Франко был очень хитрым ублюдком.

Зарубежные страны руководствуются своими собственными интересами, а не сентиментальностью, они взвешивают реальность, а не выдумки […] в международном порядке никогда не бывает ничего определенного.

Больше всего террора боится тот, кто его осуществил.

Летом 1944 года издательство «Атлас» опубликовало книгу «Италия вне боя»[369], посвященную обзору тех решающих дней, начиная с англо-американской высадки в Северной Африке и вторжения на Сицилию и заканчивая объявлением перемирия, подписанного между союзниками и Королевством Италия 8 сентября 1943 года, а также последовавшей за этим немецкой оккупацией Рима, о чем идет речь в фильме «Рим, открытый город» режиссера Роберто Росселлини. Однако кульминационный момент книги пришелся на события, имевшие место ранее, а именно – решающее заседание Большого фашистского совета в ночь с 24 на 25 июля 1943 года, на котором было принято решение об отстранении от власти и последующем аресте Бенито Муссолини.

Автором произведения был журналист Исмаэль Эрраис, второстепенная фигура в литературном сообществе фалангистов, больше интересовавшемся политическим анализом, чем праздным и неуместным «культурологическим и бессвязным журнализмом», столь характерным для партийных писцов[370], не внес он большого вклада и в качестве корреспондента Arriba до своих поездок в Берлин (1940) и вышеупомянутый Рим (1942). Однако как в хрониках, где он описывал ход событий, так и в свидетельствах, которые теперь были представлены в виде монографии, Эрраис передал саму суть происходящего. Мало того что капитуляция Италии была задокументирована во всех подробностях, но и темп книги был настолько наэлектризован, что читатель невольно переносился в коридоры Венецианского дворца и слышал грозный грохот сапог, когда вермахт проходил по Виа-Венето.

Однако с идеологической и политической точек зрения эта правдивость превращала книгу в отдельный большой парадокс. Эрраис открыто исповедовал «искреннюю преданность» фашистской религии, тем сильнее его возмущало происходящее и тем явственнее можно было осознать поражение режима Муссолини на всех фронтах. Практически ни одна государственная институция или социальный сектор не избежали критики фалангистского автора, который отмечал, что «ничто из того, что мы видели в те дни, никогда не будет забыто теми, кто предупреждал о смертельном оцепенении, в котором находилась историческая совесть фашистской нации».

Так, было установлено, что после нападения союзников на Сицилию «страх и деморализация захлестнули всех, как волна». Короля Виктора Эммануила III беспокоила только «опасность для Савойского дома», в то время как маршал Пьетро Бадольо и остальные офицеры Генерального штаба изображались как «обуржуазившийся клуб», лживый и коррумпированный, неспособный руководить армией солдат, «равнодушных к своим обязанностям и к воззванию своей родины». В результате заговора против Муссолини эти предатели были профинансированы некоторыми ведущими промышленниками и поддержаны такими либеральными интеллектуалами, как Бенедетто Кроче. Даже Фашистская партия не была свободна от вины, поскольку в заговоре участвовали несколько иерархов, в том числе Галеаццо Чиано, а боевики и «партийные ополченцы» вместо того, чтобы прийти на защиту своего вождя, быстро сбросили свои знаки отличия или предпочли «пассивность». Тем временем «толпа […] такая же грязная, злобная […] как и в наше 14 апреля», крушила символы режима, а коммунисты тайком готовили репрессии. Всего за несколько дней «новое Королевское правительство демонтировало фашистский аппарат […] от всего этого впечатляющего алтаря, который казался шедевром политики, не осталось ни символа, ни декрета, абсолютно ничего»[371]. Вывод был как нельзя более очевиден: изначальное и вызывающее восхищение муссолиниевское государство было колоссом на глиняных ногах.

Как и прочие источники, освещающие крах Италии, опубликованная книга стала предметом обсуждений на самом высоком уровне[372]. Так, давление со стороны американского посольства с целью предания гласности совокупности событий натолкнулось на сопротивление прессы и фалангистских иерархов, которые абсурдным образом замалчивали исповедь фашистов, готовых признать упадок, который переживал фашизм. Только после того, как Гомес Хордана прямо заявил Франко, что «мне кажется самоубийственным поведение нашей партии и ее непонимание, что она не делает со своей стороны все возможное, чтобы изменить собственное обличье и отказаться от связи с павшим фашизмом»[373], тон СМИ изменился, и фалангисты начали понимать необходимость ускорения обособления режима. Итак, после своего появления на свет книга Эррайса в течение нескольких месяцев была переиздана целых шестнадцать раз, а также вызвала гневные отклики трансальпийских интеллектуальных кругов, обосновавшихся в Испании[374]. По-видимому, ее прочитал даже сам Муссолини, освобожденный к тому времени из плена в Апеннинах немецкой парашютной командой во главе со знаменитым Отто Скорцени 12 сентября 1943 года. Десять дней спустя обиженный дуче был поставлен во главе Итальянской Социальной Республики (República Social Italiana, RSI), еще одного государства-сателлита рейха со столицей в небольшом курортном городке Сало[375].

Разбитое зеркало фашистской Италии

Трагедия фашизма, описанная Эррайсом, по логике вещей, была хорошо известна в Эль-Пардо по дипломатическим каналам[376]. Действительно, само поведение тогдашнего посла в Риме Раймундо Фернандеса-Куэсты, которого перемещали с одного поста на другой, чтобы он поменьше мешал, было идеальным примером поведения лидеров Фашистской партии и четким предупреждением о том, что может произойти в Испании, если она утратит контроль над ситуацией. Так, Фернандес-Куэста не только позволил своему секретарю описать сцены возмездия и народного ликования в письме, которое широко распространилось среди напуганных мадридских фалангистов, но и, как того требуют каноны хорошего капитана, продемонстрировал уверенность в происходящем, переместив свою семью в Швейцарию, куда он приехал, чтобы встретиться с Хуаном де Бурбоном, и искал первый возможный предлог, чтобы сбежать из Вечного города. Гнев Франко перед таким скоплением негодяев был монументален. В своих мемуарах, надо заметить совершенно бесцветных, Фернандес-Куэста даже не пытался скрыть, что неуклюжее объяснение произошедшего «не могло его успокоить»[377].

Франко, который никогда не забывал, что Италия Муссолини «двадцать лет готовилась» к тому, чтобы стать уважаемым игроком на международной арене[378], и что, несмотря на это, она рухнула, как карточный домик, имел все основания для беспокойства. В Европе нового порядка все режимы, созданные немецкими оккупантами или рожденные под их опекой, хотели быть такими же прочными, как Третий рейх, но их реальность и возможности гораздо более напоминали в лучшем случае фашистское государство. Например, франкистская Испания и ее единственная партия всегда смотрели в сторону Италии, надеясь найти свое собственное отражение, но теперь, как и в рассказе Натальи Гинзбург, «зеркало было разбито», и восстановить его было уже невозможно[379]. Как раз наоборот, все понимали, что аналогии с непростой ситуацией в Испании очевидны, и притом вдвойне: исторически и потенциально.

Во-первых, то, что произошло в Италии, сильно напоминало внезапный конец диктатуры Примо де Риверы в 1930 году. Так, когда были преодолены колониальный кризис и социальный протест, который побудил его прийти к власти, не в силах справиться с новыми проблемами страны, Мигель Примо де Ривера убедился, что все, кто приветствовал его как необходимого «железного хирурга», покинули его без малейших угрызений совести: от короля Альфонсо XIII, который с пророческой иронией назвал его в присутствии Виктора Эммануила III «моим Муссолини», до интеллигенции и корпоративного мира, включая его собственных соратников[380]. То, что испанский пример, конкретизированный уходом Примо и его заменой на генерала Дамасо Беренгера, был путем для подражания для Рима, свидетельствовали утверждения, что диктатура Муссолини была всего лишь временным периодом, комиссарской диктатурой, которой был положен конец с назначением маршала Бадольо, призванным организовать контролируемое возвращение к порядку либерального периода. Не хватало только, чтобы итальянские дипломатические круги публично опровергли тот факт, что это была «беренгерия», чтобы все указывало именно в этом направлении[381].

Во-вторых, было очевидно, что трансальпийский сценарий может быть воспроизведен в Испании. Недаром многие высшие армейские чины, чуждые пропаганде, которая стремилась показать Франко как судьбоносную фигуру, по-прежнему воспринимали его всего лишь как primus inter pares[382], чья роль во время гражданской войны была полностью оправдана, но который теперь незаконно удерживал делегированные ему комиссарские полномочия. У многих традиционных секторов вновь возник соблазн пожертвовать им, сердечно отблагодарив за оказанные услуги. Это был не самый предпочтительный вариант, но он позволял сохранить завоеванное социальное главенство, обеспечить скорейшее восстановление монархии и, попутно, избавиться от врожденной вульгарности фалангистов. По словам генерала Латорре Рока,

«армия не является единым целым и частично остается на стороне Франко, хотя и с постепенным охлаждением […] особенно после известий о том, что происходит в Италии […] сколько бы симпатий ни вызывала его личность, сейчас время не сердца, но разума […] должна быть подготовлена Директория из четверых гражданских деятелей под председательством высокопоставленного военного… Особая миссия этой Директории – подтвердить наш нейтралитет […] широкой амнистией, уничтожить последние политические остатки организаций фаланги […] все больше и больше переходить на союзнический курс, прежде чем нас принудят к этому… Если убеждений и осознания было недостаточно, следовало бы подумать о принуждении»[383].

Несомненно, Франко был хорошо осведомлен об этой угрозе. В отличие от многих других диктаторов, из личных библиотек которых можно было сделать выводы об их стратегиях и процессах принятия решений[384], каудильо никогда не проявлял особого интереса к тому, чтобы иметь свою собственную библиотеку, и в любом случае она не сохранилась как таковая. Но можно предположить, что один из отрывков хроник Эррайса он должен был тщательно подчеркнуть:

«Лозунг был одинаков для всех итальянцев, от монарха до последнего солдата, а заодно и всех военачальников и политических иерархов: поскольку дело пахнет войной, принести Муссолини в жертву в надежде на то, что этого будет достаточно, чтобы завоевать благосклонность и уважение союзников»[385].

Фактически первое предупреждение о такого рода маневрах было сделано еще до свержения дуче. 15 июня 1943 года группа из двадцати семи деятелей и членов недавно созданных испанских кортесов, наглядно представлявших властную элиту, поскольку среди них были такие аристократы, как герцог Альба и граф Ибарра; военные, как генерал Мигель Понте и полковник Валентин Галарса; представители промышленного и финансового мира, например бывший министр Луис Аларкон де ла Ластра и Жоан Вентоса, соучредитель Регионалистской лиги Каталонии; и даже фалангисты, такие как Хуан Мануэль Фанхуль, Педро Гамеро дель Кастильо и сам Гарсия Вальдекасас, – обратилась с петицией к диктатору, чтобы указать ему на «неотложную целесообразность» приступить к «реставрации монархии», творца «исторического величия» Испании и воплощения подлинной «политики строгого нейтралитета». Привыкшие в большей степени к пороку повелевать, нежели к добродетели просить, эти импровизированные нижеподписавшиеся тем не менее пытались плыть к «традиционной католической монархии», сохраняя при этом свою франкистскую наружность, деталь, которую, несомненно, Франко воспринял должным образом. Во-первых, несмотря на то что их аргументы соответствовали тем, что Хуан де Бурбон изложил в своем письме от марта прошлого года, заявители старались не упоминать напрямую графа Барселонского в качестве преемника, зная, что диктатора крайне раздражало, когда ему указывали, на кого должны быть обращены его назначения – последнее было исключительно его личной прерогативой, которую он считал добытой на поле сражения[386]. Во-вторых, восстановление короны не представлялось наложением швов на раны гражданской войны, но с точки зрения преемственности служило «естественным завершением» «работы, начатой его милостью Генералиссимусом армий и творцом Победы».

По мере того как крах фашистской Италии близился к завершению, тон претензий становился все более настойчивым. В августе Хуан де Бурбон посредством телеграммы, носившей форму настоящего ультиматума, снова связался с Франко для «высочайшего призыва предотвратить надвигающуюся опасность», о которой «события в Италии могут послужить нам предупреждением», и уже открыто потребовать «процесс срочного перехода от фалангистского режима к монархической реставрации». Спустя годы граф Барселонский был убежден, что эта просьба навеки осудила его в глазах Франко, который так и не простил ему того, что считал предательством, даже если на тот момент ему пришлось ограничиться уклончивым ответом в быстрой ответной телеграмме, в которой он уверял, что «случай Испании не имеет аналогов» с Италией, в то же время умоляя претендента не совершать ошибку, публично порвав с режимом, поскольку речь идет об «отношениях, представляющих такой большой интерес для нашей Родины».

Тем не менее монархическая волна продолжала нарастать, пока в сентябре не достигла своего апогея, когда возникла внутренняя угроза, которая задним числом оказалась самой большой из тех, с которыми когда-либо приходилось сталкиваться диктатору. После серии встреч, проведенных в Севилье, восемь из двенадцати генерал-лейтенантов – Кинделан, Варела, Оргас, Давила, Сольчага, Салике, Монастерио и Понте – направили Франко письмо, в котором, следуя формуле, давшей впоследствии название фильму Алехандро Аменабара, напомнили о том, что ему были предоставлены все полномочия «Пока идет война», но эти полномочия длятся «более того срока, на который они были рассчитаны». В чрезвычайно уважительной манере, поскольку упоминались «верность, уважение и любовь к нашему Генералиссимусу», они позволяли себе поинтересоваться, не пора ли «вернуться к тем истинно испанским формам правления, которые создали величие нашей родины и от которых он отклонился, следуя заграничной моде», – нарочитая двусмысленность последнего утверждения в отношении фалангизма явно указывала на нейтрализацию единственной партии[387].

Дорожная карта выживания

Скорее всего, именно 1943, а не 1945 год был временем наибольшего риска для пребывания Франко у власти[388]. Однако видя, как разворачиваются события, Франко и его самый близкий круг соратников – в первую очередь Карреро Бланко, чье влияние росло в геометрической прогрессии, – не поддались панике и смогли хладнокровно проанализировать свои шансы. Было ясно, что поражение фашистов положило конец имперским надеждам диктатуры, что тем не менее было реальным ударом для каудильо, который с 1936 года практически непрерывно шел по восходящей траектории. Но что касается самого выживания режима, то парадокс заключался в том, что в разгар осени 1943 года он все еще был жизнеспособен, хотя для этого необходимо было решительно действовать как внутри страны, так и во внешней политике.

На внутреннем фронте, с одной стороны, необходимо было ускорить открытое институциональное укрепление с созданием кортесов, сомкнуть ряды благодаря воспоминаниям о гражданской войне и угрозе ее повторения и, наконец, пресечь в зародыше любые проявления инакомыслия, но не сжигая мосты, которые допускали возвращение усомнившихся в лоно диктатуры. В этом отношении, как и на протяжении всей своей карьеры, Франко продемонстрировал способность правильно оценивать сценарии, которые навязывали ему как обстоятельства, так и его собственные первоначальные ошибки.

Так, он был очень осторожен в своем ответе на настойчивое наступление монархии, чтобы вернуть ее на свою территорию. Во-первых, он избегал коллективного противостояния своим критикам, особенно в институциональных рамках, что могло вызвать нежелательный «эффект Муссолини». Вместо этого он встречался индивидуально или парами с генералами-подписантами, которым сообщил чувство, описанное персонажем Хосе Сасаторниля в фильме «Жди меня на небесах»: «Когда Франко пристально смотрит на кого-то, он читает его мысли и… так точно, мой генерал!» За исключением случаев Кинделана, Оргаса и Понте, все прочие отказались от своих действий, и даже послушный Саликет, по-видимому, заявил, что петицию он поддержал под давлением. Во-вторых, он не преминул наложить своего рода санкции как на генералов, так и на уполномоченных прокурадоров, высказавшихся в пользу монархии, но значительно меньшего характера. Фактически некоторые из них – например, герцог Альба в испанском посольстве в Лондоне – продолжали занимать свои должности, от которых они и сами не имели особого желания отказываться.

А дело в том, что, хотя во многих случаях монархическую оппозицию пытались приравнять к остальным антифранкистским группировкам[389], ее члены неизменно подвергались совершенно иному обращению. В отличие от жестокости, с которой подавлялось любое движение слева, репрессии против хуанистов и традиционалистов, которые через Фаль Конде также выдвинули в августе 1943 года свои требования о восстановлении традиционной монархии, были скорее сдерживающего характера. Таким образом, их сторонники практически не сталкивались с необходимостью перейти Рубикон, отделяющий их от истинного антифранкизма. Напротив, мягкость их просьб свидетельствовала о том, что больше, чем преданность делу монархии, они боялись потерять вновь приобретенные привилегии и быть привлеченными к ответственности за свое поведение. Как писал в те же дни профессор и католический юрист Мануэль Хименес Фернандес Хосе Марии Хилю Роблесу, ставшему к тому времени главным политическим советником Хуана де Бурбона, этими призывами к восстановлению элита режима преследовала одну цель: добиться «безнаказанности, которая необходима им […] чтобы избежать справедливого наказания за убийства […] и спокойно пользоваться награбленным»[390]. Если Франко удастся убедить их, что лучшей гарантией для этого по-прежнему является он, а не слабая монархия, которая уже капитулировала в 1931 году, у них не было причин отказываться от «франкистской лавочки»[391].

С другой стороны, поскольку обнаружились растущие трудности, с которыми предстояло столкнуться нацистской Германии, – сам Карреро Бланко публично заявил в мае 1943 года, что «на море господствует сторона Англии»[392], – на внешнем фронте необходимо было продолжать отделяться от идентификации с осью. Речь шла не о том, чтобы немедленно броситься в объятия союзников, как собиралась поступить в августе салазаровская Португалия, уступив Азорские острова – помимо прочего, не посоветовавшись со своим партнером по Иберийскому блоку, – но о том, чтобы и дальше сидеть на двух стульях и в итоге иметь возможность в нужное время переметнуться на правильную сторону.

В связи с этим в своей речи перед Национальным советом по случаю Дня Каудильо 1 октября 1943 года Франко говорил о том, что Испания подает «миру величайший пример мудрости и выдержки, сохраняя бдительный нейтралитет, позволяющий нашему народу держаться вдали от ужасов войны», декларация, которая предполагала фактический отказ от «участия в войне»[393]. В том же месяце, после сильного давления со стороны дипломатии союзников, было официально объявлено о выводе «голубой дивизии», хотя в конце концов было решено заменить ее подразделением меньшего размера, состоящим только из добровольцев, «голубым легионом»[394]. В основе этого последнего решения, с трудом поддающегося рациональному объяснению, скрывались одновременно желание и реальность. Во-первых, это была надежда на то, что упорное сопротивление Германии, в которое были бы вовлечены пусть и не обещанные два миллиона бойцов, но горстка фанатиков, приведет конфликт к согласованному завершению, а не к безоговорочной капитуляции. Во-вторых, убежденность в том, что поворот в позиции Испании должен быть осуществлен без каких-либо существенных уступок, поскольку это может быть истолковано как признак слабости.

Как исчерпывающе описал Пол Престон, в течение следующих нескольких месяцев Франко проводил эту двойную стратегию со смесью «хитрого лицемерия […] личного упрямства […] и самообладания», что приводило в отчаяние не только британского и североамериканского послов, но и членов его политического штаба, наиболее приверженных истинному нейтралитету[395]. Подвергнутый сильнейшему давлению, которое побудило его записать в своих дневниках выразительное «какая отвратительная жизнь и сколько патриотизма требуется, чтобы работать при таком ничтожном стимуле», неудивительно, Гомес-Хордана отстал по дороге, пав жертвой стенокардии в августе 1944 года. В знак того, что побочные жертвы амбиций мало его заботили, Франко поблагодарил за оказанные услуги, но не присутствовал на похоронах[396].

А дело в том, что при всей сложности ситуации Франко мог даже позволить себе определенную степень самоутверждения. Если смотреть чуть шире, даже притом, что за безрассудства во внешней политике все еще приходилось расплачиваться, некоторые решения, принятые на внутренней арене, оказались правильными. Самое важное из них – в очередной раз не дрогнуть перед возможным возвращением Хуана де Бурбона, и не только на трон, но и на саму национальную территорию. Отсутствие монарха, институциональной фигуры, способной олицетворять преемственность государства и гарантировать консервативный выход для диктатуры, было серьезным препятствием для отстранения Франко от власти. Хорошо осознавая это, сам Франко напомнил графу Барселонскому в новом обмене письмами, который произошел в период с января по февраль 1944 года и стал их первым публичным разрывом, что «мы восстали против республиканской ситуации […] наше Движение имело не монархическое, но испанское и католическое значение». Таким образом, как это ни парадоксально, ненавистный республиканский период между двумя диктатурами отныне стал его спасительной нитью, избавив от неудобного присутствия короля на посту главы государства, что, несомненно, было желанной альтернативой для британцев, что они продемонстрировали в недолговечном королевстве в Южной Италии и далее своим поведением в Греции[397].

Это впечатление только усилилось, когда итальянская политическая схема почти в точности повторилась на Восточном фронте. В Румынии маршала Иона Антонеску, чье сходство с франкистской Испанией уже было отмечено, поражение под Сталинградом также заметно стимулировало стремление правящего класса изменить политический курс. С этого момента румынские дипломатические круги активизировали число контактов с командованием союзников, хотя и осторожно, чтобы избежать вмешательства Гитлера и установления марионеточного правительства во главе с каким-нибудь изгнанным легионером. Наконец, в том же августе 1944 года король Михай I отправил в отставку маршала Антонеску и способствовал его капитуляции перед Коммунистической партией, одновременно сопротивляясь немецкому контрнаступлению и объявив о перемирии с союзниками – все это в тщетной надежде избежать советского вторжения на свою территорию[398].

Вероятность смещения в результате переворота и замены его некой формой военного директората (недавно произошло неудавшееся покушение фон Штауффенберга на жизнь Гитлера) также, казалось, была окончательно нейтрализована. Хорошо осведомленный об обстановке в казармах, Франко был уверен, что может рассчитывать на лояльность среднего звена сухопутных войск – среди них было почти 10 000 бывших временных вторых лейтенантов, принятых на службу с 1939 года, – для которых, в отличие от восприятия его партнеров по продвижению по службе, он навсегда оставался генералиссимусом, который привел их к победе в гражданской войне[399]. Кроме того, повышение до генерал-лейтенантов реабилитированных Ягуэ и Хосе Монастерио уравновесило ряды в отношении монархистов, подписавших манифест, среди которых также не было ни одной фигуры, способной говорить от имени всей армии и нации, как генерал де Голль или генерал де Анри Жиро – любимец американцев – в случае с Францией[400]. Участие в аппарате франкистского режима привело к тому, что у всех кандидатов было слишком много коррупционных скандалов или же их руки были слишком запачканы кровью, чтобы выполнять эту роль.

Это обстоятельство играло роль как в отношении гипотетического прогерманского переворота, который становился все менее вероятным, так и в отношении требований союзников ограничить поток стратегических полезных ископаемых в рейх. Маневр семейного предательства по примеру графа Чиано также был невозможен, поскольку отставка ненавидимого всеми Серрано Суньера оказалась донельзя своевременной и попутно привела к роспуску Политического совета FET и JONS, единственного политического органа, который таил в себе опасный «эффект Муссолини», то есть мог поставить Франко перед лицом открытого коллективного собрания с неопределенным результатом[401]. Надо заметить, что Политический совет не обладал подобными полномочиями, но в 1943 году не имел их и Большой фашистский совет, который, кроме всего прочего, не проводил собраний с декабря 1939 года и служил всего лишь институциональным каналом, чтобы избежать ощущения вакуума власти[402].

Во всей этой картине, выражаясь макиавеллиевским языком, со стороны Франко было больше везения, чем личных заслуг. Однако по мере подтверждения правильности его суждений укреплялась его убежденность в том, что ему суждено оставаться у руля страны, что побудило его продолжать свой путь в управлении внешними связями и политическим персоналом. Так, прогрессивный шаг к нейтралитету продолжал сочетаться с увеличением числа благоприятных жестов в направлении немцев, в отношениях с которыми статус последнего верного друга по аналогии с тем, что произошло в период после Первой мировой войны, мог обеспечить лучшую позицию для будущих торговых отношений и передачи технологий. Когда же дело дошло до замены Гомеса-Хорданы на посту министра иностранных дел и все размышляли о предпочтениях союзников, Франко выбрал посла в Виши и ярого германофила Хосе Феликса де Лекерику, как мы видели, одного из инициаторов экстрадиции республиканских лидеров из оккупированной Франции. Хотя в первую очередь это назначение удивило самого Лекерику, который считал себя «обреченным исчезнуть из международного мира» и уже готовился вернуться в свой дворец в стиле neomontañés в Гечо, оно идеально соответствовало столь же коварной, сколь и практичной логике франкистов. С одной стороны, оно позволяло ему отозвать дипломатическое представительство умирающего государства Виши, но с черного хода и не вызывая возможных упреков со стороны Германии, поскольку дело ограничилось бесконечными проволочками в назначении нового посла. С другой стороны, с подозрением относясь к дипломатическому корпусу, слишком приверженному монархии, – что хорошо продемонстрировал ему герцог Альба, – Лекерика следил за тем, чтобы новый глава Министерства иностранных дел не поддался тому же искушению, что и его итальянские или румынские коллеги, и не начал за его спиной пробные переговоры с союзниками. Гораздо безопаснее было иметь министра с парой трупов в анамнезе, чтобы его лояльность содержала «элемент беспокойства о личном будущем»[403].

Слишком далекая альтернатива

Такого рода решения, несомненно, были рискованными. А их прозорливость и символическая дерзость не раз были на грани того, чтобы дорого обойтись Франко. В январе 1944 года, сытые по горло непрекращающимся экспортом вольфрама в Германию – с его помощью Карсельер, преуспевающий ученик Жоана Марча, повышал международные цены на этот продукт и попутно погашал долги времен гражданской войны[404], – свободным передвижением агентов немецкой разведывательной службы, существованием «голубого легиона» и даже тем, что Франко заигрывал с признанием марионеточного государства Сало и правительства Хосе Лореля на Филиппинах, Соединенные Штаты установили жесткое торговое эмбарго. Лишенная жизненно важных нефтепродуктов и продуктов питания, а также сырья, необходимого для промышленности, экономика Испании была практически на грани краха, пока 2 мая 1944 года новое и тщательно разработанное трехстороннее соглашение с англичанами и американцами не положило конец ограничениям[405]. Условия предполагали принятие практически всех требований союзников, но диктатор и его соратники не преминули сделать свои собственные выводы относительно того, что их действительно интересовало, а именно – выживание. В этой связи, несмотря ни на что, имелись положительные элементы: вместо широкомасштабного маневра политической дестабилизации или опасного военного вмешательства американцы и британцы предпочли чисто экономическое и торговое наступление. Главным результатом стали страдания испанского народа, но за этим не только не последовало никаких заметных протестов, но и умелая кампания в прессе превратила позицию диктатуры в героическую защиту независимости страны перед лицом требований, навязываемых извне.

Таким образом, нить отношений с союзниками могла натянуться до предела, но вряд ли могла лопнуть. Фактически с лета 1943 года США и Великобритания множили сигналы о том, что, хотя нацистская паутина по-прежнему прочна, одновременно с поражением Германии готовился послевоенный миропорядок. В этом смысле уверения Уинстона Черчилля в отношении того, что Южная Италия выбрана для создания второго фронта, потому что это самое слабое звено в «крепости Европы» – «под брюхом крокодила», по другому выражению английского премьер-министра, которое обрело популярность[406], – не могли скрыть, что одновременно предпринималась попытка предотвратить возможный выход Советского Союза в теплые воды Средиземного моря. С помощью этого стратегического видения британцы ясно давали понять, что их приоритетом остается защита морских путей империи и что, несмотря на нынешний союз с СССР, они не забыли значение германо-советского пакта. Таким образом, поскольку Гибралтару больше не угрожала опасность и антикоммунистический компонент был полностью обозначен, выживание франкистского режима могло перестать противоречить интересам правительства Его Величества.

Неслучайно через несколько недель после заключения соглашения о прекращении торгового эмбарго Черчилль подтвердил эти впечатления в палате общин решительной внешнеполитической речью, в которой основное внимание было уделено странам Средиземноморского побережья, а не только Испании, как объявила франкистская пресса. Так, Черчилль одобрял решение Турции прекратить экспорт хрома в Германию, обратил внимание на сложность ситуации в Югославии, подтвердил свою поддержку короля Греции Георга II и в то же время подверг резкой критике действия ELAS[407], вооруженного крыла коммунистического Сопротивления, и выразил одобрение в адрес нового правительства национального единства, сформированного в Италии. О политическом будущем последней он не высказывался, отметив только, что «в любой стране, которая находилась с нами в состоянии войны», он не допустит реставрации фашизма в какой бы то ни было форме. Конкретизация была совсем не случайной.

«А от Италии мы естественным образом перешли к Испании […] казалось почти неизбежным, что Испания, чья правящая партия находилась под влиянием Германии, поскольку Германия энергично помогала ей в недавно завершившейся гражданской войне, собиралась последовать примеру Италии и присоединиться к побеждающим немцам в войне против Великобритании… Но […] испанцы решили держаться подальше от войны […] в то время Испания оказала услугу не только Соединенному Королевству, Британской империи и Commowealth, но и делу Организации Объединенных Наций… Сейчас я очень доволен тем, что после длительных переговоров было достигнуто еще более выгодное соглашение с Испанией… Позвольте мне добавить, что я надеюсь, что [Испания] окажет важное влияние на мир в Средиземноморье после войны. Внутриполитические проблемы Испании – это дело самих испанцев. Нам, то есть правительству, не подобает вмешиваться в такие дела… Я стремлюсь к постоянно улучшающимся отношениям с Испанией и к чрезвычайно плодотворной торговле между Испанией и нашей страной. […] Железо, которое прибывает из Бильбао и с севера Испании, имеет большое значение для нашей страны как во время войны, так и в мирное время»[408].

Британское правительство предоставило франкистской диктатуре выигрышный козырь. Чтобы использовать его должным образом, нужно было продолжать создавать образ стабильности, который оказался бы более привлекательным для союзников с точки зрения защиты их экономических и геостратегических интересов, чем альтернатива, предлагаемая монархизмом или республиканскими изгнанниками, которые, разумеется, также не сидели сложа руки.

Так, после иллюзии завершения войны и последовавшего за этим отчаянного беспорядка падение Муссолини и ветры перемен в Европе вызвали перегруппировку бывших членов Республиканской партии. В Гаване на Кубе, имевшей в свое время репутацию «Республики профессоров», в октябре 1943 года состоялось собрание Союза испанских университетских профессоров в изгнании (Unión de Profesores Universitarios Españoles en el Exilio, UPUEE). Декларация, принятая участниками, не только выражала их приверженность принципам Атлантической хартии (1941), но и попыталась отстаивать права испанцев как первых борцов в международной борьбе за демократию и против «нацистско-фашистских идей»[409]. Движимый тем же импульсом, широкий круг партий и организаций антифранкизма месяц спустя сформировал Испанскую хунту освобождения (Junta Española de Liberación, JEL) во главе с Диего Мартинесом Баррио и стремился стать сторонником республиканской законности перед союзными властями.

Опять же, как уже отмечалось, испанский случай был вовсе не единственным. Напротив, международная агрессия и экспансия фашизма привели к увеличению числа правительств в изгнании еще до мировой войны. Во время конфликта все они изо всех сил пытались отстаивать свои права в качестве представителей национального суверенитета. Иногда не только перед лицом коллаборационистских правительств – случай Норвегии, разделенной между королем Хоконом VII и национальным правительством Квислинга, – но и перед альтернативами, возникшими в результате сопротивления внутри страны, которые, в свою очередь, создали собственные представительства в изгнании, обычно расположенные в орбите влияния Советского Союза. Таким образом, союзные страны играли на мировой арене огромную политическую роль, обусловленную различными соглашениями, по которым, независимо от воли населения, были разделены сферы влияния в послевоенный период. В конце 1944 года отказ Великобритании поддержать польское правительство в изгнании, выступавшее против просоветского Польского национального освободительного комитета, несмотря на его военное участие – популяризированное фигурой генерала Сосабовского, которого сыграл Джин Хэкман в фильме «Слишком далекий мост» (1977), – и дипломатическое признание, нашел свое эквивалентное выражение в отказе СССР от поддержки Греческого национально-освободительного фронта (EAM) и ELAS в Греции.

Слишком уверенная в неизбежности падения Франко, Испанская хунта освобождения столкнулась, исходя из этих предпосылок, с двумя препятствиями, которые в итоге оказались непреодолимыми. Во-первых, продвижение демократических систем никоим образом не было приоритетом Великобритании, в то время как Соединенные Штаты по-прежнему считали гражданскую войну внутренним конфликтом, а не международной войной фашистского характера. Во-вторых, оппозиционные движения, далеко не являясь полностью единым фронтом перед лицом общего врага – франкистов, представляли собой сценарий, который, казалось, возник из «Жития Брайана» Монти Пайтона (1979). Так, JEL не рассчитывала на участие баскского правительства в изгнании – не признав его права на самоопределение, – не рассчитывала и на Коммунистическую партию, которая со своей стороны сформировала Испанский национальный союз (Unión Nacional Española, UNE). Не следовало также забывать о существовании монархических альтернатив: основной из них руководил Хуан де Бурбон, но были и второстепенные, такие как союз Хавьера де Бурбона-Пармского, который защищал Традиционалистское сообщество, а также союз, спонсируемый карлистской стороной, который принимал Унификацию, своевременно возрожденную Франко и Карреро Бланко в лице Карла Габсбургского и Бурбона[410].

В этих условиях разжигание страха перед вакуумом власти и риском новой гражданской войны, которая бы дестабилизировала западную часть Средиземноморья, стало основой аргументации диктатуры, дополненной, помимо прочего, вышеупомянутой задачей идеологической сингуляризации и институциональной эволюции режима. Однако, опять же для разработки этой политики и ее реализации, было недостаточно только личной воли диктатора, необходимо было также приложить значительные коллективные усилия, способные мобилизовать все ресурсы для работы под руководством Франко.

В поисках менее токсичного голубого

Одним из требований, чаще всего доносившихся до обитателя дворца Эль-Пардо, исходившим как от тех, кто хотел его сместить, так и от тех, кто хотел, чтобы он оставался у власти, было упразднение единой партии, FET и JONS. Однако Франко никогда не ставил под сомнение необходимость наличия единой фаланги. Более того, он даже не рассматривал это как возможность. Напротив, как и в каждом случае, когда ему приходилось сталкиваться с кризисом, большая часть адаптации режима к новым обстоятельствам ложилась именно на нее. Наученный опытом генерала Примо де Риверы, Франко хорошо осознавал необходимость иметь прочную автономную основу власти, роль, которую традиционные элиты не могли и не намеревались выполнять.

Как мы уже указывали, молодые офицеры – ветераны гражданской войны, назначенные на должности среднего звена и быстро переведенные в высший квартиль, выполнили эту задачу в армии. FET и JONS играли эту же функцию с политической точки зрения, особенно с тех пор, как окончательно стали фалангой Франко[411]. Далекие от принудительного приручения, различные партийные круги в итоге поняли, что это их единственный вариант выживания, и тем самым бросились опровергать любые сомнения, которые могли возникнуть по этому поводу у рядовых членов, одновременно пытаясь доказать Франко свою полезность для системы в целом. Помня о судьбе итальянского фашизма, принятие ряда доктринальных и символических корректив было ценой, которую стоило заплатить. Таким образом, с сентября 1943 года FET стал называться Национальным движением, а не единой партией. А два месяца спустя его пресс-служба запретила проводить параллели с «иностранными текстами, идеологией и примерами… Основу нашего государства всегда следует искать в оригинальных текстах основателей и в доктрине, установленной каудильо»[412].

Возрождение периодического насилия было еще одной услугой, оказанной FET выживанию диктатуры. И снова речь шла не о спонтанной реакции, обусловленной обстоятельствами, а о действиях с явным политическим подтекстом. Во-первых, воссоздавалась атмосфера террора времен войны и послевоенного периода, направленного на то, чтобы запугать слои населения, поддерживающие союзников – недаром несколько подписчиков информационных бюллетеней своих посольств подверглись нападениям – и подпольную оппозицию[413]. Во-вторых, в соответствии с канонами фашистской логики, чтобы добиться целей, для которых не годилось официальное насилие. С одной стороны, сами дипломатические представительства, такие как британское вице-консульство в Сарагосе и американское консульство в Валенсии, в апреле 1944 года в изящной форме показывали им, что они дорого продадут свое поражение в случае интервенции. С другой стороны, это был выпад против интеллектуалов и аристократов, строптивых монархистов, которые продолжали подписывать и распространять манифесты в поддержку Реставрации. В то же время молчаливое одобрение этих действий помогало дать выход разочарованию в связи с поражением нацистов и закрытием имперских маршрутов. Неслучайно инициаторами этих нападений были в основном ветераны «голубой дивизии» и молодые боевики, с лета 1944 года входившие в новую военизированную организацию – Гвардию Франко[414].

Поддерживая симпатию фалангистов к Донселю из Сигуэнсы[415], наряду с использованием военных партия также должна была и дальше использовать перо для переориентации и переосмысления режима. Если Франко и питал какие-либо сомнения в пригодности фалангистов для выполнения этой задачи, празднование в Бургосе тысячелетия Кастилии, одного из тех исторических праздников, которые так ценились диктатурами, в конечном итоге их развеяло. Так, в своей речи от 8 сентября 1943 года Хосе Луис Арресе не только продемонстрировал готовность партии отмежеваться от фашистской доктрины, отрицая, что фаланга была всего лишь имитацией иностранных движений, но и повысить степень ее отождествления со всей системой и самим Франко; нетрудно было провести аналогии, когда он называл средневекового воина Фернана Гонсалеса «мятежным каудильо, придумавшим 18 июля для Кастилии»[416].

С другой стороны, несколькими днями ранее состоялась важнейшая юбилейная конференция, организованная Рамоном Менендесом Пидалем, который в заключение своего выступления на тему «Исконного характера Кастилии» отметил, что «только великодушие может привести народы к прочному мирному сосуществованию». Столь же прозрачным был завуалированный намек именитого историка на просьбы о политической амнистии, содержавшиеся в монархических манифестах. С франкистской точки зрения, было ясно, что у этих бывших интеллектуалов-институционалистов и их покровителей – самого герцога Альбы – не было выбора. Они возвращались к своей идее «умиротворяющей диктатуры» и восстановления утраченного бурбонского рая[417]. По соображениям международного авторитета, диктатор больше не мог избавиться от них насильственным путем, но было очевидно, что он не должен возлагать на них какую-либо ответственность. То же самое происходило и с некоторыми бывшими представителями испанской интеллигенции из организации «Испанское действие» (Acción Española), выступавшими за «Послание дону Хуану де Бурбону», составленное в марте 1944 года и получившее распространение среди профессоров Центрального университета[418]. Натравив на них своих фалангистских псов, Франко отправил зачинщиков как следует поразмышлять в различные места: Хулио Паласиоса – в Альмансу (Альбасете), Хесуса Пабона – в Тордесильяс (Вальядолид) и Альфонсо Гарсию Вальдекасаса – в Альканьис (Теруэль)[419]. Если это их огорчало, они всегда могли, как поет Хавьер Крае в «Мандрагоре», посоветоваться «с доктором Лопесом Ибором», которого он отправил в Барбастро (Уэска), отличное место для стяжания умиротворения и занятий духовными упражнениями. Неслучайно это был родной город амбициозного священника Хосемарии Эскрива де Балагера, который к тому времени начинал продвигаться в высших эшелонах режима.

Недовольство Гарсии Вальдекасаса было исключительно символическим, учитывая его статус основателя FE и первого директора мозгового центра режима, Института политических исследований (IEP), чья деятельность после его ухода летом 1942 года была практически парализована. Однако вскоре IEP должен был вернуть свою роль благодаря новому директору Фернандо Марии Кастиэлье, чье руководство центром позволило ему заложить основу для многолетней карьеры в качестве международного представителя диктатуры[420].

Назначенный на этот пост весной 1943 года Хосе Луисом Арресе, учитывавшим престиж, который обеспечило ему внутри партии пребывание в «синей дивизии», Кастиэлья изначально был убежденным германофилом и с большой неприязнью относился к повороту внешней политики в сторону нейтралитета. Однако, стоило возникнуть предположению, что ход войны неизбежно приведет к поражению Германии, он продемонстрировал отличную способность приспосабливаться к обстоятельствам и в итоге превратил IEP и REP в доктринальные оплоты индивидуализации режима, а также в кузницу кадров, с помощью которых можно было вынести новый имидж на международную арену, особенно в Латинскую Америку.

В этом смысле карьера Кастиэльи, по нашему мнению, является ярким примером сплочения рядов, осуществлявшегося с осени 1943 года различными селекторатами, объединенными в рамках режима. Выживание диктатуры и ее внешний облик были общей целью для всех них, минимальным общим знаменателем, ради которого стоило, как и в 1936 году, закрыть глаза на идеологические разногласия. Этот «своего рода синдром концентрации франкистских националистов и католиков»[421] имел основополагающее значение для окончательной кристаллизации политической личности, непосредственно связанной с диктатурой, воплощенной в ряде фигур, способных сделать совместимыми различные пристрастия, особенно между фалангизмом и политическим католицизмом.

Таким образом, при анализе профиля Кастиэльи неверно идентифицировать его исключительно как католика из-за его юношеской активности в ACNP, как будто его последующий переход в FET и «голубую дивизию» был чем-то несущественным. То же самое происходит с его товарищем по несчастью и соавтором «Притязаний Испании» Хосе Марией де Ареилса, чья первоначальная приверженность фалангизму, в свою очередь, игнорируется, чтобы подчеркнуть исключительно его монархический и демократический уклон в период позднего франкизма. На самом деле оба они наглядно символизировали франкистский синкретизм, а также характерную сочетаемость, индивидуальную и коллективную, пропагандизма и фалангизма, не исключая, что, как группа, те и другие пытались увеличить свою долю власти. И они были не единственными, кто был способен различать «Существенное и эпизодическое», как сам Ареилса в 1944 году озаглавил свою грозную статью[422]. Другие ключевые личности в годы изоляции придерживались той же позиции: Альфредо Санчес Белья, Торкуато Фернандес-Миранда, а также Хоакин Руис-Хименес, систематически причисляемый к католикам, но с юностью и докторской диссертацией, связанными с увлечением идеями Хосе Антонио Примо де Риверы. Неслучайно значительная часть его ближайших соратников – Педро Лаин Энтральго, Антонио Товар, Хоакин Перес Вильянуэва, Антонио Лаго Карбальо – вышли из рядов фалангистов[423].

Исходя из этих предпосылок, доктринеры IEP разработали целый перечень аргументов, призванных продемонстрировать оригинальность и исключительно испанский характер режима. Изложенные по принципу «Отсутствующего» Хосе Антонио, согласно которому человек был провозглашен «носителем вечных ценностей» – то, что теоретически отличало его мышление от государственного культа фашизма и приближало к христианскому идеалу, – эти аргументы были представлены в первую очередь в «Журнале политических исследований». Затем была предпринята попытка распространить их через такие издания, как El Español, возглавляемые Хуаном Апарисио, и прежде всего через газету Arriba, с тем чтобы создать общественное мнение, благоприятное для новой доктринальной ориентации среди фалангистской милиции.

Очень скоро усилия Кастиэльи были вознаграждены доверием высших кругов. В конце июля 1943 года был принят Закон об управлении университетами (Ley de Ordenación Universitaria, LOU), формулировка которого представляла собой новое компромиссное решение между различными группами франкистской коалиции. Таким образом, традиционные католические вотчины, основанные на университетской модели Реставрации, были сохранены, но фалангисты также захватили важные участки власти. Среди них новый факультет политических и экономических наук (Facultad de Ciencias Políticas y Económicas, FCPE), созданный по образу и подобию факультетов фашистской Италии, но, как это ни парадоксально, призванный от них отличаться. Неслучайно деканом нового факультета был назначен сам Кастиэлья, а одним из его первых публичных мероприятий была конференция Раймундо Фернандеса-Куэсты, – восстановленного в должности, на этот раз для воссозданного Государственного совета, – на которой защищалось существование «совершенно самобытных и оригинальных фалангистских целей», достигнутых «благодаря мудрости и авторитету» каудильо Франко[424].

В том же духе несколько месяцев спустя Министерство юстиции поручило IEP разработать предварительный проект закона о «правах личности», с помощью которого оно намеревалось достичь на политическом уровне того же эффекта, который законы о труде предполагали в социально-экономической сфере в рамках институционализации режима. Этот проект был в значительной степени результатом согласованности, установленной между Генеральным секретариатом FET-JONS во главе с Арресе и новым министром юстиции Эдуардо Ауносом, которые были полны решимости разработать пакет мер, направленных на реализацию фалангистской программной триады «семья, община, профсоюз», предполагающей «участие народа в решении государственных задач». Так, в октябре 1944 года под строгим партийным контролем были проведены профсоюзные выборы в рамках CNS – первый избирательный опыт, который принес много уступок предполагаемому союзнику, – а также были объявлены муниципальные выборы для советников, избираемых главами семей[425]. Однако горькая память о выборах в апреле 1931 года была еще очень свежа, поэтому референдум состоялся только в 1948 году[426].

По планам Ауноса, этот процесс политического укрепления должен был завершиться принятием в той или иной форме конституционного текста. Однако, как мы убедимся далее, увидела свет только вышеупомянутая декларация прав, получившая название Закона испанцев и ставшая в течение следующих двух десятилетий основным юридическим выражением «органической демократии». Эту концепцию диктатор начал публично применять в отношении режима, что доказывает интервью United Press в ноябре 1944 года:

«В высшей степени испанская эта нынешняя политическая система. Некоторых она удивит, но не тех, кто знаком с испано-американским миром, где подобный опыт имел и имеет место среди наших братьев по расе; утверждение, что Испания – настоящая демократия […] это реальность: органическая демократия […] воля народа и чистейшие христианские нормы, среди которых первостепенное значение имеет уважение к личности […] и чьи окончательные институциональные формы активно изучаются по поручению правительства. Прямо сейчас массы испанских трудящихся проголосовали […] уже объявлены дальнейшие референдумы по воле народа»[427].

В результате работы комиссий по разработке закона в последующие годы возникла еще одна ключевая фигура режима: Альберто Мартин-Артахо. К тому времени президент Национального совета «Католического действия», классического порождения Анхеля Эрреры Ориа и ACNP, Артахо был привлечен Кастиэльей как в IEP, так и в FCPE, где он занимал кафедру социальной политики. Намереваясь продвинуть его со временем в Министерство труда, Кастиэлья попросил его написать для REP тематическую статью, в которой тот изложил бы позиции католического корпоративизма, с уважением относясь при этом к доктрине фалангистов. Как рассказывал в свое время Хавьер Тусель, «парадоксальность этого случая заключалась в том, что Франко понял, что Мартин-Артахо, благодаря своим международным католическим связям, может быть ему более полезен в Министерстве иностранных дел», поскольку он казался гораздо более презентабельным в качестве государственного министра, чем сам Кастиэлья, который стремился к назначению на этот пост и теперь вынужден был вновь дожидаться своей очереди[428].

Переосмысляя себя перед лицом Холокоста

В IEP находился и другой старый знакомый, Хавьер Мартинес де Бедоя, который сыграл любопытную роль в одной из самых оппортунистических, но и наиболее выгодных для его имиджа в среднесрочной и долгосрочной перспективе инициатив нейтралистского курса диктатуры. Столкнувшись с ужесточением преследования еврейского населения на оккупированных территориях после начала «окончательного решения вопроса», в конце 1942 года союзные державы обратились к нейтральным странам с призывом облегчить эвакуацию и получение транзитных виз в безопасные районы. В связи с этим идея участия в этих спасательных операциях стала восприниматься в дипломатических кругах – в частности, послом в Вашингтоне Хуаном Франсиско де Карденасом и генеральным директором по внешней политике Хосе Марией Доуссинаге – как отличная пиар-операция для маскировки коллаборационизма франкистов с новым порядком.

Кроме того, положение Испании было идеальным, чтобы облегчить эту спасательную операцию. С одной стороны, будучи единственным сухопутным путем, ведущим к порту Лиссабона, она стала центром эвакуации в Новый Свет всех этих «Потерпевших кораблекрушение» (1941), как назвал их Эрих Мария Ремарк в трилогии, где он рассказывал о своем собственном отъезде в изгнание – вместе с «Триумфальной аркой» (1946) и «Ночью в Лиссабоне» (1962), романах, которые фалангисты уже приговорили к публичному сожжению. С другой стороны, из-за ситуации в протекторате Марокко, где существовала влиятельная еврейская община с налаженными контактами в высших эшелонах власти – в частности, с Луисом Оргасом, неизменно стремившимся заручиться поддержкой союзников, – а также из-за Танжера, настоящей «Касабланки» Хамфри Богарта и Ингрид Бергман (1942), чей международный статус, несмотря на испанское вмешательство, привел к принятию большого числа беженцев, которым не удалось отплыть в Америку. Среди них в качестве примера был талантливый венгерский фотограф Николас Мюллер, который, как это ни парадоксально, в итоге стал эталонным портретистом как для IEP, так и для интеллектуальной элиты послевоенного Мадрида.

Поскольку Бедоя отличился в REP во время отмежевания фалангизма от ствола тоталитаризма[429], министр Гомес Хордана в ноябре 1943 года отправил его в важнейшее посольство Испании, в Лиссабон. Официально он занимал должность пресс-атташе, но на самом деле отвечал за координацию работ по эвакуации из Франции и Венгрии с еврейскими гуманитарными организациями и консорциумами по оказанию помощи беженцам, в основном следующим в США.

Режим руководствовался для этой операции методологией, разработанной несколькими дипломатами – в частности, использованием декрета о натурализации сефардов, принятого в 1924 году Мигелем Примо де Риверой, для выдачи паспортов и документов о защите – за спиной министерства, которое фактически устроило им выговор за это в начале мировой войны. С присущим им цинизмом те самые лидеры, которые отказались от собственных граждан в 1940 году; согласились на их депортацию в жернова нацистской машины геноцида в Маутхаузене; уволили в феврале 1941 года Эдуарда Проппера де Кальехона, консула в Бордо, за то, что он «служил интересам французского еврейства», выдавая специальные визы во время «Французской сюиты» 1940 года[430]; и позволили уничтожить сефардов из Салоник, многие из которых имели испанский паспорт, попутно наказав консула Себастьяна Ромеро Радигалеса за то, что он мужественно их защищал, сейчас пытались создать Франко репутацию «спасителя евреев». И даже если какой-нибудь ученик чародея взялся бы утверждать, что спасательные операции проводились «от имени Франко», реальность была гораздо сложнее, поскольку режим интересовало в первую очередь его собственное выживание[431].

Так или иначе, в марте 1944 года нацистская Германия оккупировала Венгрию, чей регент адмирал Миклош Хорти заигрывал с повторением формулы итальянского перемирия[432]. Сразу же после оккупации начались массовые депортации под руководством печально известного Адольфа Эйхмана, а также массовые убийства евреев венгерскими фашистами Партии скрещенных стрел. На этот раз с ведома своего начальства поверенный в делах посольства Испании в Венгрии Анхель Санс Брис умножил количество выданных поддельных документов и создание консульских учреждений, что спасло от истребления около пяти тысяч человек. За все это «Будапештский ангел» был признан мемориальной институцией «Яд Вашем» Праведником народов Мира в 1989 году.

Диктатура Франко, как и в каждом случае, когда ей приходилось сталкиваться с проблемами на внешнем фронте, извлекла выгоду из того, что смогла воплотить курс и распорядиться ресурсами многовекового государства. В отличие от других фашистских режимов, установившихся в недавно созданных государствах, которые не находились под прямым контролем немецких оккупантов или чья администрация была разделена между коллаборационистами и правительствами в изгнании, Испания была бывшей империей, имевшей очень обширную консульскую и посольскую сеть. Дипломатический персонал, обслуживавший эту сеть, был хорошо образован, имел контакты и опыт подобной работы, такой как консульская регистрация сефардов во время Первой мировой войны, описанная журналистом Агусти Кальветом (Газиэль) в «Из Парижа в Монастир» (1917). Но прежде всего, как бы ни воспринимал он диктатуру Франко – с энтузиазмом или как меньшее зло, – корпоративный дух подсказывал ему, что участие в спасении этих общин, еврейских в целом и сефардских в частности, выходит далеко за рамки репутации Франко, поскольку окажет положительное и долгосрочное влияние на национальный престиж государства.

Возвращение логики невмешательства

В то время как в Венгрии завершалось исчезновение одной из важнейших еврейских общин Центральной Европы, на другом конце континента уже начался обратный отсчет времени до освобождения от нацистского ига. Во-первых, благодаря высадке в Нормандии в июне 1944 года, где в последующих боях должна была принять участие знаменитая девятая рота – «Девятка» – дивизии Леклерка, сформированная в основном из испанских республиканцев, которая, как блестяще изобразил Пако Рока в своем графическом романе «Борозды судьбы» (2013), в итоге возглавила вступление союзников в Париж. Во-вторых, благодаря высадке в Провансе в августе 1944 года, гораздо менее известной, чем ее предшественница, но столь же решающей с тактической точки зрения, где также присутствовали испанцы благодаря участию 13-й полубригады I Французской освободительной армии[433].

С прибытием союзников на пляжи Лазурного Берега франкистские лидеры, несомненно, вздохнули с облегчением. География снова пришла им на помощь: когда французские и американские войска поднимались по долине Роны – неслучайно следуя по тому же маршруту, который сто лет назад использовал Наполеон для своего возвращения из изгнания с острова Эльба, – они окружали немцев, вынужденных отступать к границам рейха, что, в свою очередь, отдаляло войну от Пиренеев и, казалось, окончательно сводило на нет возможность вооруженного вторжения на полуостров.

В общем, маневр союзников мог в итоге стать обоюдоострым мечом для интересов франкизма. По мере быстрого продвижения регулярных армий на север многочисленные города и даже целые департаменты юго-востока Франции были освобождены от оккупантов и коллаборационистов группами Сопротивления, объединенными во Французские внутренние силы (Fuerzas Francesas del Interior, FFI). Несмотря на то что испанские республиканцы занимали в них видное место – Группировка испанских партизан (Agrupación de Guerrilleros Españoles, AGE), сформированная в мае 1944 года и интегрированная в FFI, будучи автономной организацией, насчитывала около 9000 членов, – их сближение с многочисленными членами вышеупомянутых боевых подразделений могло представлять реальную военную угрозу диктатуре, поскольку было очевидно, что с антифашистской точки зрения борьба с нацизмом обязательно должна была привести к свержению Франко.

Вытянувшись вдоль «дикой границы» и избрав город Тулузу в качестве оперативного центра, под руководством коммунистов из UNE – Хесуса Муссона, ответственного за политический аспект, и Висенте Лопеса Товара, бывшего командующего Народной армией, отвечающего за военный, – антифранкистские партизаны начали вторжение в долину Валь д’Аран 19 октября 1944 года. Эта «операция по отвоеванию Испании» преследовала цель вызвать цепную реакцию как извне, так и внутри страны. Так, возможность создать плацдарм в Пиренейской зоне, своего рода освобожденную территорию, где республиканское дело снова займет должное место, призвана была служить связующим звеном в усилиях по освобождению Европы и сделать неизбежными акции солидарности союзных армий. Точно так же, руководствуясь убеждением, что они будут иметь массовую народную поддержку, поскольку «90 % просто ждут, когда придет время восстать против Франко и фаланги», атака должна была дать старт «национальному восстанию», которое окончательно свергнет франкистский режим[434].

Ввиду ужасающего провала, который они потерпели, партизанские действия с затухающей интенсивностью продолжались до середины пятидесятых годов и неоднократно оценивались как несбыточная мечта. Действительно, некоторые из наиболее опытных в военном отношении коммунистических кадров предупреждали о риске провала операции. Однако многие боевики, которые только что участвовали в разгроме немецкой военной машины и были охвачены волной народного энтузиазма, склонны были полагать, что их встретят как освободителей[435]. В их расчеты не входила хроническая разобщенность оппозиции. Так, JEL выступала против вооруженного пути, в то время как в октябре того же года внутри страны был создан Национальный альянс демократических сил (Alianza Nacional de Fuerzas Democráticas, ANFD), куда не вошла КПИ и в котором Сантьяго Каррильо вскоре воспользовался провалом партизан, чтобы обвинить Муссона и оправдать своих внутренних сторонников. Партизаны также не рассчитывали на отсутствие поддержки со стороны Сталина, решившего уважать зоны влияния, согласованные с англичанами. Но прежде всего, они не брали в расчет неблагодарность французов и стойкость франкистской диктатуры.

А дело в том, что параллельно с борьбой с немецкими оккупантами генерал де Голль вел свою собственную битву за то, чтобы его признали истинным воплощением Франции и преемником во главе государства. Для этого было крайне важно, чтобы власти Виши не подписали перемирие в итальянском стиле с союзными державами, а торжественно и упорядоченно передали власть временному правительству, которое еще не было признано американцами. Было ясно, что этот захват власти ни в коем случае не должен был происходить в результате восстания, возглавляемого нерегулярными силами, зараженными влиянием коммунистов, которые ко всему прочему были вовлечены в неприятное сведение счетов с коллаборационистами, а должен был осуществиться гораздо более респектабельным образом. В этом смысле еще менее выгодным было признание того, что сопротивление, несомненно, носит международный, многонациональный и многоэтнический характер. Возможно, для руководителей Французской коммунистической партии «восстановление свободы во Франции и Испании – это одна и та же проблема», но де Голль вовсе не чувствовал себя связанным этими обещаниями. Как он признается Сержу Раванелю, главнокомандующему Сопротивлением в Тулузе, по случаю своего первого визита в город: «С какой стати эти испанцы мешаются под ногами, маршируя с FFI?»[436]

Стремление к респектабельному имиджу, по логике вещей, включало и внешние сношения. В августе 1944 года временное правительство генерала де Голля направило Жака Труэля, одного из тех деятелей, которые сильно напоминают Вариса, советника по слухам из «Игры престолов», в посольство в Мадриде. Искалеченный Первой мировой войной – с 1914 года он всегда путешествовал с чемоданом, в котором носил протез ноги, – Трюэль был очень ярким представителем структурной преемственности французской администрации, поскольку изначально согласился служить режиму Виши. Точно так же, как он доказал во время недавней миссии в Румынию, его коньком было восстановление отношений со странами континентальной периферии, представляющими приоритетный интерес для Франции[437].

Франкистский ответ был не менее эффективным и основывался на тщательном отборе кадров, призванный изменить условия двусторонних отношений. В этой связи представительство испанских интересов в Париже было возложено на Микеля Матеу-и-Пла, который был первым франкистским алькальдом Барселоны и президентом Испано-швейцарской компании, авторитетной фигурой в европейских деловых кругах с обширной программой контактов по обе стороны границы, племянником Энрике Пла и Дениэля, и пользовался полным доверием Франко. К его услугам, наряду с официальной сетью консульств, предоставлялись многочисленные франкистские агенты под прикрытием и симпатии части французской жандармерии. Результатом такого сочетания факторов стало то, что франкистские власти располагали более чем достаточной информацией для подготовки своего ответа на партизанское нападение, о чем свидетельствует отчет, подготовленный по этому поводу AEM в октябре 1944 года, в котором отмечалось:

«Действия, которые эти силы в данный момент могут предпринять против нашей границы, способны носить лишь ограниченный и разрозненный характер, у них нет никаких шансов на организованные глубокие действия […] в общем, их проекты можно квалифицировать как фантастические, выходящие за рамки всякой реальности и их собственных возможностей. Время покажет, если у них не будет дополнительной международной поддержки и если им не позволят добиться легких успехов, ложность их представлений о собственной силе, а также атмосфере, которую они могут ожидать в Испании, поэтому в ближайшем будущем должна сказаться их собственная деморализация перед лицом реальности»[438].

Что касается того, чтобы не позволить им добиться легких успехов, то об этом позаботятся генералы Москардо, Ягуэ и Монастерио, – недаром все трое представляли собой стойких приверженцев режима, – которые ожидали их на дне долины во главе объединенных сил армейских батальонов, Гражданской гвардии и легионов. Тех, кто смог избежать разгрома и не отступил во Францию, преследовали антипартизанские отряды, сформированные из сотрудников сил безопасности и усиленные фалангистскими элементами, гвардией Франко и даже местными землевладельцами, которые вспомнили времена соматенов Примо де Риверы[439]. Что касается международной поддержки, очень скоро французские власти вынудили их отступить на двадцать километров от границы, проведя при этом целую серию планерок со своими испанскими коллегами, в частности генерал-лейтенантом Лагия, начальником пограничного управления, майором Мануэлем Гутьерресом Мелладо из информационного отдела AEM и генералом Хосе Унгрией Хименесом, первым руководителем DGS и бывшим соратником генерала де Голля по Военной школе в Париже. Фактически для одной из этих встреч Микель Матеу и Пла, утвержденный 15 ноября временным правительством Французской Республики в качестве посла и законного представителя Испании, без колебаний предложил свою частную резиденцию, замок Пералада[440].

В разгар провала партизанского наступления множились сигналы о международном признании диктатуры на форумах высокого политического и технического уровня. С 10 по 19 ноября 1944 года созванная американским отделением Международной торговой палаты (ICC, 1919) в Рае (Нью-Йорк) состоялась Международная экономическая конференция, направленная на изучение ситуации с частной инициативой и мировой доступностью сырья после завершения войны, на которую была приглашена многочисленная испанская делегация. От имени своих официальных торговых палат и с одобрения Министерства промышленности процессию возглавили Антонио Мария Льопис и Антонио Тиффон-и-Вила – президент и секретарь соответственно Торговой палаты Барселоны, – которые напомнили присутствующим, что Испания «предлагает хороший рынок […] нуждающийся в машинах, удобрениях и текстильных волокнах», требуя при этом, чтобы североамериканский рынок предлагал «более широкие возможности для испанской продукции»[441].

В конце месяца, 27-го числа, и снова недалеко от Нью-Йорка, в Атлантик-Сити, состоялось внеочередное заседание Всемирного еврейского конгресса (WJC, 1936), посвященное чрезвычайным ситуациям, вызванным войной. На него было не только приглашено представительство еврейской общины испанского протектората Марокко, настроенное на то, чтобы подчеркнуть равные права, которыми они пользовались при франкистском строе, но на заключительном заседании была принята резолюция, в которой выражалась «благодарность от собравшихся здесь Ватикану и правительствам Испании, Швеции и Швейцарии за защиту, которую они предоставили в трудных условиях евреям, преследуемым в Европе, где доминировала Германия»[442]. По сути, эти демонстрации могли бы помочь заручиться поддержкой в палате представителей и Государственном департаменте США, как и предполагал Мартинес де Бедоя в своих докладах во дворце Санта-Крус, в которых он подчеркивал, что присутствие на такого рода форумах было прекрасной возможностью, «чтобы сильно смутить наших врагов, завоевать большую симпатию и не скомпрометировать себя ни перед кем»[443].

Чтобы замкнуть круг, одно из самых важных технических совещаний по подготовке к послевоенном миру, Конвенция о международной гражданской авиации, состоявшаяся в декабре в Чикаго, также пригласила принять участие делегацию от диктатуры, возглавляемую на этот раз каталонским инженером Эстеве Террадасом-и-Илья[444]. На этой встрече в 1944 году была создана Международная организация гражданской авиации (Organización de Aviación Civil Internacional, ICAO), которая на глобальном уровне регулировала пассажирские и грузовые перевозки по воздушным маршрутам – испанская государственная компания «Иберия» была создана в 1943 году, – для чего, как отмечал полковник Хакобо де Армихо, первый директор аэропорта Барахас, было необходимо, чтобы правительство эффективно контролировало территорию и воздушное пространство полуострова[445].

Как бы ни шокировал сам факт, что франкистские делегации безнаказанно разгуливали в 1944 году по улицам самых антифашистских городов Соединенных Штатов, правда в том, что якобы отверженная диктатура вовсе не подвергалась чрезмерно суровому обращению. И хотя заманчиво думать, что режим был представлен исключительно некомпетентными бюрократами и грубыми фалангистами в своего рода чистой версии «банальности зла», можно также констатировать, что Франко и его соратники тщательно отбирали тех, кто представлял их за границей. Среди них были видные деятели каталонской промышленной и финансовой буржуазии, чье отношение, особенно с учетом самого факта их участия, выходило далеко за рамки пассивного принятия диктатуры[446].

Понятно, что прагматизм побудил британцев и американцев согласиться с существованием франкистского государства, однако это не означало, что оно приходилось им по душе. Каждый раз, когда, воодушевленный своим пребыванием у власти, Франко пытался сделать еще один шаг вперед, ему напоминали о его месте. Например, в том же ноябре 1944 года диктатор имел неосторожность направить Черчиллю личное письмо, в котором предлагал ему сформировать антикоммунистический испано-британский союз в послевоенный период. На самом деле это была попытка использовать идеологическое алиби, которое франкистские круги представили как «теорию трех войн»: между Великобританией и Германией, в которой Испания была нейтральна; между Германией и СССР, в которой она вела войну против Советов; и между Японией и Соединенными Штатами, в которой она делала ставку на американцев. Как промедление с ответом Великобритании, так и содержание самого письма, которое было доведено до сведения Кремля и Госдепартамента – своего рода предварительный просмотр позиции, позднее согласованной на Ялтинской конференции, – расставили в отношении режима все точки над i:

«Правительство Его Величества не намерено поддерживать стремление Испании участвовать в будущих мирных соглашениях. Я также не считаю возможным, что Испанию пригласят присоединиться к будущей всемирной организации»[447].

«Порядок, единство и стойкость»

Динамика прагматичного невмешательства в сочетании с публичными призывами к политическим изменениям сохранялась до конца войны в Европе. В течение этого периода диктатура, не колеблясь, продолжала дистанцироваться от оси – в апреле 1945 года отношения с Японией были разорваны после резни в испанском консульстве в Маниле, однако отношения с Германией продолжались практически до дня ее поражения – и соглашалась практически на все требования союзников, хотя неизменно сопровождала их жестами самоутверждения, что мы могли бы назвать политикой «болезненных щипков». Например, после бегства в Барселону в мае главы правительства Виши Пьера Лаваля франкистские власти уступили давлению союзников и в итоге передали его через несколько месяцев де Голлю. Однако по инициативе Лекерики они одновременно предоставили политическое убежище двум министрам его кабинета, Морису Габольду – ключевому деятелю в создании «Специальных секций», о которых мы упоминали ранее, – и Абелю Боннару, который закончил свои дни, прогуливаясь по центру Мадрида вместе с бельгийцем Леоном Дегрелем, высокопоставленным командующим СС и основателем Рексистской партии, а также самому Отто Скорцени. Настоящий вызов достоинству союзников, особенно учитывая совпадение по времени с освобождением нацистских лагерей смерти – очередь до Маутхаузена дошла 5 мая, – превосходное выражение того, в какой степени американская пропаганда попала в цель со своим лозунгом «Почему мы сражаемся».

Однако в течение весны и лета 1945 года плохие новости для режима начали накапливаться, что вызвало опасения по поводу неожиданного поворота, способного вызвать невыносимое политическое и дипломатическое давление. 19 марта Хуан де Бурбон опубликовал так называемый «Лозаннский манифест», в котором открыто выразил требования, выдвигаемые до этого в частной переписке, и в итоге «торжественно потребовал от генерала Франко, чтобы, признавая провал тоталитарной концепции государства, тот оставил власть и способствовал восстановлению традиционного режима Испании». По сути, ничего нового, но налицо явная перемена в формах, которые стремились к более резкому разрыву с диктатурой – монархистов мягко просили уйти со своих руководящих постов – и получили молчаливую поддержку британцев после того, как текст транслировался по Би-би-си. Со своей стороны, JEL должна была добиться наибольшего успеха в апреле, когда ее пригласили в качестве делегации наблюдателей – хотя и не в качестве единственного представителя антифранкизма, поскольку приверженцы Негрина, Национальный совет Каталонии и правительство Страны Басков в изгнании также имели своих представителей, – на конференцию в Сан-Франциско, направленную на разработку Учредительной хартии Организации Объединенных Наций (ООН), нового органа, призванного регулировать международные отношения в послевоенном мире. Поданная через делегацию Мексики просьба о блокировании доступа к институту тех режимов, которые были установлены с «помощью вооруженных сил стран, которые воевали против Объединенных Наций», была удовлетворена, что придало новый импульс восстановлению республиканских институтов. На гостеприимной мексиканской земле с 17 августа произошло восстановление кортесов, Диего Мартинес Баррио был утвержден в качестве президента Республики, а Хосе Хиралю было поручено формирование нового правительства – последнее оказалось чрезвычайно трудоемким процессом, что привело к потере нескольких решающих месяцев, которые были бы необходимы для представления единого фронта против режима.

Между тем также в апреле 1945 года скончался президент США Франклин Делано Рузвельт, и его место занял неизвестный ранее вице-президент Гарри Трумэн. Отношение нового хозяина Белого дома к диктатуре было в значительной степени неопределенным – вероятно, он сам никогда о нем не задумывался, – но его статус протестанта-баптиста и масона, а также его образование – явная противоположность сентиментальному воспитанию Франко – на стереотипах испано-американской войны 1898 года не предвещали ничего хорошего[448]. В том же смысле победа Клемента Эттли на июльских выборах в Великобритании явно указывала на усиление давления на диктатуру, не зря Лейбористская партия всегда выступала за Республику. Таким образом, Эттли пришел на смену Черчиллю в качестве британского представителя на Потсдамской конференции (17 июля – 2 августа), где так называемый испанский вопрос вызвал первые разногласия между Сталиным и его западными союзниками, недовольными Франко, но не желающими принимать более решительные меры, чтобы вынудить его уйти. Тем не менее, продолжая то, что было согласовано в отношении Организации Объединенных Наций в Сан-Франциско, они согласились прямо упомянуть об этом в заключительной декларации конференции:

«Наши три правительства считают своим долгом указать, что они не поддержат заявление о вступлении, поданное нынешним испанским правительством, которое, будучи созданным при поддержке держав оси, не располагает, в силу своей природы, своего характера, своей предшествующей истории и тесной связи с государствами-агрессорами, условиями, необходимыми для обоснования вступления».

Как и в течение последних двух лет, перед лицом этой новой волны Франко и его соратники пытались сохранить невозмутимость, хотя в то же время возобновили укрепление внутренней поддержки и продолжали политику умеренных реформ, направленных на то, чтобы угодить иностранным канцеляриям. В связи с этим, как только стало известно о новом движении Хуана де Бурбона, Франко заменил Оргаса на Варелу в протекторате Марокко и председательствовал на решающем заседании Высшего совета армии, на котором сочетал угрозы с обещаниями реставрации, чтобы заручиться поддержкой генералитета. Отмежевались только вышеупомянутый Кинделан и Альфонсо Орлеанский, возможно, единственный, кто настраивал Би-би-си вместе с герцогом Альбой, поскольку претендент получил отказы от обоих. Католической иерархии даже не пришлось ничего просить: примас Испании Энрике Пла-и-Дениэль поспешил обнародовать в мае 1945 года пастырское письмо, в котором указывалось на различия между Второй мировой войной и «крестовым походом за Бога и за Испанию», который некоторые невежды из «коммунистической кровавой анархии» осмеливались называть гражданской войной. То, что сам Франко по-прежнему остро осознавал судьбу, постигшую других диктаторов-комиссаров, также стало очевидным для всех, кто хотел его услышать: начиная с его «я не совершу глупости, которую совершил Примо де Ривера. Я не уйду в отставку», заявленного генералу Мартинесу Кампосу, до «пока я жив, я никогда не стану королевой-матерью», сказанное генералу Кинделану, и признательного: «Послушай, Николас, если что-то пойдет не так, я закончу как Муссолини, потому что я буду сопротивляться до последней капли крови»[449].

Чтобы попытаться предотвратить этот возможный исход, режим укреплял свои институциональные позиции 17 и 18 июля 1945 года. Во-первых, окончательным утверждением в кортесах «Хартии испанцев». В итоговой формулировке были сохранены явно фалангистские концепции, такие как идея «национального сообщества» и «человек как носитель вечных ценностей». Но их позаботились окружить заповедями, изложенными папой Пием XII в его рождественском послании 1944 года под названием «Истинное значение демократий», в котором подчеркивалась идея «общего блага» (предварительное название) и концепция «человеческой личности» – противопоставленная понятию «гражданина» – как «обладателя обязанностей и прав» (раздел I), тем самым намереваясь продемонстрировать «цельный и католический характер демократии» диктатуры. Таким образом, в хартии был закреплен ряд основных гражданских свобод, свойственных любому демократическому государству, но в то же время они не только не получили законодательного развития, но и все их осуществление было обусловлено тем, что они не противоречили «основополагающим принципам государства».

Во-вторых, перестановкой в правительстве, которая, в свою очередь, содержала двойное послание. С одной стороны, она означала конец министерских полномочий для Генерального секретариата FET и JONS, из которого был уволен верный Арресе, чья должность, что примечательно, оставалась вакантна. Уступка, направленная на ослабление тоталитарного имиджа режима, была компенсирована сохранением в кабинете Хирона де Веласко как министра труда, назначением Карлоса Рейнсегуры министром сельского хозяйства и невесть каким по счету перемещением Фернандеса-Куэсты – на сей раз его назначили министром юстиции. С другой стороны, как хорошо известно, уже отмеченным присутствием Альберто Мартина-Артахо на посту главы Министерства иностранных дел. Как мы увидим в следующей главе, Артахо прибыл во дворец Санта-Крус со своей собственной политической программой, которая предполагала быструю реформу режима в корпоративном отношении. Однако с франкистской точки зрения его выбор был рассчитан исключительно на международную публику. Как позже обнаружат многие другие националистические авторитарные режимы, назначение католика в правительство, особенно министром иностранных дел, неизменно обеспечивало кредит доверия.

Однако очень скоро стало очевидно, что прямое вмешательство союзных держав по-прежнему было исключено. Как вспоминали в сериале «Корона», Черчилль не был разочарован, когда считал Эттли «ягненком в овечьей шкуре», по крайней мере в международных вопросах. Несмотря на влияние на лейбористов и следуя советам Виктора Малле, назначенного послом в «эту несчастную страну», новый глава Министерства иностранных дел Эрнест Бевин заявил в августе 1945 года в палате общин, что его правительство не будет предпринимать «никаких инициатив, которые поощряют или поддерживают гражданскую войну». Ни имперские интересы, ни двусторонние отношения не предполагали иного. Трумэн, со своей стороны, руководствуясь внутренними приоритетами, которые были направлены на быструю демобилизацию воюющих войск, высказывался в том же духе:

«Я не испытываю никаких симпатий к режиму Франко, но не желаю принимать участие в гражданской войне в Испании. Войны в Европе было более чем достаточно. Мы были бы очень рады признать другое правительство Испании вместо правительства Франко, но думаю, что этот вопрос должна решить сама Испания».

Спасение империи и восстановление национального единства, в свою очередь, были приоритетами Франции. Было ясно, что последнее, что ей было нужно в этой связи, – начать неопределенную авантюру в соседней стране, чьи проблемы в прошлом уже привели к серьезному социальному расколу. Республиканское дело по-прежнему будоражило левые круги, но не пользовалось такими же симпатиями в консервативной Франции, которая после чистки, очень эффектной по форме – Пьер Лаваль был расстрелян 15 октября, – но довольно поверхностной по сути, предприняла попытку быстро включиться в реконструкцию. Что касается вышеупомянутого участия многих испанцев во французском Сопротивлении, то они уже получили достаточную награду в виде статуса беженцев, предоставленного им правительством 15 марта 1945 года. Некоторые герои-партизаны даже получили французское гражданство. По мнению французов, этого было более чем достаточно. Недаром многие колониальные войска также участвовали в «странной войне» и освобождении, и теперь не было особых препятствий для того, чтобы расправиться с ними – в декабре 1944 года в Тиаруе (Сенегал); в мае 1945 года в Сетифе, Гельме и Херрате (Алжир), – если бы им пришло в голову требовать те же права, которые они отстаивали в Европе. Генерал де Голль не упускал случая напомнить об этом. Так, когда осенью 1945 года его упрекнули в том, что возобновление торговых связей с южным соседом укрепило позиции генерала Франко, его ответ не оставлял места для сомнений: «Испания сегодня имеет экономические отношения с большим количеством государств мира, и это вполне естественно, потому что экономические средства Испании являются частью мировой экономики. Пирит неподвластен декретам»[450].

Сознавая, что чем большим будет энтузиазм по поводу победы, тем сильнее окажется позиция режима, в конце августа 1945 года Карреро Бланко, окончательно утвердившийся на завершающем этапе конфликта в качестве нового придворного советника, направил Франко свой самый знаменитый отчет. «Записки о политической ситуации», написанные тогдашним капитаном фрегата, по своей суровой ясности скорее иезуитские, чем макиавеллистские, в значительной степени представляли собой не что иное, как точную компиляцию уроков, извлеченных с лета 1943 года:

«С последним выстрелом в Тихом океане началась дипломатическая война между англосаксами и Россией […] англосаксы не только не поддержат, но и выступят против всего, что могло бы определить ситуацию советской гегемонии на Пиренейском полуострове. Их интересует и антикоммунизм, но они предпочли бы достичь этого при режиме, отличном от нынешнего. Давление англосаксов на изменение испанской политики, которое нарушит нормальное развитие нынешнего режима, будет тем меньше, чем ощутимее будет наш порядок, наше единство и наша невозмутимость перед лицом указаний, угроз и дерзостей. Единственной формулой для нас может быть только одно: порядок, единство и стойкость»[451].

3 сентября, на следующий день после подписания капитуляции Японии, его предшественник на посту серого кардинала Рамон Серрано Суньер снова появился, чтобы в письме обратиться к своему зятю с просьбой о проведении ряда реформ. В нем опять же присутствовали все элементы, упомянутые два года назад: роспуск – «почетное увольнение» – фаланги; формирование «национального правительства» с «мировыми именами», такими как основатель Регионалистской лиги Франсеск Камбо и известные либеральные интеллектуалы Грегорио Мараньон и Ортега-и-Гассет, который на всякий случай впервые вернулся из изгнания в августе прошлого года; «народного плебисцита» и «Национальной монархии». Он даже отрицал, что все это было формой «стадии Беренгера»[452]. Получив письмо, Франко не мог не заметить, что от него больше не требуют, его снова просят. Рядом с предложенными именами он указал: «Хе, хе, хе». Что касается фаланги, то 11 сентября он запретил приветствие с поднятой рукой. В том же месяце испанские войска были выведены из Танжера, и город восстановил свой международный статус.

Из-за границы приходили обнадеживающие новости. В ноябре, когда Хосе Хиралю наконец удалось окончательно сформировать новое демократическое правительство в изгнании, ни Организация Объединенных Наций, ни какая-либо из великих держав – Великобритания, Соединенные Штаты, а также Советский Союз – не решились предоставить ему дипломатическое признание. Конец империалистических надежд Франко начинал превращаться, как напишет безымянный боец Сопротивления в трагическом завершении романа «Конец надежд» Андре Мальро, в «конец надежд» республиканцев[453].