комиссаром генералом Альфонсом Жюни, в конце января между ними состоялась официальная встреча, которая сыграла ключевую роль в решении французских властей вновь открыть пиренейскую границу 10 февраля, после почти двух лет изоляции[523]. Всего несколько недель спустя Пражский переворот вынудил президента Бенеша передать всю власть Коммунистической партии Чехословакии, центральноевропейскому зеркалу, отражающему двойное – межвоенное и послевоенное – пренебрежение малыми демократиями со стороны великих держав. Воодушевленная своим статусом антикоммунистической разменной монеты, диктатура Франко 7 апреля 1948 года позволила себе отменить военное положение, действовавшее в стране с тех пор, как в июле 1936 года было введено декретом, который пока никто не удосужился упразднить[524]. И это был не единственный признак, подтверждающий, насколько все более уверенным чувствовал себя режим.
Таким образом, в ноябре 1948 года произошло двойное движение большой политической значимости. Во-первых, было завершено формирование Генерального секретариата FET и JONS, куда, к всеобщему удивлению, Франко назначил должностным лицом Раймундо Фернандеса-Куэсту, который одновременно оставался министром юстиции. Хотя единственная партия не вернет себе свое место в кабинете до 1951 года, ее исчезновение изначально было минимальным требованием со стороны союзников и максимальным со стороны Мартина-Артахо, по сути же ей не только удалось выжить, но изоляция окончательно закрепила ее единство с фигурой диктатора. Во-вторых, и вновь при активном участии партии, в том же ноябре состоялись отложенные с 1945 года и неизменно вызывавшие опасения муниципальные выборы[525]. Фактически за этот отрезок времени в результате референдума о плебисците 1947 года местные и провинциальные иерархи научились ценить выгоды, которые могли предоставить диктатуре полностью контролируемые корпоративные выборы. В их число входило создание сетей по интересам, организационное обучение и, прежде всего, выявление потенциально проблемных личностей, пытавшихся продвигать кандидатуры, отличные от официальных. Надо заметить, что при достижении определенного порога риска того, что они добьются хороших результатов, всегда оставалась возможность аннулировать голосование – в случае Теруэля, обетованной земли изгнанников, где выборы не проводились до 1957 года, – или напомнить им, как это делал гражданский губернатор Барселоны Эдуардо Баэса Алегрия, что «если это понадобится, я выиграю выборы дубинками и выстрелами»[526].
Откровенно говоря, сложно утверждать, что фалангисты никогда не прибегали к крайностям. В октябре 1945 года Мария де Миранда, главный специалист по физическому воспитанию в SF, осталась безнаказанной после того, как публично назвала губернатора Севильи Фернандо де Кока «трусом» за то, что он выполнил инструкции и уклонился от приветствия с поднятой рукой на церемонии награждения. Логичным следствием этого является тот факт, что в пылу политической переоценки интеллектуалы-фалангисты также перестали заботиться о том, чтобы оставлять письменные следы своей интеллектуальной деятельности. Так, Антонио Товар обрушился с критикой на Нюрнбергский процесс и объяснил «ужасы концентрационных лагерей» тем, что нацисты «потеряли самообладание»[527]. Возвращаясь вновь к поискам культурной гегемонии и следуя курсу, отточенному в Эскориале, они рассчитывали «ассимилировать» с националистическим нарративом целый ряд авторов, принадлежащих к политическим культурам, которые они считали инакомыслящими. Этой задаче отвечала публикация работы Педро Лаина Энтральго «Испания как проблема» (1949), на которую с энтузиазмом откликнулся Рафаэль Кальво Серер, профессор историософии Центрального университета Мадрида. В своей работе «Испания без проблем» (1949) этот член «Опус Деи» противопоставил национал-католическое видение, восторжествовавшее в конце концов в гражданской войне, но особенно в свете итогов мировой войны, предложениям найти в идеологии фалангистов превосходящий синтез различий внутри национального сообщества[528].
В любом случае это был жанр размышлений, очень популярный в различных европейских историографиях, вызванный кризисом идентичности, в который был погружен континент, пытавшийся интеллектуально перевооружиться с проведением Гаагского конгресса в мае 1948 года. На эту знаменательную встречу, инициированную Международным европейским движением (Movimiento Europeo Internacional, MEI) и заложившую основу для декларации Шумана и основания Совета Европы (1949) и Европейского сообщества угля и стали, не был приглашен ни один представитель франкистской Испании, в то время как его комиссию по культуре возглавлял Сальвадор де Мадариага. По-прежнему пользовавшееся определенным престижем, республиканское изгнание продолжало считаться истинным воплощением испанской культуры, о чем свидетельствует международный перечень видных имен, где, в частности, фигурируют Мариа Самбрано, Блас Кабрера, Маруха Мальо, Франсиско Айала, Эрнестина де Шампурсин, Пау Казальс, Хосе Медина Эчаварриа и Пере Бош-Гимпер. Даже во время разговора о том, что означает «быть из Испании», дебаты между Лаином и Кальво Серером бледнели перед резонансом, достигнутым дискуссией пребывавших за пределами своей страны историков Америко Кастро и Клаудио Санчеса-Альборноса.
Кстати, летом 1948 года к последнему присоединился в Аргентине его сын Николас Санчес-Альборнос, который не без приключений бежал из Испании вместе с писателем Мануэлем Ламаной. Будучи студентами французского лицея в Мадриде, оба были арестованы после попытки возродить республиканскую Федерацию испанских университетов (Federación Universitaria Española, FUE) и нанести антифашистские надписи на фасад Факультета философии и литературы Центрального университета в Мадриде. Следуя своей превентивной и гибкой логике, диктатура хотела превратить их случай в очередное предупреждение всем сочувствующим Сопротивлению: после упрощенного процесса, открытого для общественности, игнорируя дипломатические протесты французов и следуя указанию Энрике Эймара Фернандеса, в мае 1947 года их приговорили к нескольким годам каторжных работ в Долине Павших. К счастью для них, две отважные американки-активистки, проживающие в Париже, Барбара Пробст и Барбара Мейлер, при логистической поддержке Пако Бенета помогли им бежать из Куэльгамуроса и довезли до границы; впоследствии история этого побега была экранизирована Фернандо Коломо в фильме «Варварские годы» (1998)[529].
Но, несмотря на эти маленькие великие победы и сохранившийся культурный престиж, республиканское изгнание пребывало в упадке. После отставки Хосе Хираля в начале 1947 года и недолгого пребывания на посту председателя правительства социалиста Родольфо Льописа его место занял республиканец Альваро де Альборнос, но летом того же года КПИ вышла из состава исполнительной власти, чтобы сосредоточить свои усилия на поддержке СССР. Вскоре после этого ИСРП покинула институции Второй республики, чтобы присоединиться к стратегии Индалесио Прието, исторического деятеля партии и сторонника взаимопонимания с монархистами, которое позволило бы, согласно рекомендациям ООН, отстранить Франко от власти. Таким образом, после длительных переговоров с Хосе Марией Хиль Роблес социалисты и хуанисты достигли в конце августа 1948 года базового соглашения: амнистии, временного правительства широкого спектра полномочий и плебисцита о форме государства – известного как Пакт Сан-Хуан-де-Лус.
Однако к тому времени было уже слишком поздно. Выказывая очередное проявление дезориентации, всего в нескольких километрах по берегу, неподалеку от города Сан-Себастьян, Хуан де Бурбон бойкотировал своих собственных советников, согласившись тайно встретиться с Франко несколькими днями ранее, 25 августа. На борту яхты «Асор», предоставленной в распоряжение диктатора военно-морским флотом в качестве прогулочного судна, Франко и претендент договорились, что обучение принца Хуана Карлоса будет проходить в Испании. Это решение было окончательно утверждено в октябре 1948 года, а вместе с ним пришло молчаливое признание того, что без согласия диктатора нет никаких шансов восстановить монархию.
Наступил 1949 год, после окончания гражданской войны прошло десять лет, и стало окончательно ясно, что Франко прочно обосновался во власти. Единственным горизонтом для широких слоев населения, включая представителей среднего класса, которые в свое время поддерживали мятежников, казалось смирение и разочарование. Это означало конец не только внешним авантюрам, но также и надеждам на любое возвращение демократии или реставрацию Бурбонов, по крайней мере в среднесрочной перспективе. Единственным проектом страны, который предлагал режим, было вечное воспроизведение застывшей фотографии на политическом и социальном уровнях. Абсолютная неподвижность, «Ничто», как назвала в 1944 году свой первый роман Кармен Лафорет, жертва экзистенциальной тоски, порожденной угнетающей средой, не имеющей публичных свобод, но сумевшей проникнуть в частную сферу и оказавшейся разрушительной для любой чувствительной души, чьи личные устремления не укладывались в рамки тогдашней рутины и косности[530].
Тем не менее в наиболее динамичных городских центрах постепенно формировались элементы, позволяющие воссоздать имитацию культурной жизни. Мало того что в Барселоне вручалась премия Надаля, чьим неожиданным победителем стала сама Лафорет, с тех пор поглощенная непростыми попытками сочетать литературную карьеру с преобладающей моделью идеальной семьи, но к издательству «Дестино» добавилось в 1949 году издательство «Планета», которое вскоре создаст свою собственную литературную награду. Между тем мир искусства уже годом ранее отказался от имперского апломба благодаря основанию журнала Dau al set, среди инициаторов создания которого были Жоан Бросса и Антони Тапиес.
Это возрождение языка авангардного искусства, отношения которого с лицами, ответственными за диктатуру, должны были характеризоваться напряженной двусмысленностью, и попытки воссоединиться с европейскими течениями, имели место и в других городах, чья буржуазия извлекала выгоду из терпимости, приобретенной благодаря их приверженности делу националистов. Мы имеем в виду инициативу, реализуемую в Сарагосе группой «Портико» или в Сантандере Школой Альтамиры, создание которой в 1949 году было поддержано критиком ABC Хосе Камоном Аснаром из Международного университета Менендеса Пелайо, еще одной институции, преобразованной в очередную витрину франкистской культуры для ее нормализации в глазах зарубежных консервативных академических кругов. А в Леоне был выпущен первый поэтический журнал Espadaña, с которым, помимо многих других, сотрудничали Хосе Йерро, Блас де Отеро, Мигель Лабордета и Габриэль Селайя, отказавшийся от напыщенной риторики, чтобы снова заняться повседневным опытом.
А в Мадрид, где диктатура желала продемонстрировать автаркическую силу, продлив ось, ведущую от Гран-Виа к улице Принцесса, – после завершения строительства здания «Лопе де Вега» братья Отаменди в 1948 году приступили к строительству культового здания «Испания», – в 1947 году вернулся Леон Санчес-Куэста, великий книготорговец блестящего литературного поколения двадцатилетней давности. Несмотря на невозможность рассчитывать на клиентуру Студенческого общежития, закрытого и занятого CSIC, он решил вновь открыть свой Международный книжный магазин, на этот раз не на Калье-Майор, а на гораздо более соответствующей духу этих лет своим названием улице Десенганьо (исп., разочарование). С ним он претерпел весь круг хождений по мукам, который отмечал коммерческую деятельность в стране: продажи были на 60 % ниже довоенного уровня; бюрократия для получения импортных лицензий и иностранной валюты IEME была изнурительной; а перебои с электроснабжением вынуждали владельцев и клиентов то и дело проделывать по лестнице подъем на один из пяти этажей[531]. Кто знает, не это ли вдохновило Антонио Буэро Вальехо написать в 1949 году соответствующую моменту театральную пьесу «История одной лестницы». После того как он был приговорен к смертной казни и прошел, в частности, через тюрьму Конде-де-Торено, где в то время пребывал Мигель Эрнандес, успех Буэро Вальехо не переставал быть признаком выживания некоторых важнейших элементов культурного мира, существовавшего до диктатуры.
Ситуация в других городах и регионах, особенно в южной и юго-западной части полуострова, не отражала никаких признаков социальных послаблений и экономического улучшения. В том же 1949 году Гэмел Вулси и Джеральд Бренан вернулись из Малаги, и последний оставил свои впечатления в виде книги заметок «Лицо Испании», в которой утверждал, что «был потрясен такой ужасающей нищетой»[532]. Действительно, практически все показатели крайней бедности, начиная с уровня потребления калорий и данных о детской смертности и заканчивая количеством трущоб, по-прежнему значительно превышали данные по ближайшим странам. Это сравнение оказалось еще более удручающим, если учесть, что Франция и особенно послевоенная Британия вопреки обычным предположениям тоже не купались в изобилии, а большинство потребительских товаров было строго нормировано до начала пятидесятых годов[533]. Эти недостатки признавались в самой внутренней документации режима. Так, в Плане социально-экономического управления, разработанном в Бадахосе в 1948 году, отмечалось, что «трудно представить себе большее сужение горизонтов для сельских жителей этой провинции», что затрагивало примерно 75 % работающего населения[534].
В 1949 году в Кордове проживал психиатр Карлос Кастилья дель Пино, занявший пост главы Провинциальной службы психической гигиены и наркозависимости, хотя это помпезное название не освобождало его от необходимости содержать свой частный кабинет, служивший дополнением к нищенской официальной зарплате, как обычно поступали большинство практикующих врачей в те годы[535]. Плодом этого опыта, а также сетованиями на лишения и злоупотребления в области общественного здравоохранения стало одно из лучших описаний повседневной жизни столицы провинции во времена франкизма, которое оставил нам Кастилья дель Пино. Жизнь, отмеченная присутствием ряда «действующих, но неписаных норм», с «максимально кодифицированными […] социальными пространствами», что привело к образованию стратифицированного города, разделенного на «редуты, каждый из которых располагает относительной автономией по отношению к другим», и в котором имущие и неимущие не смешивались даже во время досуга, поскольку последние редко посещали исторический центр. Как метко предположил психиатр, эта динамика в итоге привела к тому, что привилегированные социальные слои стали рассматривать город как исключительно их собственность, принадлежащую им по праву, – штрих, который вполне мог быть применен в национальном масштабе:
«Это заставляло жителей центра – Дунии – думать, что Кордова принадлежит „только им“. Они считали, что они и есть Кордова; более того, единственно настоящая Кордова. В общем, эта „настоящая Кордова“ состояла из нескольких сотен человек, из нескольких десятков семей, безусловно, наиболее заметных в экономическом и социальном плане»[536].
В этой ситуации было бы излишне говорить о пассивности или вынужденном консенсусе. Многочисленные местные и провинциальные исследования напоминали об интенсивности протестов в связи с коррупцией партийных бюрократов и некомпетентностью администрации, а также недостаточностью и низким качеством снабжения, имея в виду, в частности, выдаваемый по карточкам Pa negre[537] (исп., черный хлеб), который Эмили Тейшидор запомнил из времен своего детства и который в Малаге в 1947 году был «очень дефицитным», а в 1949 году о нем говорилось, что он «хуже, чем когда-либо»[538]. Некоторые ограничения в конце 1940-х годов даже усугубились – например, были введены запреты на поездки на два и даже три дня в неделю из-за нехватки бензина в связи с ограничениями поставок из США в результате его использования для ослабления блокады Берлина (1948–1949) и пополнения стратегического резерва перед угрозой новой войны. Что не мешало при этом победителям постоянно «нагло хвастаться» своими служебными автомобилями. Реакция «низших классов» заключалась в отождествлении сопротивления с выживанием, что приводило к увеличению числа «преступлений, связанных с добычей средств к существованию», и «преступлений против собственности» – неслучайно тщательно классифицированных в новом Уголовном кодексе 1944 года, который жестоко наказывал выявленных рецидивистов, – к мелким спекуляциям, в которых очень важную роль играли женщины, особенно в сельской местности, а также к стремлению поддержать адекватные политические культуры[539].
В значительной степени это были вспышки возмущения, в которых было много «моральной экономики бедноты», если использовать классический термин, придуманный Э. П. Томпсоном, и чьи масштабы ограничивались небольшими географическими пределами, как кварталы – мастерски изображенными Пако Рокой в фильме «Возвращение в Эдем» и Карлосом Хименесом в сериале, озаглавленном непосредственно «Квартал», – поскольку распад профсоюзов и рабочих и крестьянских организаций препятствовал более обширной координации. Аналогичным образом, как только исчезла любая возможность союзнического вмешательства, также участились попытки выживания, в большей степени индивидуального и семейного, нежели коллективного, за счет внутренних миграционных потоков в северные столицы, особенно в Барселону и промышленные районы в ее окрестностях. И даже эмиграции за границу, все еще подпольной, но приобретавшей все более широкие масштабы к концу десятилетия. Так, несколько тысяч человек из приграничных провинций пытались перебраться во Францию в качестве «экономических беженцев», в то время как канарцы, галисийцы и прежде всего баски, многие из которых были квалифицированной рабочей силой и логистически поддерживались сетью ассоциаций, связанных с PNV, устремлялись за море, в процветающую в ту пору Венесуэлу[540]. Все это происходило при полном понимании со стороны франкистских властей, осознававших невозможность препятствовать этому оттоку, дабы не провоцировать социальные взрывы. Но, по-прежнему тяготея к профашистской логике, которая связывала силу нации с ее способностью увеличивать и удерживать свое население, власти пытались, как могли, заглушить миграционные потоки.
Молчание, по сути, было еще одним неотъемлемым элементом послевоенной эпохи. Молчала вся страна. Власти, как мы уже видели, молчали не только об эмиграции, но и в отношении любых событий, которые могли бы противоречить их пропаганде, например о случившемся по неосторожности подрыве военно-морского склада взрывчатых веществ, разрушившем город Кадис летом 1947 года. Молчали и многочисленные интеллектуалы, как, например, вышеупомянутый Газиэль, бывший руководитель La Vanguardia, который поверял начатому в 1946 году дневнику, что хранить молчание – единственное возможное убежище для демократического разума, чтобы попытаться понять произошедшее и извлечь соответствующие уроки[541]. Упомянутая логика побудила Жорди Грасию блестяще доказать существование молчаливого сопротивления либерального толка, хотя, как мы видели, его наиболее выдающиеся представители замолчали только после того, как обнаружили, что никто не обращает на них ни малейшего внимания[542]. И, наконец, молчали народные слои, те самые пассажиры третьего класса, от которых удивленный Джеральд Бренан по возвращении на полуостров не смог добиться ни единого слова, что резко контрастировало с его предыдущим опытом. Все тот же Кастилья дель Пино увидел более глубокие причины такой перемены в поведении:
«…помимо физического молчания Кордовы, существовало и другое молчание, которое проистекало из неизбежного риска, связанного с произнесением слов. Да, можно было говорить, но очень хорошо зная, о чем, то есть о чем нельзя говорить. Любой человек, „симпатизирующий режиму“, мог заставить вас замолчать, услышав что-то, на его взгляд, неуместное […] была немыслима открытая критика не только Франко или его министров, но даже гражданского губернатора или алькальда. Те, кто мог говорить, молчали, а если говорили другие, то предпочитали не слушать […] только десять лет отделяли нас от окончания гражданской войны. Десять лет – это не так уж много, чтобы воспоминания, на которые запрещалось ссылаться, оставались столь трагически яркими. Люди не хотели говорить, даже те, кто был сторонником режима… Это молчание, навязанное насилием и страхом, несмотря на некоторые послабления и всевозможные нюансы, соблюдалось людьми моего возраста и старше до самой смерти Франко»[543].
Действительно, по мере того как недолгий период «Нарушенного молчания», организованного антифранкистскими партизанами, подходил к концу, лишь немногие отчетливые голоса изнутри режима осмеливались нарушить этот неписаный закон. Среди них – голос епископа Висенте Энрике и Таранкона, который в 1950 году опубликовал нашумевшее пастырское письмо «Хлеб наш насущный даждь нам днесь…», в котором обрушился на нехватку продовольствия и спекуляцию на черном рынке, перед лицом которых «мы не можем молчать. Мы не должны больше молчать. Вопли народа доносятся до Наших ушей […] и неизбежный долг вкладывает Нам в руки перо». Несмотря на непонимание со стороны начальства, Таранкон действовал не с оппозиционной целью полной рехристианизации испанского общества, а просто потому, что понимал, что некритичный союз между Церковью и диктатурой порождает новую волну недовольства. Пренебрежение потребностями общества и навязывание «религиозности по принуждению» «никоим образом не может стать эффективной и долгосрочной религиозной стратегией»[544].
Более озабоченный положением дел здесь и сейчас, франкистский режим, напротив, получал многочисленные политические выгоды благодаря своему конфессионализму. И не только на внутреннем плане, но и во внешнем театре, где он чувствовал себя вполне уверенно, особенно после объявления о том, что Советский Союз располагает атомной бомбой, и начале холодной войны.
В этом смысле антикоммунистическое устремление религиозного характера стало постоянным фоном для первого визита главы государства, принятого Испанией с республиканских времен. После нескольких месяцев отсрочек, вызванных арабо-израильской войной, 5 сентября 1949 года король Абдалла I высадился в порту Ла-Коруньи во время турне по Европе, направленного на содействие признания Иорданского Хашимитского королевства, на вступление которого в Организацию Объединенных Наций наложил вето СССР, что лишь усугубило восхищение «первым победителем в мире большевизма на полях сражений». После аллегорического залпа хозяин радушно приветствовал его в окружении Марокканской гвардии, популярного францисканского священника брата Хосе Вильяронги из братства Десенклаво – намек для посвященных на защиту святых мест, исторически возложенную на Испанию Ватиканом, – и еще одним святым отцом из тех либералов, которые хорошо ладят с диктатурой, арабистом Эмилио Гарсией Гомесом, который познакомился с королем Абдаллой I во время академической пропагандистской поездки, состоявшейся в 1947 году, и который в течение следующих двух десятилетий будет выступать в качестве франкистского посла в Багдаде, Бейруте и Анкаре[545].
Без решения проблемы преемственности антикоммунизм, католицизм и культурная дипломатия в равной степени характеризовали следующую государственную поездку, на этот раз с участием самого Франко, который в октябре 1949 года уже чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы совершить третий и последний выезд за границу. Разумеется, визит к доктору Салазару в соседнюю страну носил особый характер, тем более после широких приготовлений, проведенных его братом Николасом, а также атташе по прессе и культуре Хавьером Мартинесом де Бедоей и писателем-фалангистом Эухенио Монтесом. В новом проявлении символизма, призванном продемонстрировать прочность Иберийского пакта, Франко использовал недавно присвоенный ему титул гранд-адмирала Кастилии, чтобы совершить морскую остановку в устье реки Тахо, а затем устроить упомянутое всенародное чествование на площади Комерсио, впечатляющее прибытие по морю в Лиссабон и штаб-квартиру главы правительства Португалии. Позволив себе в очередной раз занять место Хуана де Бурбона, который отклонил его требования посетить вместе с ним дворец Келуш, и дав единственную в своей жизни пресс-конференцию, Франко был удовлетворен званием почетного доктора, присвоенным ему Университетом Коимбры, традиционной школой профессиональной подготовки бюрократической и политической элиты, включая самого Антониу ди Оливейру Салазара[546].
Сценический успех и почести со стороны диктатора Португалии не могли компенсировать того, что эта последняя поездка была тем не менее окрашена оттенком горечи и личной мести, поскольку состоялась после того, как западные державы снова напомнили франкистскому режиму о его отверженном маргинальном статусе. В апреле 1949 года была создана Организация Североатлантического договора (НАТО), и, несмотря на ее геостратегическое значение для Средиземноморья, подчеркнутое высокопоставленными представителями Военно-морского флота США, франкистская Испания осталась в стороне еще от одного влиятельного органа послевоенного мира. Путешествие франкистов по анклавам иберийских имперских держав было тщетной попыткой продемонстрировать, что у них имеется окно, предоставленное Португалией, их сторонницей на переговорах по Вашингтонскому договору, в ходе которых она поступилась собственными интересами ради помощи авторитетному коллеге. Дело в том, что, вопреки бытовавшему мнению, у Нового государства было много резервов – в вопросах суверенитета и в связи с применением гарантий безопасности к своим колониям – в отношении связей с НАТО, куда его пригласили, а затем слегка подтолкнули к вступлению – это обстоятельство опровергает избитые демократические аргументы для оправдания непринятия диктатуры Франко. Как и в случае с Планом Маршалла, в котором, помимо салазарского режима, участвовала также и Югославия Тито – причины исключения режима следует искать не в его недемократическом характере, но в нежелательном фашистском происхождении и природе.
Даже в то время, когда в рамках глобальной оборонительной структуры Соединенные Штаты постепенно включали в себя более чем сомнительные развивающиеся демократии, такие как Королевство Греция, посткемалистская Турция, Республика Южная Корея и Филиппины, которым они предоставили полный суверенитет, среди их союзов на дипломатическом уровне и в вопросах безопасности специалисты по военно-морскому планированию и стратеги Пентагона не позволили администрации Трумэна пересмотреть ситуацию с Испанией. Во-первых, из-за личной оппозиции самого президента, категорически не любящего Испанию, что он сам признавал всякий раз, когда имел в виду страну, которую отождествлял с католическим стереотипом и отсутствием религиозной свободы. Во-вторых, по причине сентиментальной: хотя изучение Гэллапа показало тенденцию к снижению их воздействия, в памяти прогрессивных и умеренных избирателей все еще оставались воспоминания о гражданской войне. Когда журналисты годом ранее спросили Трумэна о причинах его негибкого отношения к Франко, он просто ответил: «Выборы». В-третьих и в-последних, из-за того, что дело Испании и республиканского изгнания использовалось международной коммунистической пропагандой, координируемой недавно созданным Информационным бюро коммунистических и рабочих партий (Коминформ). Неслучайно также в апреле 1949 года, когда в Париже под его эгидой проходил I Всемирный конгресс защитников мира под председательством Фредерика Жолио-Кюри, символом, выбранным для его рекламного плаката, был голубь, нарисованный по этому случаю Пабло Руисом Пикассо.
Однако все это могло измениться в любой момент. 1 октября 1949 года так называемая «потеря Китая» стала серьезным потрясением для американского общества и политического класса. Укрепление националистического Китая сыграло решающую роль в формировании мирового порядка, задуманного Государственным департаментом, из-за его геостратегического значения и статуса – с тех пор и до 1971 года оспариваемого – постоянного члена Совета Безопасности Организации Объединенных Наций. Победа Мао Цзэдуна и провозглашение Китайской Народной Республики (КНР) ознаменовали один из поворотных моментов холодной войны. С этого времени набирали силу голоса, призывающие к большей агрессивности в вопросах обороны, особым образом учитывалось отношение к тем, кого считали постфашистскими режимами, такими как постимперская Япония, с которой в 1951 году был подписан Сан-Францисский договор, – а также и франкистская диктатура[547]. Невзирая на более или менее вынужденные институциональные параллели, которые были проведены между Куминтангом и FET-JONS, а также общее наименование «генералиссимус», присвоенное как Франко, так и Чан Кайши, неслучайно, что некоторые из военных ястребов и деятелей американских правых, наиболее вовлеченных в азиатские дела, такие как генерал-майор Чарльз А. Уиллоуби, глава разведывательной службы генерала Макартура, стали знаменосцами восстановления отношений с Испанией. Как мы увидим в следующей главе, для этого они также пользовались покровительством влиятельного франкистского лобби в Вашингтоне, организованного Хосе Феликсом де Лекерикой в его вымышленной должности «генерального инспектора посольств».
Как бы то ни было, вплоть до 1950-х годов риторика и работа КПИ в изгнании делали все возможное, чтобы способствовать восстановлению диктатуры на пути антикоммунизма. Когда 21 декабря 1949 года Сталин и Мао обнародовали свою очевидную связь братским выступлением по случаю семидесятилетия советского лидера – кадры в Большом театре в Москве открывали новостные выпуски по всему миру[548], – тот факт, что Долорес Ибаррури находилась в самом первом ряду, отделенная от Сталина лишь Никитой Хрущевым, должно быть, с ликованием встретили в Эль-Пардо. Для советских лидеров Пассионария была не чем иным, как символом, связующим звеном с антифашизмом 1930-х годов, поскольку на практике она не имела никакого влияния на принятие решений, и ее присутствие не означало, что Испания была приоритетом для социалистического блока. Однако, как не уставал повторять Франко в каждой своей речи, для диктатуры ее присутствие было идеальным предупреждением Западному блоку, отображением ложной дихотомии, установленной режимом: «Или Франко, или коммунизм».
Несколько месяцев спустя, 25 июня 1950 года, начало корейской войны окончательно подтвердило изменение тенденции в политике США. С одной стороны, менялось распределение сил внутри страны, поскольку Пентагон и его предостережения влияли на Государственный департамент – который, согласно федеральной традиции, не поддерживал содержание большой армии в мирное время, – что способствовало нормализации отношений с диктатурой Франко[549]. С другой стороны, и хотя речь шла о странах, практически не имеющих прямых связей друг с другом, в глазах значительной части консервативных кругов и общественного мнения оба случая имели много общего: антикоммунистические режимы, расположенные в первом радиусе оборонительного периметра, со значительным католическим компонентом – его символизировал министр иностранных дел католик Чан Мен, создатель столь же активного южнокорейского лобби в Вашингтоне, – и очень хорошими отношениями с Ватиканом[550].
По логике вещей, после того как представители Перу, Доминиканской Республики и Сальвадора призвали к пересмотру ситуации в Испании на Ассамблее ООН, Соединенные Штаты были одной из 39 стран, проголосовавших за, – в сравнении с десятью против – Израилем, Уругваем, Мексикой и Восточным блоком – и при воздержавшихся Великобритании и Франции – о резолюции 386 об «Отношения государств – членов Организации и специализированных учреждений с Испанией» (4 ноября 1950). Ее принятие означало «отмену рекомендации об отзыве послов […] и членство в международных организациях, учрежденных Организацией Объединенных Наций». Решение, которое оправдывалось тем (хотя на самом деле никто об этом не просил), что поддержание дипломатических отношений «с правительством не подразумевает какого-либо суждения о национальной политике этого правительства», в то время как специализированные учреждения ООН «являются техническими и в значительной степени не имеют политического характера […] были созданы на благо народов всех наций»[551].
Еще двумя днями ранее Трумэн заявлял, что пройдет «много-много времени, прежде чем в Испании появится посол». Тем не менее всего несколько недель спустя, в конце декабря, Стэнтон Гриффис, бывший представитель в Аргентине, стал новым голосом Соединенных Штатов в Мадриде, в то время как Хосе Феликс де Лекерика сумел отказаться от алиби фиктивной должности и предъявить свои верительные грамоты. США не стали исключением. Франция сделала то же самое, обменявшись послами Бернаром Хардионом и Мануэлем Агирре де Карсером; а Великобритания, со своей стороны, также назначила своего бывшего посла в Буэнос-Айресе Джона Бальфура, но отказала в агремане в ответ на провокационное предложение принять в Лондоне Фернандо Марию Кастиэлью, ветерана «голубой дивизии», только для того, чтобы взвалить на себя другое бремя – признать брата основателя фаланги, герцога Мигеля Примо де Риверу[552].
Посетив Кубу в начале 1952 года, Агустин де Фокса, член одной из тех культурных миссий, которые были отправлены в Латинскую Америку, чтобы попытаться обелить образ диктатуры, – а именно «поэтического посольства», организованного на Рождество 1949 года, – с иронией вспоминал перемены, произошедшие за этот промежуток времени. Если во время его первой поездки у публики преобладали обвинения в том, что они «убийцы Гарсиа Лорки» – поэт Луис Росалес был частью сопровождения, – то теперь он, наоборот, констатировал:
«Неистовые овации устроили мне в гаванском Атенее, в том самом месте, где два года назад нас встретили помидорами и тухлыми яйцами! Это изменение отчасти связано с нашим тактом и политикой, но прежде всего благословенной корейской 38-й параллелью, которой в Эль-Пардо должна быть воздвигнута статуя, поскольку она превратила наше правительство из фашистского в демократическое»[553].