…Когда у тебя есть море, ты владеешь всем.

Альберди: В «Сомкнем ряды» немец был тверд, в «Лицом к солнцу» он был невозможен.

Артола: Не было возможности уточнить.

Брионес: И никто нам не говорил, какого черта в наших песнях столько немцев.

И пусть они не прекращают завоевывать Африку и сражаться за веру против неверных.

…Сразу после победы Церковь начнет дикую клеветническую кампанию против нас, «языческой Германии»… Если победят генералы, смогут ли они дистанцироваться от Церкви?

21 октября 1940 года в США выходит первое издание романа Эрнеста Хемингуэя «По ком звонит колокол». Книга стала результатом переживаний писателя во время гражданской войны в Испании, в которой, как и у многих других его современников, личное, политическое и профессиональное оказались тесно переплетены. Будучи сценаристом документального фильма «Земля Испании» (1937), а также корреспондентом Североамериканского газетного альянса North American Newspaper Alliance (NANA), Хемингуэй пытался повлиять на общественное мнение своей страны в пользу Республики, чтобы увеличить таким образом давление на администрацию Рузвельта с требованием пересмотреть свою приверженность невмешательству.

Роман вновь был рассчитан на североамериканского читателя. Американцем был его главный герой, член интернациональных бригад, которому было поручено совершить диверсию в тылу франкистов, Роберт Джордан, чей образ был вдохновлен бывшим учителем автора, ставшим его альтер эго. Для выполнения этой миссии Джордан связался с отрядом республиканских партизан. Среди них была Мария, отважная женщина, ставшая жертвой изнасилования группой фалангистов, которые, следуя своему репрессивному сценарию, впоследствии обрили ей волосы. С помощью всех этих персонажей и внутреннего путешествия, вытекающего из истории любви Марии и Роберта, Хемингуэй пытался представить публике сложную идеологическую и политическую картину испанской войны. Несмотря на то что в книге не раз упомянуты убийства, совершенные республиканцами, в итоге симпатии автора явно склонялись на сторону Республики, а не на сторону «фашистов», как он регулярно называл членов националистической партии.

Всего за несколько месяцев было продано более полумиллиона экземпляров, роман вышел слишком поздно для дела испанской демократии, однако полностью соответствовал открытой дискуссии о целесообразности вмешательства в новый конфликт. Прошло уже более года с тех пор, как в Европе разразилась война, а Соединенные Штаты все еще колебались между сторонниками дальнейшей изоляции от иностранных проблем и теми, кто, считая политику умиротворения ошибочной, предпочитал более активное участие на стороне демократических держав. То, что Хемингуэй был одним из вторых и считал Испанию не просто тревожным звоночком, но первым сражением в борьбе с осью, легко понять из слов поэта Джона Донна, которые дали название книге и послужили ее вступлением:

«Нет человека, что был бы сам по себе, как остров; каждый живущий – часть континента […] А потому никогда не посылай узнать, по ком звонит колокол, он звонит и по тебе[254]».[255]

Изоляционистов, однако, по-прежнему хватало, и они были самыми разными и иногда чрезвычайно могущественными – так, среди них была историческая Коммунистическая партия Соединенных Штатов Америки (КП США), которая выступала за мир после заключения соглашения между Германией и СССР, для чего опубликовала еще один роман, «Джонни, взявший в руки винтовку» (1939) Далтона Трамбо. Хотя работа Хемингуэя была единогласно рекомендована комитетом экспертов для присуждения Пулитцеровской премии 1941 года, на это решение было наложено вето Николасом Мюрреем Батлером, президентом прокатолического Колумбийского университета – институции, управляющей присуждением премии, – преисполненным безграничных симпатий как к делу франкистов, так и в первую очередь к Бенито Муссолини и итальянскому фашизму[256].

Разумеется, ничто из этого не вызывало особого интереса в высших эшелонах франкистской Испании. Дискуссия о возможном вмешательстве в европейскую войну, казалось, была ими окончательно разрешена, и более того, в положительном смысле, так что отождествление с фашизмом не только было принято диктатурой с готовностью, но и стало поводом для гордости. В связи с этим 23 октября 1940 года, всего через два дня после публикации книги «По ком звонит колокол», Адольф Гитлер и Франсиско Франко провели решающую встречу, чтобы обсудить условия присоединения Испании к оси. Неслучайно встреча произошла во французском городе Андай: неожиданное поражение и оккупация Франции ускорили события и поставили режим на грань вступления в войну. Делить шкуру неубитого медведя еще никто не решался, но посольства в Мадриде уже разрывались от потока заявлений на получение виз, а газета Arriba повторяла ожидания, порожденные встречей на высшем уровне между двумя диктаторами:

«Фюрер и каудильо беседовали друг с другом. Встреча этих двух паладинов означает для Европы минуты несравненного величия из тех, что остаются в истории и знаменуют для поколений момент невероятной высоты… Сегодня более, чем когда-либо, мы запрещаем себе любые безответственные и нетерпеливые предположения… Но мы считаем, что значением этого события стало то, что Испания в соответствии со своими лучшими традициями и нынешним возрождением решила заявить о своем присутствии в новой эпохе, заняться решением мировых проблем, запечатлеть свою душу, свой лик, свой опыт и свое бытие в новом порядке, который выковывается на наших глазах»[257].

Но вопреки всем прогнозам франкистская Испания официально осталась в стороне от войны. Напротив, в декабре 1941 года Соединенные Штаты стали еще одной воюющей стороной, союзником Великобритании и Советского Союза. Такой поворот событий заставил утихнуть голоса изоляционистов. Мало того, он открыл дверь для приема в американскую армию и секретные службы республиканцев в изгнании и бывших членов интернациональных бригад, внезапно востребованных благодаря своей мотивации и боевому опыту. Среди них был интеллектуал Густаво Дюран и бывший командир батальона «Линкольн» Милтон Вольф[258]. Надо заметить, что и тот и другой были упомянуты в военных записках Эрнестом Хемингуэем, чья литература внезапно вызвала необычайный интерес у высокопоставленных франкистских чиновников, присутствующих в Соединенных Штатах.

Итак, несмотря на то что Paramount Pictures приобрела права на экранизацию фильма «По ком звонит колокол», который они намеревались сделать своей главной картиной на 1943 год, испанский консул в Сан-Франциско Франсиско де Амат написал в мае 1942 года послу в Вашингтоне Хуану Франсиско де Карденасу тревожное письмо, в котором сообщал, что, «учитывая предмет произведения и принимая во внимание левые взгляды его автора, этот фильм в случае его создания может стать антииспанским пропагандистским документом, крайне вредным для целей нашего правительства». Дипломат с многолетним опытом и отличный знаток американского общества, осознающий роль, которую играло кино в формировании общественного мнения, Карденас выразил свое согласие с обоснованностью «попыток добиться того, чтобы его производство было прекращено или […] чтобы некое доверенное лицо внесло в него необходимые поправки». Но беспокойство консула только усилилось, когда «после долгих переговоров с Сэмом Вудом и директорами Paramount» ему удалось заполучить копию сценария, который он назвал «отвратительным; в тысячу раз хуже, чем книга: красные бандиты, описанные Хемингуэем, выглядят как ангелы, умеренные республиканцы с высокими демократическими идеалами. Напротив, солдаты франкистской армии, которых постоянно называют фашистами, кажутся отвратительными существами без чести и достоинства, которые насилуют, а затем наголо стригут женщин […] а в небе в это время летают самолеты, пилотируемые немцами и итальянцами».

Встревоженный посол решил обратиться не к кому иному, как к помощнику государственного секретаря Соединенных Штатов и советнику президента по внешней политике Самнеру Уэллсу, которому 7 октября 1942 года был направлен меморандум с такими словами:

«Некоторое время назад посольству Испании в Вашингтоне стало известно, что кинокомпания Paramount готовит к выпуску фильм под названием „По ком звонит колокол“, сюжет которого основан на книге, опубликованной писателем Хемингуэем, неоднократно выступавшим против национального правительства Испании. […] Обнародование такой продукции должно привести к активизации кампаний против Испании, которые проводят определенные элементы… В связи с вышесказанным посольство Испании в Вашингтоне сочло необходимым […] связаться с властями Соединенных Штатов, чтобы найти возможность добиться того, чтобы эта явно несправедливая и неточная пропаганда не была реализована, поскольку последнее может помешать хорошим отношениям, существующим между Испанией и Северной Америкой»[259].

Таким образом, хотя вовлеченные субъекты остались точно такими же, как и осенью 1940 года, за два года интересы и позиции каждого из них существенно изменились. Чтобы это понять, необходимо вернуться к немецкому наступлению на Третью Французскую республику, падение которой вызвало сильное искушение во всех сословиях и прослойках диктатуры Франко[260].

Война против демократий

Мануэль Чавес Ногалес был одним из почти десяти миллионов перемещенных лиц, которые вызвали коллапс французских автомобильных и железных дорог перед лицом неудержимого наступления Германии в мае и июне 1940 года. Для всех этих людей агония Франции означала крах, столь же окончательный, сколь и абсолютно неожиданный. Прежде всего, таковым он был с военной точки зрения, поскольку французская армия считалась в то время самой мощной в мире. Но ход политических событий, ознаменованных предоставлением Филиппу Петену всех полномочий и прекращением парламентского правления, окончательно сбил с толку как своих, так и чужих. И если первых в какой-то степени утешало то, что маршал не переставал быть одним из их национальных героев, для «тысяч чехов, австрийцев, поляков, румын, русских, немцев и евреев всех гражданств […] итальянцев» и «полумиллиона испанцев», которые, подобно Чавесу, искали во Франции убежища «из-за преданности мифу о демократии», назначение Петена означало конец эпохи. По неизменно точным словам севильского журналиста, до тех пор «вера во Францию была слепой, всеобщей верой. В нее верили те, кто ее знал досконально, и те, кто не знал вовсе; даже ее враги; даже дикари. […] Франция, та самая Франция, которую мы считали бессмертной, пала, возможно, навсегда»[261].

Те самые враги, которых упоминал Чавес, не ждали ни секунды, чтобы броситься в атаку на то, что они теперь воспринимали как легкую добычу. 10 июня Бенито Муссолини воспользовался своим особым «золотым шансом» и объявил об отказе от «невоюющей позиции» и вступлении Италии в войну. Эффектная подача этого решения в виде пламенной речи, произнесенной перед толпой с балкона палаццо Венеция, едва ли помогла скрыть, что это рискованный маневр, ставший в значительной степени результатом личных устремлений итальянского диктатора, поскольку его ни в коей мере не разделяли ни население, ни остальные члены руководящей верхушки. Ему противостояло высшее военное командование во главе с маршалом Пьетро Бадольо, начальником Генерального штаба, последнему вторил министр иностранных дел Галеаццо Чиано, который опасался, что война против Великобритании приведет к «гибели страны, гибели фашизма и гибели самого дуче». И это несмотря на то, что он был одним из тех, кто нес ответственность за ситуацию, неизменно поощряя имперские авантюры своего тестя. Наконец, против этого выступил даже глава Итальянского государства Виктор Эммануил III, командующий Вооруженными силами и считавший, что «мы совершенно не в состоянии вести войну». Муссолини рассчитывал убедить их всех благодаря территориальной выгоде, полученной в результате неминуемого поражения Франции. Однако в ходе предварительных переговоров о перемирии вскоре стало ясно, что любое согласование границ будет происходить на местах, и наступление итальянских альпийских войск не продвинулось «ни на шаг». Это была первая демонстрация того, что не все члены оси находились на одинаковом уровне военной подготовки[262].

В общих чертах план действий франкистской Испании перед лицом пересмотра стратегического курса напоминал путь фашистской Италии. Так, 12 июня она официально отменила нейтралитет, чтобы приобрести статус «невоюющей страны», который считался «фактически подготовительным этапом к вступлению в войну», как подчеркивалось во внутреннем отчете генерального директора по внешней политике Хосе Марии Дуссинаги, в котором указывалось на возможность получения «больших уступок […] о которых мы еще недавно и мечтать не могли», в том числе «возвращение Гибралтара Испании». И поскольку слова должны были подкрепляться конкретными делами, Хуан Бейгбедер на следующий день сообщил французскому и британскому послам об оккупации вожделенного Танжера, что вызвало энтузиазм франкистских СМИ в то время, как сапоги вермахта гремели под Триумфальной аркой Парижа. Генерал Карлос Асенсио, верховный комиссар в Марокко, получил приказ без промедления начать подготовку к наступлению на французскую зону протектората. Поскольку этот последний шаг означал достижение точки невозврата, а значит, требовал благословения фашистских крестных отцов, послы в Риме и Берлине 18 и 19-го числа представили меморандумы, в которых заявили, что «Испания теперь может объявить о своей готовности к войне после подготовки общественного мнения и необходимой помощи […] тяжелой техникой и вооружением». Кроме того, к тому времени генерал Хуан Вигон Суэро-Диас, глава AEM, побывал в оккупированной Бельгии, чтобы встретиться с Гитлером и передать ему личное письмо Франко, в котором тот предлагал «услуги, которые вы сочтете наиболее ценными»[263].

Далекие, весьма далекие от нейтралитета, за который они стояли горой, Франко и диктатура, таким образом, настойчиво стучались в двери войны. Надо заметить, это решение, в отличие от итальянского случая, породило широкое одобрение политической и военной элиты режима, чье видение конфликта радикально изменилось после поражения Франции. Не зря указ о переходе к «невоенному режиму» был опубликован в BOE[264] как результат «соглашения Совета министров»[265]. Учитывая мнение некоторых высокопоставленных лиц, таких как генералы Карлос Мартинес Кампос и Альфредо Кинделан, к тому времени генерал-капитан Балеарских островов, единственным, кто продолжал высказывать свои условия, был Сальвадор Морено, обладатель решающего портфеля военно-морского флота. Несомненно, по своему опыту на крейсере «Канариас» во время испанской войны Морено знал, что гораздо проще убивать беззащитных мирных жителей по пути из Малаги в Альмерию под надежной защитой немецких и итальянских линкоров и подводных лодок, чем противостоять вместе с ними мощному Британскому королевскому флоту[266].

Цели, которые преследовались гипотетическим вступлением в европейскую войну, разделяла вся националистическая коалиция. Притязания на «Гибралтар […] объединение Марокко под протекторатом […] Орана; расширение Испанской Сахары и владений в Гвинейском заливе» полностью соответствовали колониальным устремлениям, как консервативным, так и обновленческим, первой трети XX века. В то же время эти захватнические амбиции обеспечили путь взаимопонимания и сотрудничества между армией как институцией и FET-JONS как единой партией, объединив военный африканизм с имперской волей фалангизма[267]. Будучи третьей мощной опорой диктатуры, католическая церковь вплоть до 1942 года соблюдала строгий обет молчания в вопросах внешней политики. Отчасти потому, что архиепископство Толедо – институция, входящая в Архиепископскую конференцию, – освободилось после смерти Исидро Гомы в августе 1940 года и было занято только в октябре 1941 года, что лишало иерархию единого и согласованного голоса. А отчасти еще и потому, что, как писал его преемник Энрике Пла-и-Дениэль в своем пасторском послании «Триумф града Божьего и воскресение Испании» (1939), были отвергнуты «принципы доктринального либерализма», которые «привели к гибели» столь многие нации, а потому борьба с упадочными демократиями тоже не казалась такой уж плохой идеей[268]. Тем более что фалангистская интеллигенция публично провозгласила, что при отсутствии танков и самолетов главный вклад Испании в военные усилия оси будет заключаться в том, чтобы наделить ее необходимым духовным измерением через католицизм. Таким и должен был быть «испанский проект нового порядка», как беззастенчиво заявил Педро Лаин Энтральго[269].

Презрение к либерально-демократическим системам действительно было главной идеологической движущей силой воинственных настроений наряду с фашистской гордостью фаланги, воображающей, что она марширует плечом к плечу со своими старшими братьями. За все это время антикоммунистические идеи полностью испарились из официального дискурса, что вполне логично с учетом процветающего союза между нацистской Германией и СССР, который пользовался тем, что западный фронт продолжал присваивать территории, чтобы оккупировать и аннексировать Эстонию, Латвию и Литву в период с июня по август 1940 года. К доктринальному уравнению в случаях Франко и Серрано Суньера, которые отвечали за принятие решений, добавились также мощные мотивации личного характера. Как неоднократно отмечали его биографы, Франко питал глубокую неприязнь к Франции и Великобритании, «плутократиям», «ложным демократиям», контролируемым масонством, которых он прямо обвинял в столетнем международном подчинении Испании, в трудностях колонизации Марокко и соучастии в заговоре на стороне республиканцев во время гражданской войны[270]. Со своей стороны, Серрано Суньер, как мы указывали ранее, был убежден, что, «спасаясь от преследования, оба его брата, видимо, попросили убежища в британском посольстве в Мадриде, и что оно им не было предоставлено». Это вызвало у министра внутренних дел «антибританские настроения» с непредсказуемыми последствиями[271].

В довершение надо добавить, что, как и при любой политике колониального экстрактивизма, в равной степени действовал фактор материального вознаграждения и усиления национального сообщества благодаря обещанию будущего раздела добычи. Эрнесто Хименес Кабальеро выразил это в публикации «Испанского гения» со своей обычной горячностью:

«В мире существовала только одна эффективная система преодоления вечной классовой вражды, а именно: перевод социальной борьбы в иную плоскость. Перенос ее с национального уровня на интернациональный… Не будьте глупцами. Не ссорьтесь из-за прибыли. Смотрите: там, в том городе, в тех колониях, в тех землях, есть добыча для вас обоих. Объединяйтесь, и вы будете в выигрыше… Эта экспансия бедных и богатых одной страны против других земель – вот что составляет внутреннюю мотивацию Империи»[272].

Это уже не было обычной красивой декларацией, направленной на то, чтобы получить оценку «при литературном дворе Хосе Антонио»[273]. Отныне речи сопровождались военными директивами, дипломатической мобилизацией, определением четких, географически точных и реальных целей, соответствующих логистическому планированию и приведению в готовность боевых сил – все это противоречит исключительно духовному аспекту экспансионистских амбиций режима. В этой связи помимо бесхитростности и поэтичности, которые так часто приписываются фалангистам, необходимо помнить, что испанский фашизм был единственным, кто участвовал в «тотальной войне» до начала европейского конфликта[274]. Дело не только в том, что некоторые из его лидеров имели личный опыт сражений в Первой мировой войне, но и в том, что багаж итальянского и немецкого режимов ограничивался интервенциями колониального типа в Ливии и Эфиопии и участием в гражданской войне в Испании. Точно так же, в отличие от самоучки Гитлера, не имевшего опыта верховного главнокомандующего, Франко был профессиональным военным и успешно вел многолетний конфликт. Когда франкистская диктатура говорила о вступлении в войну, она прекрасно понимала, что имеет в виду.

Именно для того, чтобы устранить любую двусмысленность, газета Arriba очень четко сформулировала этот вопрос в редакционной статье «Риторическая империя», опубликованной накануне четвертой годовщины государственного переворота, предупредив: «„Остерегайтесь этого“. Ибо точно так же, как мы не желаем жить только воспоминаниями о былых подвигах, об истории прошлого, мы так же не желаем сложа руки наблюдать за пренебрежением обязанностями, наложенными на нас будущим, которое осуществляется нашими руками. […] Испания нуждается в своей Империи»[275]. На следующий день, 17 июля 1940 года, Франко упомянул перед Национальным советом завещание Изабеллы Кастильской – один из его любимых примеров, разделяемый SF, – чтобы пункт за пунктом подтвердить эти тезисы и, таким образом, составить одно из своих самых откровенных воззваний:

«Кровь наших погибших пролита не для того, чтобы вернуться к упадочным временам прошлого. Мы не хотим возвращаться к мягкотелым временам, которые принесли нам печальные дни Кубы и Филиппин. Мы не хотим возвращаться в XIX век. Мы пролили кровь наших погибших, чтобы создать единую Нацию и выковать Империю […] это не может быть пустыми словами в наших устах и не будет ими. Мы должны укрепить единство Испании […] когда эта святая королева ставит свою подпись под завещанием, она подписывает политическое завещание для своего народа: мандат Гибралтара, африканское видение… Мы претендуем на Европу, имея на то честные и законные основания. Пятьсот тысяч погибших во имя спасения и единства Испании мы отдали в первой европейской битве за новый порядок… Они не отменяли ни наших прав, ни наших амбиций; Испания, которая соткала континент и подарила ему свою жизнь, чувствует себя бодрой и мужественной. У нее есть два миллиона воинов, готовых выступить в защиту своих прав»[276].

Тем не менее Гитлер и его генералы не считали необходимым вводить в бой такое количество испанских воинов. Вместе с поражением Франции прогнозы длительной войны на истощение, которую вели в основном сухопутные армии, – сценарий, делавший желанным любой вклад человеческого капитала, подобного тому, который готов был внести франкистский режим, – уступили место противостоянию между такой военно-морской державой, как Великобритания, и державой по-прежнему исключительно сухопутной, Германией[277]. Ожидалось, что вступление в войну Италии сможет частично сгладить этот дисбаланс в Средиземном море – Королевский флот был четвертым по величине флотом в мире, но ось жаждала вмешательства в атлантические маршруты, которые позволяли Великобритании обеспечивать ресурсы своей империи, а также получать помощь от другой военно-морской державы – Соединенных Штатов. В любом случае казалось, все указывало на то, что англичане не собирались продолжать борьбу в одиночку, иначе они будут быстро подавлены[278]. В этих условиях не стоило усложнять ситуацию, втягивая Испанию, которая требовала многого и могла предложить очень мало взамен. Выводы посольства Германии и разведывательных служб вооруженных сил, возглавляемых таким хорошим знатоком страны, как адмирал Вильгельм Канарис, не оставляли места для сомнений: «Последствия того, что столь непредсказуемая нация станет союзником, невозможно просчитать. Такой союзник обошелся бы нам очень дорого»[279].

Разочарование франкистов в недостаточной заинтересованности, проявленной их обожаемым Третьим рейхом, было очень глубоко. Их предложение вступить в войну едва удостоили подтверждением о получении (его ждали более десяти дней), в котором заявляли, что приняли к сведению притязания и отложат их рассмотрение до тех пор, когда «военная ситуация прояснится после заключения французского перемирия». В суматохе тех летних дней были четко очерчены три основных препятствия – все они были взаимозависимы, – которые закрывали Испании доступ к имперским путям. Во-первых, по-прежнему ощущалась нехватка в авиации, механизированных частях и, прежде всего, в военно-морских силах. Во-вторых, становилась очевидной неспособность Германии осуществлять комплексное лидерство, призванное гармонизировать различные интересы ее официальных и потенциальных союзников. Наконец, в-третьих, прозвучало неожиданно коллаборационистское воззвание Петена и нового Французского государства, авторитарное переосмысление которого в очередной раз разрушило надежды испанского национализма[280].

Не хочу и не буду

Отсутствие мощной эскадры было структурной проблемой для дипломатии и оборонной политики после катастрофы 1898 года. В этом была главная причина зависимости от франко-британской Антанты, как и нейтралитета во время Первой мировой войны. Мануэль Асанья считал это объяснением политики невмешательства, которая не позволяла суверенному государству осуществлять свое законное право на покупку оружия перед лицом пассивной Лиги Наций, предпочитавшей смотреть в другую сторону.

«Провозглашать право, пусть даже в чисто теоретическом плане, по-прежнему донкихотство. […] Чтобы быть услышанным […] нужно быть сильным, нужно быть готовым к войне. […] Причина, по которой Женева, поддерживая британскую политику, игнорирует наш иск, это в первую очередь слабость Испании. Если бы вместо полутора десятков маломощных кораблей у нас в Средиземном море было восемь или десять крупных линкоров, право Испании сияло бы в Женеве так же ярко, как солнце Валенсии… Великие люди оспаривали бы нашу дружбу»[281].

Парадоксально, но, несмотря на противоположные идеологические цели, Франко оказался на том же перекрестке, что и его заклятый политический враг. Требование того, что он считал историческими правами Испании как матерого колониалиста и пионера нового континентального порядка, не принесло бы ему никакой пользы. Чтобы быть услышанным, в данном случае высшими фашистскими иерархами, ее единственным шансом было усиление военного потенциала или переговоры – как считал и Асанья – об отказе от национального суверенитета с предоставлением льготных условий на военно-морских базах Картахены и Маона или путем прямой уступки какого-либо острова Канарского архипелага, – словом, нечто такое, что могло склонить стратегические весы в решающей битве за Атлантику.

Франкистские официальные лица были хорошо осведомлены об этих обстоятельствах. Неслучайно еще до окончания гражданской войны в Бургосе был разработан подробный «Предварительный проект национального флота», в котором были определены меры и инвестиции, необходимые для того, чтобы снова стать влиятельным игроком на международной арене. Стремясь воплотить этот план в жизнь, Франко ратифицировал его 8 сентября 1939 года, одобрив в конфиденциальном порядке амбициозную программу строительства новых военно-морских подразделений. При прогнозируемом годовом капитале пятьсот миллионов песет не менее четырех линкоров и полсотни подводных лодок, а также другие мелкие единицы, среди которых вследствие недальновидности не было ни единого авианосца, должны были вступить в строй всего за десять лет[282].

Помимо своей неосуществимости, подобная программа служит наглядным опровержением двух широко распространенных мифов о диктатуре Франко. С одной стороны, как мы уже отмечали ранее, предполагаемая осмотрительность, которая якобы отмечала всю его внешнюю политику, была результатом его неприятия фашистской активности и собственного стремления к «порядку и спокойствию»[283]. Как можно видеть, его первоначальные намерения были значительно более агрессивными, так что ограниченная международная проекция была в большей степени обязана беспомощности и стечению обстоятельств, чем нежеланию выступать за пределы своих границ. С другой стороны, сыграло роль предполагаемое желание режима навязать Испании реакционную социально-экономическую модель, основанную на культурной изоляции и поддержании аграрной и традиционной модели, которая отвергала современность в любой ее форме[284]. В диаметрально противоположном смысле Франко и его ближайшее окружение очень хорошо знали, что промышленное развитие страны – единственный путь, который поможет осуществить их мечты о завоеваниях и национальном величии. Превозносимая ими модернизация не была направлена на улучшение условий жизни населения, как это происходит в большинстве демократических стран. Это был проект альтернативной современности, подобный тем, что были реализованы в фашистской Италии и нацистской Германии, которые рассматривали индустриализацию, технологии и мобилизацию интеллектуальных ресурсов как инструменты для создания настоящего фашиста, «нового человека», и континентального «нового порядка». Мало кто из современников выразил это с прозорливостью Джорджа Оруэлла: «Современная Германия продвинулась по пути науки куда дальше, чем Англия. […] Порядок, планирование, наука, поощряемая государством, сталь, бетон, аэропланы – и все это поставлено на службу идеям, подобающим каменному веку[285]»[286].

Таким образом, страсть к десаррольизму активно присутствовала в лоне режима еще до прихода технократов. Другое дело, что в те времена это было невозможно по ряду причин. Действительно, существовали элементы правящего класса и влиятельные группы, выступавшие за направление ресурсов на расширение и преобразование сырьевого сектора. Но главное, Испании не хватало сырья, промышленного потенциала и технологий, необходимых для выполнения ее планов по производству новых военных единиц. Фактически у нее не было даже необходимого топлива, чтобы привести их в действие, если бы они были созданы. Чтобы решить все эти проблемы, диктатура планировала положиться на передачу знаний и всестороннюю помощь, предоставляемую теми, кого она считала своими партнерами по оси. Однако, как мы увидим, ни Германия не была готова способствовать индустриализации своей периферии, ни Италия не располагала для этого возможностями, в то время как обе рассматривали просьбы Франко о прямых поставках как невыполнимые для их военных усилий.

В этих условиях зависимость от британских разрешений на судоходство и поставок горюче-смазочных материалов Соединенными Штатами оказалась практически полной. Все вовлеченные стороны знали об этом, о чем свидетельствует одна из телеграмм, отправленных Арминдо Монтейро, послом Португалии в Лондоне, Оливейре Салазару, все более обеспокоенному агрессивностью фалангистов, которые публично призывали к объединению Пиренейского полуострова. Что касается позиции Великобритании, заверил португальский представитель, «нет никакого желания идти на компромисс, к тому же зная, что сегодня вся жизнь Испании зависит от моря». То, что британцы, несмотря ни на что, не возлагали на это больших надежд, понимая, что вступление Испании в войну может поставить под угрозу их стратегическое положение, стало ясно после замены на посту главы посольства сэра Мориса Петерсона, сочтенного слишком сговорчивым по отношению к Франко. Вместо него в Мадрид со специальной миссией был отправлен видный политический деятель сэр Сэмюэль Хор, который ранее был первым лордом Адмиралтейства, а также министром внутренних и иностранных дел. Один из архитекторов «экономического умиротворения», Хор с июня 1940 года развернул обширную программу мероприятий, направленных на сохранение нейтралитета Испании[287]. Помимо прочего, среди них была программа подкупа высокопоставленных чиновников и армейских офицеров, способных нашептать правильные вещи на ухо каудильо, и сделать это с определенным резонансом, отражающим коллегиальный процесс принятия решений. Средства направлялись через майоркского предпринимателя Жоана Марча, который распределял деньги заинтересованным лицам, выдавая их за пожертвования других бизнесменов, любящих стабильность. Среди тех, кто наблюдал за ростом своего текущего счета, были, с большой вероятностью, такие фигуры, как Луис Оргас, Хосе Энрике Варела, Карлос Мартинес Кампос и Альфредо Кинделан[288].

В свою очередь, еще со времен заключительных тактов гражданской войны враждебное поведение, опасная дружба и невыполненные обещания о помиловании ухудшили отношения с Соединенными Штатами настолько, что, в отличие от позиции Франции и Великобритании, президент Рузвельт намеренно отложил дипломатическое признание франкистской Испании до самого дня победы[289]. Кроме того, автаркические притязания диктатуры вскоре открыли дверь для нового типа конфликтов между странами. Не привыкшие к контрреволюционной корпоративной доброжелательности – Торкильд Рибер, президент Texas Oil Company (Texaco) и яростный антикоммунист, заливал националистическую сторону нефтью по себестоимости, – Франко и Серрано Суньер решили поднять ставку и сохранить под своим контролем Telefónica (Национальная телефонная компания Испании). Официально этот шаг был обусловлен сохранением военного положения, но на практике речь шла о денонсировании концессии, предоставленной диктатурой Примо де Риверы, которой компания пользовалась на всей территории, и национализации. Именно с этого и начались проблемы, поскольку ее мажоритарным акционером была американская International Telephone & Telegraph Corporation (ITT), чьи интересы защищали посольство и Вашингтон и которая всерьез восприняла фашистскую угрозу и больше не была готова продолжать с ней церемониться – в августе 1940 года Рибер был вынужден уйти в отставку из-за своих пронацистских симпатий. Чтобы решить эти и другие проблемы, президент отправил в Мадрид человека, которому доверял: Александра У. Уэдделла. Столкнувшись с воинственным энтузиазмом властей, Сэмюэль Хор без особого труда убедил его в необходимости в малом масштабе повторить общую политику сотрудничества между Соединенным Королевством и Соединенными Штатами. Как убедились в одном и другом случае Энрике Морадьельос и Джоан Мария Томас, англосаксонские державы с тех пор действовали согласованно, чередуя роли «хорошего и плохого следователя», чтобы предоставить франкистской Испании достаточные квоты на поставки, но при необходимости вовремя «перекрывать краник»[290].

Чтобы обойти контроль англичан и американцев над возможностями военного развертывания и транспортной системой страны, нужно было найти новые источники поставок – Румыния короля Карла II была наиболее вероятным кандидатом, но ее нефть вскоре была монополизирована Германией – или с помощью передовых технологий попытаться получить синтетическое топливо. Однако в отношении последнего, как и в случае с любым другим процессом технологических инноваций, заключение в тюрьму и отправка в изгнание значительной части испанских ученых – от физика Бласа Кабреры до химика Энрике Молеса, а также военного и аэрокосмического инженера Эмилио Эрреры – тоже не было лучшей идеей. Тем не менее она ни в коем случае не была отвергнута или поставлена под сомнение, поскольку именно такова была цена за сознательную зачистку национального сообщества от его врагов. Как и в случае с Италией и Германией, это соображение было высшим приоритетом фашистских государств, даже если оно представало контрпродуктивным для достижения других целей, таких, например, как вышеупомянутая экономическая и научная модернизация, хотя это укрепляло университетские и исследовательские программы других стран и имело решающие последствия для будущих воюющих сторон, таких как Соединенные Штаты, которые использовали беглецов от фашизма, например Энрико Ферми и Ганса Бете, в Манхэттенском проекте, и грозило серьезной потерей национального потенциала и престижа, как это произошло с испанскими изгнанниками-республиканцами, осевшими в нейтральных странах, Мексике и всей Латинской Америке.

Насущные нужды автаркии и интеллектуальный дефицит привели к тому, что в начальные периоды правления франкистского режима возникали ситуации, напоминающие «Великого диктатора» Чарльза Чаплина, премьера которого состоялась как раз в конце 1940 года и ежедневно подвергалась нападкам Arriba, несмотря на то что сам фильм не был показан в Испании, – например, чтобы придать достоверность псевдогеологическим исследованиям, в которых говорилось о больших запасах золота в недрах Эстремадуры или возможности получения синтетического бензина из смеси растительных отходов и воды реки Харама. И это вовсе не анекдот. Такого рода проекты были упомянуты Франко в его радиосообщении от 31 декабря 1939 года, в котором каудильо собственной персоной заявил: «Я рад сообщить вам, что Испания владеет месторождениями золота, чьи огромные запасы намного превышают те, которые отняли у нас красные вместе с заграницей, что сулит нам надежды на счастливое будущее». Особенно оглушительным в этом отношении было «заявление о необходимости срочных монтажных работ по возведению Национального топливного завода, изобретателем которого является дон Альберто Эдлер фон Филек». Этот австрийский шарлатан, один из многих, до середины 1940 года заполнял первые полосы серьезной прессы, объявляя о решительном шаге «к национальной автаркии в топливной сфере. Через восемь месяцев Испания будет производить три миллиона литров в день». Как рассказал Игнасио Мартинес де Писон, Филек даже стал первым бенефициаром законов «О защите новых отраслей промышленности, представляющих национальный интерес» и «Об упорядочении и защите промышленности», принятых в октябре и ноябре 1939 года с целью «иметь на своей родине промышленные предприятия, необходимые для участия в войне, и природные ресурсы, необходимые для жизни»[291].

Помимо многочисленных ошибок, оба этих законодательных положения привели к заметным сбоям в функционировании национальной экономики. С одной стороны, они привели к перераспределению имеющихся скудных ресурсов в пользу тяжелой промышленности, получающей финансовую выгоду и имеющей приоритет при получении разрешений на импорт производящего оборудования, в ущерб легкой промышленности и переработке сельскохозяйственной продукции, что оказало разрушительное воздействие на традиционное потребление и экспорт. Последующее сокращение притока иностранной валюты, кроме того, усугублялось существенным ограничением доли иностранного капитала, разрешенного для предприятий, что отпугивало иностранных инвесторов, и без того слабо мотивированных перспективой, что им придется делать ставку на производство, не имеющее международной конкурентоспособности. С другой стороны, свобода действий, предоставляемая администрации при одобрении создания новых отраслей и присвоении ярлыка «национальный интерес», способствовала коррупции и торговле влиянием. Для некоторых, особенно для определенных личностей, проще было активировать какой-либо из их контактов на высоком уровне – как для получения разрешений в собственных интересах, так и для предотвращения появления чужих, – чем работать над снижением затрат, внедрением инноваций и улучшением конечного продукта[292].

Еще одним побочным эффектом, который принесли с собой эти законы, было усиление приступов беспокойства министра финансов Хосе Ларраса, который, как мы видели, был инициатором валютного воссоединения и выступал за программу строгой либеральной ортодоксии для послевоенного восстановления. Обладая мягким характером, Ларрас пришел в отчаяние из-за отсутствия реализма в запросах, исходящих от каждого департамента на составление государственного бюджета на 1940 год, которые не могли закрыть до конца лета. К тому же они делали это намеренно: будучи задуманы министерством для того, чтобы перевернуть экономическую страницу гражданской войны и «обозначить отправную точку в финансовом процессе Нового государства», отражая природу и политическую динамику режима, в конечном счете они означали, по выражению Франсиска Комина, «поддержание военного бюджета при автаркии». Так, наряду с оплатой услуг, оказанных внешними союзниками (военный долг перед Италией и Германией) и внутренними («духовенство возвращалось к бюджету»), наибольшие суммы были выделены на структуру, ответственную за продолжение репрессий – «как бы быстро ни выполнялась работа правосудия и наказания, она ляжет тяжелым бременем на государственные расходы», – и на оплату чрезмерно раздутого личного состава и «материальное обеспечение трех армий»[293].

Это отсутствие строгости в бухгалтерском учете подпитывалось самим Франко, который был непреклонен в ускорении своих грандиозных планов военной мощи и индустриализации, для чего требовал бесконтрольной печати бумажных денег, руководствуясь принципом, что «деньги, потраченные на общественные работы, не вызывают инфляции», еще одна из суперидей, озвученных в упомянутом радиосообщении, которое было им зачитано в конце года. Однако было бы неточно сводить несогласованность послевоенной финансовой политики к карикатуре, основанной на бесспорных экономических пробелах Франко. Все еще ослепленный империалистическими амбициями и победой в гражданской войне, которая заставила его почувствовать себя избранником Божьим, Франко был далек от того, чтобы достаточно внимательно прислушиваться к советам, которые ему не нравились. Однако основной причиной того, что он не принял совет Ларраса, был главным образом недостаток доверия.

Вступив в 1938 году в FET и JONS, министр финансов находился под влиянием Анхеля Эрреры Ориа, ACNP и CEDA. Сам каудильо еще не осознавал, в какой степени гражданская война привела к изменению менталитета этих традиционных элит, которые будут к нему гораздо более лояльны, чем он сам мог рассчитывать. Он опасался, что они продолжат приравнивать его к Примо де Ривере и его диктатуре. То есть переходный период, временной промежуток, наступивший после очистки страны от политических врагов, а заодно и опустошения ее счетов, должен был уступить место более традиционной институциональной модели, вероятно, путем монархической реставрации. Франко был преисполнен решимости превратить свое правление в систему и никогда больше не впадать в то, что считал ошибками прошлого, к числу которых, помимо прочего, относился либерализм в любой его форме, включая экономическую. По логике вещей, это были его первые шаги, и ему требовался опыт этих технических кадров, но он чувствовал, что они работают не в его интересах. Он не считал их своими.

В этих условиях Ларрас также быстро обнаружил, что «моя финансовая политика плохо согласуется с грандиозными планами Его Превосходительства». Разногласия еще больше усилились после того, как в декабре 1940 года была принята его ограниченная налоговая реформа, которая провалилась, когда дело дошло до возобновления скромного подоходного налога, сведясь к простому перераспределению косвенных налогов, что в конечном счете убедило его подать в отставку: «Мой генерал […] я прошу вашу милость освободить меня от занимаемой должности». Таким образом, была непреднамеренно создана неписаная традиция, действовавшая вплоть до шестидесятых годов, которая заключалась в том, что из всего политического класса уходили в отставку только те, кто отвечал за государственные счета[294].

Франко не соглашался на отставку Ларраса до мая 1941 года, даты, которая ознаменовала дальнейшие изменения в организационной структуре правительства. Многие из этих перемен, как мы увидим, связаны с долей политической власти, которой пользовалась единая партия, и соотношением сил внутри ее. Другие на первый взгляд имели второстепенное значение, однако в итоге оказались решающими для укрепления и сохранения диктатуры, например назначение Луиса Карреро Бланко заместителем секретаря Президиума правительства[295]. К тому времени капитан фрегата и национальный советник FET и JONS Карреро Бланко имел официальный доступ – по-прежнему без министерского ранга – к механизмам принятия решений режима, что стало первым шагом на пути, превратившем его в доверенное лицо Франко, которым он оставался на протяжении более тридцати лет. Причины этого повышения нужно было искать – и это позволяет нам продолжить нашу аргументацию – в отчетах, которые он составлял в качестве начальника оперативного отдела Главного штаба ВМФ, должность, занимаемая им с августа 1939 года. Всего два месяца спустя по просьбе министра Морского флота Сальвадора Морено он составил один из этих отчетов, посвященный возможностям Испании участвовать в европейской войне. И, несомненно, привлек внимание начальства своим непреклонным прагматизмом:

«Пожалуй, кроме Англии, нет нации, для которой владение морем было бы в большей степени вопросом жизни и смерти. […] Испания, имеющая практически островную географическую структуру, соединена с континентом лишь пиренейской границей; у нее нет ни фундаментального сырья, такого как нефть, ни отраслей промышленности в той пропорции, которая требуется для войны. Она ни в коем случае не могла бы вступить в вооруженный конфликт, не имея возможности укрепить свою наступательную мощь и способность к сопротивлению на море. […] Только необычайно богатые страны с развитой промышленностью, такие как Соединенные Штаты или группы континентальных наций, подобные германо-российской, которые в совокупности удовлетворяют обоим основным условиям (сырье и промышленность), могут вести войну без использования моря»[296].

Последнее представляло собой такое же стратегическое заключение, к которому пришли в Министерстве иностранных дел фон Риббентропа и в Оперативном отделе OKW, руководимом генералом Альфредом Йодлем, ближайшим военным советником Гитлера. К тому времени, находясь на пике карьеры, Риббентроп сам придумал понятие «континентальный блок», чтобы резюмировать свои усилия по «созданию мощного мирового альянса, включающего как Советский Союз, так и Японию, которые будут настроены против Великобритании, нейтрализуя в то же время Соединенные Штаты». Неожиданное сопротивление военного кабинета, который в то время возглавлял Уинстон Черчилль, а также растущая очевидность того, что вторжение в Англию в краткосрочной перспективе было неосуществимо, вынудили этот блок консолидироваться и быть максимально продуктивным, чтобы сохранять военную инициативу и гарантировать, что баланс сил по-прежнему склоняется на сторону Германии[297].

В этой связи у Гитлера не было особых сомнений в том, как продвигаться к восточному направлению. Пакт с Советским Союзом обеспечивал хорошие поставки сырья, топлива и продовольствия, но прямая добыча ресурсов могла увеличить их в геометрической прогрессии, одновременно устраняя любую форму зависимости от готовности Сталина к сотрудничеству. Основываясь на этих рассуждениях, которые вполне соответствовали внутренней ненависти к большевизму и его предполагаемым связям с еврейством, а также классической теории «жизненного пространства», 31 июля 1940 года Гитлер начал планировать нападение на СССР. Это эпохальное решение в декабре того же года превратилось в решительную установку на войну. Однако с западным направлением все оказалось не так просто. Как ни парадоксально, военные успехи обеспечили неожиданные материальные богатства и логистические возможности, но теперь ими нужно было разумно управлять, при этом у Германии не было определенной теоретической модели, о чем свидетельствует существование различных форм контроля над завоеванными государствами, начиная от ассоциативных формул, как в Дании, и заканчивая созданием марионеточных администраций, как в Голландии и Норвегии. По словам ведущего специалиста по специфической гитлеровской империи Марка Мазовера, «без какой-либо предварительной подготовки Третьему рейху необходимо было выработать политическую стратегию, чтобы отстоять то, что он получил на Западе, и сформировать будущий Новый порядок для всей Европы»[298].

Франкистская Испания выстроилась на этом сложном западном фронте, стремясь к инновациям. Несомненно, она занимала второстепенное место в общем плане Германии, но ее участие было необходимо для достижения определенных целей, таких как закрытие Гибралтарского пролива, а также для поставок стратегических полезных ископаемых – сначала пиритов и железной руды, затем вольфрама, – а в плане глобальной идеологической борьбы в качестве платформы для нацистской пропаганды в Латинской Америке[299]. Тем не менее разрыв между тем значением, которое придавали ей немецкие стратеги, и восприятием себя самим режимом был значительным. Из-за исторической значимости Испании как бывшей трансатлантической державы, а также из-за международных последствий и культового характера гражданской войны диктатура Франко считалась привилегированным партнером стран оси, в то время как в глазах национал-социалистической элиты она была лишь дополнительным сателлитом. Еще одной из стран, которые вместо того, чтобы просто поблагодарить нацизм за его помощь и за то, что он покончил с ненавистной Версальской системой, выстроились в очередь, требуя, чтобы нацисты осуществили их ирредентизм. Все они хотели поживиться на французской агонии благодаря арбитражу Германии – не только Италия и Испания, но также Венгрия и Болгария, которые преследовали традиционно франкофильскую Румынию, – не понимая, что Гитлер не желал возглавлять широкую коалицию суверенных государств, а просто хотел навязывать свои планы гегемонии в одностороннем порядке.

Это было очевидно из прогнозов экономической организации этого нового континентального порядка, задуманного крупным германским капиталом и бюрократией немецких министерств исключительно как «сфера экономического господства». Конечной целью Германии было превращение Берлина в финансовый и торговый центр Европы, зависящей от ее промышленных товаров, что должно было быть достигнуто путем «„примаризации“ его окружения» в соответствии с рядом двусторонних соглашений, которые позволили бы руководителям рейха определять для каждой страны характер ее производства, монополизировать ее экспорт и даже импортировать рабочую силу, необходимую для промышленности. Таким образом, это не имело ничего общего с надеждами Франко на ускоренную автаркическую модернизацию, основанную на сотрудничестве стран оси. Как с горечью констатировал Хосе Мария де Лапуэрта, ответственный за испанскую комиссию, прибывшую в Берлин в сентябре 1940 года для обсуждения окончательного размера военного долга, немецкая стратегия была совершенно противоположной: размахивать непогашенными платежами, чтобы обеспечить непрерывность корпоративному конгломерату, созданному в 1936 году для обхода механизмов невмешательства, HISMA-Sofindus (Испано-марокканской транспортно-финансовой компании), возглавляемой Йоханнесом Бернхардтом, и теперь использовать ее для изменения экономической структуры Испании в соответствии со своими потребностями[300].

Речь шла не просто о рационализации имеющихся ресурсов для военных нужд. Для нацистского режима это было также непосредственным отражением его идеологии, основанной на расовом превосходстве и, как следствие, континентальном подчинении интересам немецкого народа. Такое отношение предполагало фундаментальное отличие сначала от союза демократических стран, а затем от Великого союза, созданного позже вместе с СССР и США. Несмотря на их огромные разногласия и взаимное недоверие, они были способны сотрудничать. Мало того что Черчилль предложил Франции объединиться с Великобританией, чтобы предотвратить ее капитуляцию, но и Рузвельт впоследствии добился того, чтобы Советы были включены в действие закона о ленд-лизе, принятого в марте 1941 года и ставшего «арсеналом демократий». Как заявил в 1945 году генерал Джордж К. Маршалл: «Наш величайший триумф заключается в том, что мы достигли невозможного – единства военных действий союзников»[301].

Такого рода сотрудничество было невозможно внутри оси, учитывая саму природу входящих в нее режимов. Максимальное удовлетворение своих амбиций фашистские государства всегда ставили выше достижения согласия, которое позволило бы им коллективно одержать победу в войне, чтобы затем вместе поделить добычу. В этом смысле было бы ошибкой думать, что Франко и Серрано Суньер были готовы вступить в войну любой ценой. Это означало бы считать их в меньшей степени фашистами, чем предусматривал их ультранационализм. Слепой эгоизм участников Трехстороннего пакта, политического соглашения, подписанного в Берлине 27 сентября 1940 года Королевством Италия, нацистской Германией и Японской империей, помешал им предпринимать действительно скоординированные действия. Ситуация не улучшилась с присоединением сателлитов – Венгрии (1940), Словакии (1940), Болгарии (1941) и Югославии (1941). В меру своих возможностей каждая из подписавших сторон пыталась вести свои собственные «параллельные войны». Даже между собой, о чем свидетельствует расчленение вышеупомянутой Югославии и создание Независимого государства Хорватия, которое, в свою очередь, присоединилось к оси в июне 1941 года. Согласно той же логике, невозможность достичь соглашения о разделе Северной Африки, в котором также были заинтересованы итальянцы и немцы, в конечном счете помешала присоединению к пакту националистической Испании, представленной в то время в столице Германии Серрано Суньером. Фактически 27 сентября того же года куньядиссимо передал послу Германии Эберхарду фон Штореру меморандум, в котором заявлял о своей «солидарности с политикой оси», но предлагал продолжить переговоры о «заключении военного союза»[302]. Парадоксально, но чувство ущемленности позволило диктатуре Франко выжить, не позволив вступить в войну с катастрофическими последствиями.

Чтобы окончательно усложнить уравнение возможного вступления Испании в войну, вишистская Франция быстро приближала свои позиции к оси. Благодаря стечению обстоятельств, французскому оппортунизму и авторитарным убеждениям Петена и его вице-президента Пьера Лаваля она временами заигрывала с вступлением в войну против Великобритании. Разумеется, это интересовало Гитлера в гораздо большей степени, чем любой вклад Пиренейского полуострова.

Могущество Франции заключалось в территориях, составлявших ее колониальную империю. Ее военная мощь осталась там практически нетронутой, и французы были готовы использовать ее для сдерживания любого, кто попытается извлечь выгоду из ситуации, о чем комиссар-резидент Франции в Марокко Шарль Ногес сообщил генералу Асенсио ввиду его подозрительных перемещений возле границы. Ногес был как раз одним из колониальных администраторов, которые сомневались, сохранять ли верность Петену или примкнуть к мятежному де Голлю, находившемуся в Лондоне, чья стратегия заключалась в том, чтобы призывать своих товарищей по оружию продолжать борьбу внутри империи. Большинство из них проигнорировали этот призыв, но существование подобной угрозы смягчало требования Германии в отношении перемирия, обсуждаемого, как мы знаем, при посредничестве посла франкистской Испании, вовремя привлеченного для смягчения ее воинственности. Среди обсуждаемых условий была нейтрализация мощной французской эскадры, которая на время войны должна была оставаться на якоре в алжирском порту Мазалквивир. Однако в июле 1940 года, опасаясь, что Германия попытается восполнить свои военно-морские пробелы с помощью французского флота, британцы нанесли по нему упреждающий удар, в результате которого погибли сотни человек, а несколько линкоров были выведены из строя. Французские вооруженные силы охватило возмущение, но его последствия проявились два месяца спустя, когда де Голль попытался высадиться в Дакаре во главе франко-британской операции и был отброшен без каких-либо уступок. Верность режима Виши взятым обязательствам, несомненно, порадовала Гитлера. Для Муссолини же и Франко это стало новым препятствием на пути к вожделенному будущему в качестве «императоров Средиземноморья»[303].

Все описанные трудности, конечно, не изменили уверенную ориентацию диктатуры Франко на страны оси и против демократий. Как исчерпывающе задокументировал Мануэль Рос Агудо, с июня 1940 и по июнь 1942 года немецкие подводные лодки имели возможность пополнить все виды припасов в портах испанского атлантического фасада, таких как Виго, Ферроль, Кадис и Лас-Пальмас, в то время как итальянцы располагали аналогичными логистическими возможностями в Средиземном море. На осторожный запрос трансальпийской авиации о дозаправке их бомбардировщиков в ходе операции над Гибралтаром Серрано Суньер с согласия Франко ответил, что «не только в этот раз, но и всегда, когда пожелаете». Чтобы замкнуть этот круг, секретные службы обеих стран сделали Мадрид одним из своих излюбленных центров деятельности, не зря они пользовались бескорыстным сотрудничеством франкистских властей в своих миссиях по шпионажу и саботажу интересов союзников[304].

Эта военная сфера была дополнена пропагандистским и интеллектуальным аспектом, в обоих измерениях режим стремился продемонстрировать свою степень интеграции в культурные сети нового порядка. В этом смысле такие центры, как Итальянский институт культуры и Испано-германская ассоциация монополизировали культурную жизнь столицы в первые годы европейской войны, что нашло отражение в тщательном освещении их деятельности прессой, на что оказывал влияние Ганс Лазар, человек Геббельса в Испании. По приглашению указанных учреждений и IEP Мадрид посетили Луиджи Федерцони, президент Итальянской академии, которого встретили как «носителя абсолютной истины фашизма», и Карл Шмитт, член нацистской партии и один из самых известных теоретиков права своего времени, который в 1943 году представил свою доктрину «правового порядка больших пространств». В свою очередь, многочисленные интеллектуалы-фалангисты, такие как Альфонсо Гарсия Вальдекасас, Антонио Товар и Педро Лаин Энтральго, выступили в Иберо-Американском институте в Берлине. Также с расчетом на Иберо-Америку, к большому разочарованию Соединенных Штатов, в ноябре 1940 года был создан Совет Латинской Америки, который стремился осуществлять форму духовной опеки над территориями бывшей колониальной империи[305].

«Ротспаниер»

Помимо франкистского коллаборационизма с осью анализ участия Испании в европейской войне обязательно должен включать республиканскую диаспору. Фактически около тысячи испанцев приняли участие в битве при Нарвике (Норвегия), одном из первых столкновений между нацистскими войсками и силами западных союзников. Для этого они вступили во Французский иностранный легион, таков был один из немногих вариантов, предложенных в течение 1939 года испанским беженцам, желавшим иметь возможность остаться в стране и избежать репатриации, а также вступить в Маршевые полки иностранных добровольцев (RMVE), ориентироваться на рынок труда, получив частный трудовой договор, или вступить в Компании иностранных рабочих (CTE, 12 апреля 1939), которые в основном занимались логистическим обеспечением, строительством инфраструктуры и укреплений для французской армии.

К сожалению, испанские изгнанники, участвовавшие в этой деятельности, не имели единой институциональной базы, с помощью которой они могли бы и дальше проявлять свою политическую лояльность. Внутренние разногласия, порожденные переворотом Касадо, окончанием гражданской войны и смещением Асаньи с поста президента Республики, все еще сохранялись. Так, в прямом противостоянии с SERE, контролируемой Негрином и его сторонниками, Постоянный комитет республиканских кортесов, Диего Мартинес Баррио в качестве временного президента и Индалесио Прието от имени ИСРП управляли из Мексики Советом помощи испанским республиканцам (Junta de Auxilio a los Republicanos Españoles, JARE), в то время как КПИ сосредоточила свои структуры и лидеров в Советском Союзе. Анархистское движение (Movimiento Libertario, ML) и институции, характерные для Каталонии и Страны Басков, также имели свои собственные штаб-квартиры и административные службы[306].

Создание унитарного правительства в изгнании абсолютно ничего не гарантировало. Однако это, по крайней мере, сделало бы законное дело республиканцев более заметным и целостным, позволив ему быстро принять модель Комитетов национального освобождения и руководства в изгнании, которые получили широкое распространение – Чехословакия, Норвегия, Нидерланды – в результате немецкой оккупации. В конце концов, это могло бы позволить им восстановить вооруженный корпус и, отбросив «отказ от войны как инструмента национальной политики», вступить в войну против Германии и Италии. Не зря оба пришли к власти благодаря режиму Франко, который даже не признавал их соотечественниками.

Следуя в этой связи рассуждению Ханны Арендт о том, что безопаснее руководствоваться правами своей собственной страны, чем «обращаться к другим с просьбой о защите и правосудии» во имя «прав человека»[307], изгнанники-республиканцы в итоге оказались втянутыми в преступную логику нацистской политики безопасности, которая к тому времени предпринимала первые шаги по уничтожению в промышленных масштабах населения, считающегося неполноценным или негодным. Хотя Холокост был направлен на уничтожение европейских евреев, известно, что на практике геноциду подвергались также и другие группы, такие как цыгане, гомосексуалисты, свидетели Иеговы, лица без гражданства и политические оппоненты, среди последних двух категорий были «испанские красные» (Rotspanier, Republikanische Spanier, Rotspanierkämpfer), обозначаемые буквой S, расположенной в центре перевернутого синего треугольника.

И снова поражение Франции весной 1940 года ускорило события. Первоначально находившиеся в центрах содержания под стражей (шталагах) в качестве военнопленных – а значит, под защитой Женевской конвенции – республиканские изгнанники, прибывшие из CTE, оказались в своего рода правовом вакууме. Немецкое и Испанское государства не пребывали в состоянии войны, а французские и франкистские власти не обращали внимания на их положение, а также на судьбу невоенных беженцев, что привело к их перемещению в концентрационную систему, контролируемую «отрядами охраны» (Schutzstaffel, SS), в первую очередь в лагерь Маутхаузен, расположенный в двадцати километрах от австрийского города Линц, в регионе Обердонау. В июньской речи 1941 года, подготовленной секретными службами США, ответственный за нацистскую партию (гауляйтер) в указанном административном районе Август Эйгрубер так резюмировал их путь к депортации:

«Когда мы в прошлом году оккупировали Францию, господин Петен отдал нам эти 6000 красных испанцев и заявил: „Они мне не нужны, я их не хочу“. Мы предложили эти 6000 испанцев главе государства Франко, испанскому каудильо. Он отказался и заявил, что никогда не признает своими испанских красных, которые сражались за советскую Испанию. Тогда мы предложили Сталину и Советской России эти 6000 красных испанцев […] но господин Сталин со своим Коминтерном их не принял. Теперь эти 6000 красных бойцов, рабочих обосновались в Маутхаузене […] навсегда. […] Мы не можем их нигде поселить, и что прикажете нам делать?»[308]

Этот вопрос предполагал лишь один печальный ответ: уничтожение этих людей путем истощения и лишений. Такова была ужасная функция концентрационных лагерей (Konzentationslager, KL), таких как Маутхаузен и его вспомогательный лагерь в Гузене, где депортированных подвергали рабскому труду, полностью истощая их силы и доводя до гибели. Во многих других лагерях, таких как Дахау, Бухенвальд, Равенсбрюк, Заксенхаузен или Освенцим, тоже были испанки и испанцы, но ни один не мог сравниться с Маутхаузеном и его гранитным карьером, чьи блоки, предназначенные для подпитки нацистской мании величия, переносились вручную по лестнице из 186 ступенек, залитых республиканской кровью. Примерно половина из 10 000 человек, носивших синий треугольник с буквой S, не выжили, чтобы иметь возможность их сосчитать[309].

Будь то действие или же бездействие, ответственность франкистского государства за депортацию и убийство тысяч испанцев неоспорима. Оккупационные власти и посольство Германии в Мадриде своевременно проинформировали МИД о присутствии изгнанников в различных лагерях для интернированных, например Лез-Алье, недалеко от Ангулема. Как рассказали Монтсе Арменгу и Рикар Белис в «Конвое 927» (2004), оттуда в конце августа 1940 года отправился один из первых поездов в Маутхаузен, на которых затем перевозили множество «испанских подданных» после приказа Центрального управления безопасности рейха (RSHA) Рейнхарда Гейдриха от 25 сентября 1940 года. В тот же день франкистская делегация во главе с Серрано Суньером, специальным посланником Франко, которому было поручено подготовить совместно с нацистской иерархией детали его предстоящей встречи с Гитлером, завершила свою поездку по Германии. Хотя прямых документальных подтверждений того, что ситуация с «испанскими красными» рассматривалась во время их визита, обнаружено не было, нельзя утверждать, что они были не в курсе происходящего. Будучи министром иностранных дел, Серрано Суньер лично проявил интерес к небольшой горстке депортированных, одновременно приказав «сдавать в архив» любые дальнейшие сообщения по этому вопросу, учитывая, что «не представляется целесообразным что-либо предпринимать в пользу интернированных». Сотрудники дипломатического корпуса, в рядах которого, как мы увидим, были те, кто мобилизовался для предотвращения убийств евреев, пальцем не пошевелили, чтобы помочь «помещенным в концентрационные лагеря» испанцам, упомянутым в докладах и записках как Хосе Феликса де Лекерики, так и Гильермо Пекера-и-Кардона, испанского консула в Вене[310].

В сущности, такое поведение диктатуры полностью соответствовало ее принципам. С одной стороны, следуя репрессивной логике, она добивалась выдачи видных деятелей изгнания, чтобы иметь возможность подвергнуть их примерному наказанию, но ликвидацию безвестных республиканских бойцов было гораздо удобнее поручить партнерам по оси. С другой стороны, с доктринальной точки зрения по своим идеологическим параметрам изгнанники не были частью национального сообщества. Напротив, они были не чем иным, как анти-Испанией.

В то время как в лагеря смерти прибывали новые транспорты, главный ответственный за функционирование этой системы, Генрих Гиммлер, нанес ответный визит Серрано Суньеру и своему испанскому коллеге Хосе Финату-и-Эскриве де Романи, с которым он подписывал возобновление Пакта о сотрудничестве полиции, заключенного между двумя странами в 1938 году. После пересечения границы через Ирун 19 октября лидер СС остановился в Сан-Себастьяне и Бургосе, где пообедал с Франко, а затем прибыл в Мадрид, чтобы принять участие в корриде в Лас-Вентасе, совершить поездку к руинам Алькасара в Толедо и с интересом послушать доклад Хулио Мартинеса Санта Олальи – главного теоретика «арианизации» полуострова в результате германского вторжения – о вестготских коронах, хранящихся в Национальном археологическом музее. Неудивительно, поскольку страстный поиск археологических предметов был одной из навязчивых идей Гиммлера, который затем отправился, как и в «Индиане Джонсе» и «Последнем крестовом походе» (1989), в аббатство Монтсеррат в уверенности, что в его архивах сможет найти подсказки о местонахождении Святого Грааля. Не получив вестей от Бога, 24 октября 1940 года он вылетел из Барселоны, чтобы вернуться в рейх, чей фюрер накануне встретился с каудильо, чтобы попытаться закрыть Испании путь к вступлению в войну против демократии.

Между Андаем и Монпелье

В период с 4 октября 1940 по 2 июня 1941 года состоялось восемь встреч на высшем уровне, в которых в различных комбинациях участвовали Гитлер и три диктатора Западносредиземноморской Европы: Муссолини, Франко и Петен. Вопреки тому, что всегда пытались донести сторонники франкистского режима, встречу, состоявшуюся в Андае между фюрером и каудильо 23 октября 1940 года, нельзя анализировать в отрыве от всего остального. Напротив, ее результаты понятны только в рамках этой «великой сидячей забастовки» авторитаризма, организованной по инициативе немецкого диктатора с целью примирения амбиций и интересов этой группы государств. Гитлер полностью отдавал себе отчет, что перед ним стоит непростая задача. Фактически в узком кругу он выразил свою убежденность в том, что успехов можно добиться только путем «колоссального мошенничества»[311].

Как мы уже упоминали ранее, немецкие стратеги изучали альтернативы после неудачных результатов битвы за Британию летом 1940 года. В этой связи, придерживаясь идеи «континентального блока», Военно-морское оперативное командование делало ставку на углубление «войны на периферии», которая заключалась в распространении морской блокады на Великобританию, перекрывая тем самым ее пути снабжения и получая контроль над обоими проливами в Средиземноморье, что, кроме прочего, защищало их южный фланг в случае нападения на Советский Союз. В этом сценарии участие Франции и Испании вновь приобрело основополагающее значение, поэтому Гитлер и фон Риббентроп отправились в турне по Южной Европе. После встречи с Муссолини и Чиано на перевале Бреннер (4 октября) в Монтуаре их ожидал Пьер Лаваль (22 октября), затем они дошли до границы, чтобы пожать руку Франко и его министру иностранных дел Серрано Суньеру, уже официально вступившему в должность, и вернулись тем же маршрутом, дабы познакомиться с Филиппом Петеном (24 октября) и подвести итоги во Флоренции вместе с Муссолини (28 октября), который тем временем подорвал германскую стратегию односторонним наступлением на Грецию, закончившимся полным провалом.

Ход беседы в Андае в целом хорошо известен, хотя отсутствие стенограммы или аудиозаписи переговоров не позволяет делать окончательных выводов. Как свидетельствуют кадры, снятые корреспондентами UFA для немецкого еженедельного выпуска новостей Deutsche Wochenschau, атмосфера встречи соответствовала эстетическим канонам, установленным для других встреч с участием глав государств и правительств Трехстороннего пакта, таких как прием, устроенный императором Хирохито императору Маньчжоу-го Пу и недавнее совещание на высшем уровне Гитлера и Муссолини. Все они включали прибытие на железнодорожный вокзал – символ власти, связи и индустриализации, – встречу у вагона и совместный смотр войск в окружении многочисленной атрибутики. Все это сопровождала радушная теплая атмосфера, как и в случае с Франко, что было логично, учитывая помощь Германии во время гражданской войны.

Оказавшись в салоне-вагоне официального поезда фюрера в обществе фон Риббентропа, Серрано Суньера, переводчика Гросса – таков был псевдоним заместителя обычного переводчика Гитлера Пауля Отто Шмидта, который не говорил по-испански, – и Луиса Альвареса де Эстрады, барона де лас Торреса, все настроились более серьезно. Недостаток немецких документов и подозрительное исчезновение каких-либо официальных испанских актов привели к тому, что беседу можно восстановить только на основе показаний некоторых из участников, полученных спустя долгое время после описанных событий. В большей или меньшей степени все сходятся во мнении, что дискуссия состояла в основном из длинных монологов Гитлера и Франко, которые безуспешно пытались привести те же аргументы, что и в июне 1940 года, с той разницей, что «очень большой фронт против Англии», который планировала Германия, теперь включал вишистскую Францию. Несомненно, это тревожило каудильо, чьи территориальные притязания сводились к совместному завоеванию Гибралтара, да и то в обмен на уступку баз и одного из Канарских островов. Несмотря на отсутствие согласия немедленно присоединиться к Трехстороннему пакту, в своих прощальных словах Франко, вероятно, выразил твердую приверженность делу оси[312].

Отсутствие взаимопонимания между Гитлером и Франко вполне объяснимо. Согласно различным итальянским и немецким источникам, Риббентроп назвал испанского диктатора «неблагодарным трусом», в то время как сам Гитлер пошел еще дальше и назвал его «иезуитской свиньей», заверив при этом, что, «прежде чем я снова пройду через это, я бы предпочел, чтобы мне выбили три или четыре зуба». Широко распространяемые франкистской пропагандой после окончания войны попытки объяснить этими проявлениями презрения, полностью соответствующими предрассудкам нацистской идеологии, выход Испании из конфликта, кажутся ребячеством. То же самое относится и к предполагаемой некомпетентности, которую Серрано Суньер приписывал немецкому переводчику, однако такое объяснение опровергается знанием языка Гете, продемонстрированным бароном де лас Торресом. И в том и в другом отношении следует помнить, что Гитлера окружали только квалифицированные кадры и что он не отличался личной симпатией или проявлением сочувствия к собеседнику. Напротив, чтобы далеко не ходить за примером, отношения между Франко и Петеном всегда основывались на определенном уважении, что ни в коем случае не мешало им защищать соответствующие интересы, противоположность которых могла привести их к вооруженной конфронтации, что оба прекрасно осознавали.

Единственным ощутимым результатом встречи в Андае стала новая встреча фон Риббентропа и Серрано Суньера, где по инициативе Германии был подготовлен «секретный протокол», который впоследствии был принят Франко и подписан его министром иностранных дел. Документ, появившийся в архивах Государственного департамента США в шестидесятые годы, стал предметом нескольких перекрестных писем, а его окончательная редакция была завершена только в начале ноября, после того как правительство Муссолини также включило дополнительные положения. Согласно этому протоколу франкистская Испания заявила о своей готовности присоединиться к Трехстороннему пакту от сентября 1940 года:

«В соответствии со своими союзническими обязательствами Испания вмешается в нынешнюю войну держав оси против Англии после того, как упомянутые державы окажут ей необходимую военную поддержку для подготовки вступления, и в день, оговоренный в совместном соглашении между тремя державами в отношении военных приготовлений».

Расчетливая двусмысленность, с которой излагались испанские территориальные претензии, поскольку говорилось об «определенных областях в Африке такой же протяженности, в качестве компенсации за которые Франция могла бы получить другие равноценные территориальные уступки в Африке», и все это при условии «общего урегулирования», которое учитывало бы интересы Италии и Германии, категорически никого не устраивала. Вероятно, в этом причина того, что Франко, чей опыт ведения переговоров с немцами во время гражданской войны также не следует недооценивать, поскольку имелись несомненные доказательства его склонности к односторонности, не желал уточнять дату начала войны. Однако поскольку впоследствии он удосужился подтвердить свои намерения в письмах как Муссолини, так и Гитлеру – который не дал ему письменного ответа, движимый предубеждением против способности испанцев хранить тайны, и ограничился новой встречей с Серрано в Берхтесгадене, – он был более чем готов пойти на решительный шаг. Было несколько моментов, когда вступление в войну казалось неизбежным, но соглашение о дате так и не было достигнуто[313].

Один из таких моментов относится к началу декабря 1940 года. На первый взгляд все складывалось так, что день «Д» и час «Ч» испанской войны были определены. С одной стороны, Гитлер был преисполнен решимости перекрыть Средиземное море, поэтому его специальные подразделения усилили подготовку к штурму Гибралтара (операция «Феликс»), а после встречи с Командным отделом решил запросить у Испании право прохода для своих войск к 10 января 1941 года. В то же время, с другой стороны, франкистский AEM представил на подпись каудильо подробный «Проект директивы Сухопутным, Морским и Воздушным армиям» для вторжения в соседнюю и теоретически дружественную Португалию. Планируя в одностороннем порядке разорвать Договор о дружбе и ненападении, диктатура Франко продемонстрировала, в какой степени она руководствовалась той же логикой, что и герои фильма «Плоть и кровь» Пола Верховена. Понимая, что нападение на Гибралтар означало бы ответные действия со стороны Великобритании, традиционного союзника Португалии, лидеры Франко стремились предотвратить потенциальное использование ее портов в качестве десантной платформы на Пиренейском полуострове. Но прежде всего они стремились, снова следуя итальянской модели и ее стратегии «параллельной войны», обеспечить себе зону влияния и территориальное вознаграждение независимо от согласия Германии их предоставить.

Однако при тщательном анализе план по-прежнему содержал слишком много неопределенностей, как отметил Карреро Бланко в решающем отчете, в котором готовность Испании вступить в войну ставилась в прямую зависимость от захвата Суэцкого канала странами оси[314]. Кроме того, немецкие участники переговоров настаивали на том, чтобы рассматривать завоевание Гибралтара как изолированную операцию, не связанную обязательствами предоставления непрерывной материальной помощи. К этому добавлялась настойчивая политика «экономического умиротворения», проводимая британским правительством, которое по-прежнему разрешало только «самые необходимые поставки», в то время как неурожаи быстро ухудшали ситуацию и усиливали недовольство. Об этом свидетельствовали разведывательные службы самой армии, в чьих казармах появились плакаты с требованием «больше еды и меньше фашизации». К тому же испанское перепутье сильно напоминало об ошибках, допущенных во время Наполеоновских войн – широко изучаемых в европейских военных академиях того времени, – когда континентальная держава запросила право прохода для усиления морской блокады Великобритании, а Португалия должна была быть нейтрализована. Неслучайно накануне встречи в Андае Черчилль остроумно провел эти параллели:

«Как и во времена пиренейских войн, британские интересы и политика основаны на независимости и единстве Испании, и мы уверены, что она займет свое достойное место как великая средиземноморская держава и как достойный и выдающийся член европейской семьи и христианского мира»[315].

Но прежде всего итальянское фиаско, которое накапливало поражение за поражением – Таранто, Греция, Албания, Ливия, – советовало перестать следовать примеру этой страны, в результате чего Мадрид отказался дать зеленый свет операции.

Таким образом, Муссолини вряд ли смог бы «вернуть испанского блудного сына домой», что Гитлер поручил ему на очередном совещании на высшем уровне в Бергхофе, а граф Чиано отмечал в своем дневнике, что считает эту миссию «по-настоящему трудной, на мой взгляд». Он не ошибся. Во время своего предпоследнего выезда за границу каудильо в сопровождении, помимо прочих, Серрано Суньера, Москардо и Антонио Товара был принят дуче 12 февраля 1941 года в городке Бордигера на прекрасной Итальянской Ривьере. Как и ожидалось, позиции оставались прежними. Франко был прозрачен в своих условиях: «Вступление Испании в войну зависит от Германии больше, чем от самой Испании. Чем скорее Германия пришлет свою помощь, тем скорее Испания внесет свой вклад в дело мирового фашизма». Пионеры этого дела тоже не слишком настаивали, поскольку имперские мечты франкистов по-прежнему противоречили их злонамеренным амбициям[316].

На следующий день на обратном пути домой – по шоссе, учитывая понятный отказ Франко лететь самолетом, – замыкая круг, испанский кортеж ненадолго остановился в Монпелье, чтобы принять радушное приглашение Петена, увидеть восторженную толпу и слушать «Марсельезу» с поднятой рукой. Не желая навлекать на себя какие-либо упреки, французские власти позаботились о каждой детали поездки Франко туда и обратно, от обеда в ресторане «Юлий Цезарь» в Арле до предварительного задержания испанских республиканцев на протяжении всего пути. Масштабы подготовки контрастировали с кажущейся незначительностью самого совещания, о котором также не сохранилось ни одного протокола и которое, по всей видимости, прошло благоприятно, потому что рядом со старым маршалом сидел уже не воинственный Пьер Лаваль, а адмирал Франсуа Дарлан, недавно назначенный вице-президентом, министром Военно-морского флота и иностранных дел. Убежденный коллаборационист, Дарлан тем не менее был сторонником строгого соблюдения границ, установленных перемирием, что исключало возможность вступления в войну Франции[317]. И снова словами Марка Мазовера:

«Вполне возможно, что в определенный момент испанцев можно было бы втянуть в войну, если бы немецкая дипломатия была более хитрой, а Гитлер менее жадным. Но момент был упущен, и следствием этого стало то, что он не смог заставить ни Францию, ни Испанию воевать вместе с ним»[318].

Как итог разочарования франкистов по поводу того, что они остались в стороне от конфликта и не были, как это обычно считалось, отправной точкой для переговоров со странами оси, в апреле 1941 года была опубликована работа «Притязания Испании». В этой книге, представлявшей собой ирредентистское аутодафе и написанной двумя бискайскими неофалангистами, Хосе Марией де Арейлса и Фернандо Марией де Кастиэлья, публично признавались чаяния в отношении Гибралтара, Марокко, Орана, Экваториальной Африки и даже «полуостровного симбиоза с Португалией». Больше не имело смысла держать их в секрете. Если кто-то собирался узнать больше о воинственности Испании или сохранении ее нейтралитета, он знал, на что рассчитывать и где к чему обратиться, как, опережая вопросы, объясняли авторы:

«Эта книга написана не против Англии или Франции… Эта книга призвана провозгласить миру в целом и испанцам в частности истину Испании […] восстановив то, что нам причитается, мы не хотим поддерживать с британским народом или с французами какие-либо национальные разногласия»[319].

Корректировка на внутреннем фронте

Каждая война ведется на двух фронтах: на поле боя и в тылу. Так же обстоит дело и в официально нейтральных странах, поскольку выбор в пользу воинственности или отказ от нее – это решение, имеющее глубокие последствия с точки зрения внутренней политики. Таким образом, «как Гитлер, так и Муссолини сознательно выбрали войну в качестве необходимого шага для полной реализации потенциала своих режимов»[320]. Динамика конфликта позволила освободиться от догматических и процедурных ограничений, которые традиционные государственные институты все еще сохраняли в отношении своих лидеров и соответствующих партий, чей произвол и оперативные методы больше соответствовали потребностям тотальной мобилизации и рационального использования ресурсов. Этот «радикализирующий порыв» был особенно востребован Муссолини, который истолковал нежелание монарха, военной элиты и крупной буржуазии вступать в войну как проявление неблагодарности после двадцати лет поддерживаемого фашистами общественного порядка[321].

Как мы уже отмечали, Франко и его режим исходили из другой ситуации. В отличие от своих итальянских и немецких коллег, которые пришли к власти законным путем, благодаря прямому назначению руководства государства и с одобрения консервативных сил, Франко для завоевания власти потребовалась гражданская война. В ней выковались узы крови, соучастия и солидарности, которые привели к созданию «сообщества 18 июля». Традиционные элиты были максимально вовлечены в конфликт, поэтому Франко мог испытывать сомнения в их приверженности сохранению диктатуры, но не обиду. Со своей стороны, для этих консервативных кругов каудильо всегда будет лидером, который привел их к победе перед лицом республиканской и революционной угрозы. Это вменялось ему в огромную заслугу. Нельзя было исключать, что в какой-то момент от него потребуют отказаться от обязанностей правителя, однако было гораздо труднее пойти на этот шаг и немыслимо сделать это без его согласия. Нечто подобное происходило и с фалангой. Именно благодаря Франко из маргинальной силы она превратилась в обладателя привилегий даже притом, что ей пришлось согласиться на Унификацию и распределение властных полномочий.

Исходя из этих предпосылок, возможность расширения колониальной империи путем ведения войны была общей целью внутри националистической коалиции, но не стоила того, чтобы поставить под угрозу все здание. Точно так же фалангисты снова и снова пытались навязать свою идеологическую гегемонию, но так и не пошли на конфликт с франкистами. На самом деле многие из них были более чем удовлетворены достигнутым. Как и сам каудильо, они чувствовали, что выиграли войну, которую должны были выиграть.

Таким образом, парадоксально, что «старые рубашки» фаланги по-прежнему автоматически идентифицируются как главные сторонники воинственности. Помимо уже упомянутого Ридруэхо, значительная часть радикальной интеллигенции (Педро Лаин Энтральго, Антонио Товар, Луис Диес дель Корраль, Хосе Антонио Маравалль, сам Фернандо Мария Кастиэлья), которая со страниц Arriba и Escorial яростно требовала участия в войне, вступила в партию уже после государственного переворота 1936 года[322]. И речь не шла о сравнении с Италией и Германией, поскольку такие личности, как Луиджи Федерцони и Карл Шмитт, также не были активистами изначально. Их стремление к построению нового континентального порядка во многих отношениях стало способом доказать искренность их обращения в фашистскую веру.

Серрано Суньер был представителем этой части фаланги, столь же воинственной, сколь и вторичной. Как мы уже имели возможность убедиться, «легитимисты» Пилар и Мигель Примо де Ривера, Хосе Антонио Хирон де Веласко, Хосе Мария Альфаро, Мануэль Вальдес Ларраньяга, Хосе Луис Арресе до некоторых пор мирились с ведущей ролью куньядиссимо, но всем было бы проще, если бы он перестал быть посредником и можно было бы иметь дело напрямую с национальным вождем. В глубине души они не забывали, что ставка Серрано Суньера на FET-JONS содержала мощную долю оппортунизма и личных амбиций, заключавшихся в желании использовать партию в качестве платформы, чтобы стать президентом правительства и сместить Франко с символического поста главы государства. Во многих отношениях эта ситуация напоминает вишистскую Францию, где германофильские элементы оказывали давление на Петена с целью смещения с должности и назначения главы правительства, чего они добились с возвращением Пьера Лаваля в апреле 1942 года.

К такому решению подталкивали фалангистские СМИ, твердо контролируемые Серрано. Неслучайно в редакционных статьях Arriba его уже давно регулярно именовали «министром-президентом», намеренно создавая путаницу между его обязанностями в кабинете министров и присутствием во главе Политического совета. Именно последний в середине 1940 года разработал предварительный проект Закона об организации государства, который предусматривал разделение функций главы правительства и главы государства, в дополнение к созданию Совета национальной экономики и законодательного органа – кортесов, задуманных по образцу Палаты фасций и корпораций, заменившей в Италии в 1939 году нижнюю палату парламента. Однако предварительный проект не был даже допущен к рассмотрению, в частности, из-за решительного противодействия министра юстиции Эстебана Бильбао, что было наглядным примером доктринальных возражений традиционализма, а также его растущего недовольства низведением себя до рядов единой партии. В армии, в которой не было недостатка в «голубых генералах», но которая по-прежнему отличалась сильным корпоративным мышлением, также косо смотрели на то, что FET превышает свои полномочия в качестве гражданской ветви диктатуры. Кроме того, Бильбао был одним из тех, кого в Министерстве иностранных дел сместил Серрано, который был даже не бывшим комбатантом, а обычным высокомерным выскочкой, чрезмерно расположенным к Италии.

В фашистском Риме, которым так восхищался куньядиссимо, в те же дни произошла еще одна цепочка событий, которые напрямую повлияли на внутреннюю политику Испании. В январе 1941 года Альфонсо XIII перенес в Вечном городе тяжелый инфаркт, который привел его к отречению от престола в пользу Хуана де Бурбона 15-го числа того же месяца и, наконец, к смерти 28 февраля. До этого упорное стремление изгнанного короля сохранить свои династические права и его относительная молодость – ему едва перевалило за пятьдесят – служили гарантией безопасности перед лицом реставрации, учитывая его дурную славу и непопулярность. Он по-прежнему не мог прийти к соглашению с карлистской ветвью, однако наличие претендента, свободного от обусловленности Альфонсо XIII и не принимавшего участия в гражданской войне, могло перегруппировать монархические круги. За этой возможностью пристально следили за границей, особенно в Великобритании, чье решение любого национального вопроса состояло в его коронации, особенно если кандидат, принявший титул графа Барселонского, был к тому же родственником британской королевской семьи.

Имев неосторожность довериться послам оси, Серрано Суньер начинал понимать, что в этих обстоятельствах без радикализирующего импульса, который может спровоцировать вступление в войну, он вряд ли достигнет своих целей[323]. Таким образом, при внешней координации с «легитимистами» – некоторые из них единовременно покинули свои посты – весной 1941 года началось наступление с требованием не допустить срыва «великого дела национальной революции», чтобы «победа» была использована «для новых политических начинаний», возглавляемых «теми, кто понимает и любит фалангу». Таковы были слова самого Серрано, произнесенные 2 мая 1941 года (опять же ссылка на войну за «национальную независимость») в городе Мота-дель-Куэрво в провинции Куэнка. Будучи убежденным антимонархистом – «я не верю, что кто-либо может всерьез думать о восстановлении того, что безнадежно устарело», – Серрано считал, что такая «политическая линия внутри страны является лучшим оружием в руках Испании для ее внешней политики», которая должна отвергать «плутократически-демократическое вмешательство» и руководствоваться «нашими национальными интересами […] и императивами нашей совести и чести по отношению к дружественным народам»[324].

Франко, однако, не хотел, чтобы кто-то покровительствовал ему в процессе принятия решений, не говоря уже о том, чтобы быть низведенным до чисто символического поста главы государства. Фактически он начинал чувствовать себя политически более уверенно, и все указывало на то, что растущие амбиции Серрано, чьи внебрачные связи также стоили ему доверия Кармен Поло, раздражали его все больше. Заручившись поддержкой полковника Валентина Галарсы, назначенного министром внутренних дел, он остановил наступление фалангистского «легитимизма» предложением, от которого никто из них не смог отказаться, а именно повышением до министерского ранга: Мигель Примо де Ривера занял место в Министерстве сельского хозяйства, Хирон де Веласко в Министерстве труда и Хосе Луис Арресе стал генеральным секретарем Движения – в результате смены правительства, которая в итоге произошла 19 мая 1941 года. Серрано, который несколькими днями ранее угрожал подать в отставку, быстро отказался от своих намерений, обнаружив, что старая гвардия полностью от него отвернулась, а ущерб его положению в системе был нанесен.

Скудный охват воспаленной риторики фалангистов был очень хорошо знаком каудильо. В 1937 году, чтобы навязать Унификацию, ему все еще приходилось прибегать к репрессиям в отношении некоторых из ее лидеров – в том числе, как это ни парадоксально, самого Арресе, который на всю жизнь был проучен этим опытом, – но на сей раз в этом даже не было необходимости. Их достаточно было купить, и цена не была чрезмерно высока. Шаг за шагом Арресе смещал Серрано Суньера и перестраивал по своему вкусу партию, внутренняя структура которой полностью изменилась с созданием четырех заместителей министра – генерального, народного образования, Социальных и Сервисных служб, каждая из которых отвечала за различные департаменты – и чьи активисты были подвергнуты процессу очистки. По-своему амбициозный, Арресе никогда не отказывался от попыток укрепить власть FET-JONS в системе, не бросая при этом вызов и не пытаясь сместить Франко, но силясь заручиться его одобрением.

Исход кризиса сильно отличался от того, что произошло в странах с аналогичной ситуацией, таких как вышеупомянутая Румыния. Там в январе 1941 года другая фашистская партия, «Железная гвардия», объявившая себя единственной партией, бросила вызов маршалу Иону Антонеску, которого несколькими месяцами ранее новый король Михай I назначил «главнокомандующим Румынского государства». Ответ Антонеску заключался в формировании строго военного кабинета и безжалостном разгроме фашистских легионеров. Напротив, Франко мог быть спокоен. Ему никогда не приходилось задумываться об исчезновении FET-JONS по внутриполитическим причинам, что представляло собой постоянную гарантию жизни перед лицом монархических притязаний и давления со стороны его товарищей по оружию[325].

Война становится мировой

Напряженность, вызванная контролем единственной партии и злободневной проблемой вступления в войну, вновь обострилась в июне 1941 года. Ранним утром 22-го числа, в тот самый день, когда Наполеон в 1812 году допустил аналогичную ошибку и начал вторжение в Россию[326], Гитлер в одностороннем порядке нарушил Германо-советский пакт о ненападении и предпринял грандиозный штурм под названием операция «Барбаросса». На фронте протяженностью около трех тысяч километров и с участием трех миллионов бойцов с каждой стороны началась жестокая битва, окончательно определившая ход Второй мировой войны.

В рядах франкистской диктатуры все согласились с тем, что нападение Германии означало возвращение к идеологической нормальности, положив конец союзу, противоречащему самой природе оси. То, что «Россия виновата!» и что «истребление России является требованием Истории и будущего Европы», как вопил разгоряченный Серрано Суньер на митинге, организованном фалангой в Мадриде и завершившемся у штаб-квартиры партии на улице Алькала, также было единодушным мнением. Идея «взять реванш над интербригадами» тоже не была поставлена под сомнение. Разногласия были только по поводу того, как это осуществить и в каких масштабах это должно быть сделано с политической и дипломатической точек зрения. Министр армии Хосе Энрике Варела выступал за отправку регулярного подразделения для участия в боевых действиях на стороне вермахта, в то время как Серрано Суньер выступал за вариант создания экспедиционного корпуса добровольцев-фалангистов, надеясь, что интервенция в среднесрочной перспективе приведет к полноценному вступлению в войну. В том и другом случае они могли рассчитывать на благословение католической иерархии. Если война против демократий уже казалась им законной, то что говорить о том, что Экклезия назвала «новым эпизодом нашего крестового похода… продолжением дела защиты Креста»[327].

Чтобы бывшие враги помнили, что они по-прежнему находятся на мушке у режима, организаторы марша не забыли привлечь некоторых своих участников, чтобы те забросали камнями британское посольство – подобные инциденты повторились в консульствах в столицах провинций, где FET также организовал массовые мероприятия, – практика, ставшая обрядом вступления во взрослую жизнь для студентов мадридских университетов на протяжении всей диктатуры. Если верить анекдоту, рассказанному Хулио Каро Барохой, завсегдатаем Британского института, созданного в 1940 году атташе по культуре, чтобы попытаться противостоять растущему влиянию Германии в сфере образования, в один из тех дней Сэмюэль Хор, набравшись храбрости, позвонил Серрано Суньеру, выразил протест по поводу инцидента и на предложение куньядиссимо направить к посольству гражданскую гвардию в качестве защитной меры ответил, что достаточно посылать меньше протестующих.

В одной из своих самых безрассудных речей Франко не отмежевался от радикальности Серрано Суньера, выступая перед Национальным советом 17 июля 1941 года. Он заключил, что «жребий брошен […] война была продумана неправильно и союзники ее проиграли», в то же время еще раз напомнив, что «на наших полях были даны и выиграны первые сражения». Подобная провокация вызвала ужесточение экономической блокады со стороны Соединенных Штатов и Великобритании, правительство которой было очень близко к тому, чтобы активировать свои резервные планы на Канарских островах, что привело к страданиям населения, лишенного основных продуктов питания. Под давлением генералов Высшего армейского совета, обеспеченных достаточным количеством фунтов стерлингов, и осознавая, что на самом деле Германия теряет интерес к Средиземноморью, Франко тем не менее был достаточно осторожен, чтобы отделить свое участие на Востоке от официального вступления в войну.

Между тем Испанская добровольческая дивизия, отправленная четырьмя днями ранее после впечатляющей демонстрации братства с нацизмом на Северном вокзале Мадрида, в итоге стала боевой группой смешанного характера, укомплектованной профессиональными армейскими офицерами, но состоящей в основном из фалангистов, завербованных партией во всех провинциях Испании. С тех пор, к большому неудовольствию военных, она стала широко известна как «голубая дивизия»[328]. Во главе ее стояла столь же гибридная фигура: Агустин Муньос Грандес, бывший генеральный секретарь FET. Подобно остальным добровольческим войскам из Северной и Западной Европы, перед наплывом которых нацистское Министерство иностранных дел могло в своей пропаганде говорить о «европейском крестовом походе против большевизма», дивизия была интегрирована в состав вермахта, поскольку, несмотря на настойчивые требования фон Шторера, ее подготовка не сопровождалась официальным объявлением войны СССР. Избежав его – ему невероятно повезло, что Сталин тоже не объявлял войну Испании, – Франко всего лишь воспроизвел, с оттенком горькой иронии, практику остальных участников Трехстороннего пакта, свободных от действия международного права и неспособных определить совместную стратегию. Отсутствие дипломатического учитывания интересов Советского Союза, отношения с которым не поддерживались, идеально подходило для такого маневра. Каудильо полагал, что его вклад в военные усилия стран оси – с учетом как его возможностей, так и потребностей в человеческом капитале такого географически широкого фронта – гарантировал ему присутствие за столом победителей без риска подвергнуться репрессиям со стороны Великобритании.

Именно в силу своих пропорций – около 50 000 человек[329], самый многочисленный среди западных добровольческих контингентов, – культовой значимости и умения действовать на местах – в основном ее использовали для блокады Ленинграда, прославилась она также битвой за Красный Бор, – но прежде всего из-за отсутствия у Испании антифашистского консенсуса, на котором была построена послевоенная Европа, «голубая дивизия» стала объектом откровенной мифологии. Таким образом, в процессе, аналогичном тому, который произошел с бывшими комбатантами из воюющих стран, таких как Италия и Финляндия – поглощенная продолжающейся войной с СССР, но нейтральная по отношению к Великобритании, – а также антисоветскими партизанами, как украинец Степан Бандера, вокруг бойцов дивизии создается особая испанская версия так называемого «мифа о хорошем итальянце», примером которого стал популярный фильм «Средиземное море» (1991). В соответствии с этой подслащенной картиной, которая, к сожалению, сегодня все еще широко распространена, члены «голубой дивизии» не участвовали в зверствах немцев по отношению к гражданскому населению и, конечно же, не имели никакого отношения к машине Холокоста. Как показала историография, обе эти претензии несостоятельны. Как и распространенное утверждение, что добровольцы были движимы исключительно антикоммунизмом, сводя такие элементы, как клятва верности фюреру, к разряду досадных мелочей.

Наряду с этим коллективным аспектом опыт «голубой дивизии» оказался не менее важен в свете последующей военной и политической карьеры многих ее ветеранов. Неудивительно, что среди множества мотивов для вступления в нее, перечисленных профессором Нуньесом Сейшасом, было использование опыта дивизии в качестве платформы для индивидуального и профессионального продвижения. Так это понимали, в частности, такие выдающиеся люди, как Фернандо Мария Кастиэлья, который пытался доказать, что его «Притязания»[330] могут быть перенесены из теории в практику. Или Дионисио Ридруэхо, который, разочаровавшись в фалангистском конформизме и пытаясь избавиться от заслуженной славы отсиживающегося во время гражданской войны, сменил пограничный ландшафт своей родной Сории на бескрайние равнины России, что отразилось в его сборнике «Поэзия в бою»[331].

Пока первые полосы газет занимала информация о продвижении Германии на Восточном фронте, Франко и его военные и «легитимистские» соратники воспользовались ситуацией, чтобы завершить реструктуризацию единой партии благодаря смещению, коллективно одобренному Советом министров, Херардо Сальвадора Мерино с поста главы DNS. С этой целью они смахнули пыль с обвинения в его принадлежности к масонству, которое генерал Салике уже давно тушил на медленном огне и которое он лично поручил провести через TRMC, результатом чего, после утверждения кабинета министров, стал приговор, предусматривающий двенадцать лет заключения и дисквалификацию. Так Сальвадор Мерино расплачивался за свое чрезмерное стремление быть в центре внимания и свою радикальность, нашедшие выражение в вызове, который его профсоюзные законы бросали интересам могущественных торгово-промышленных палат. Любой риск такого рода теперь отпадал благодаря его окончательной замене Фермином Санс-Оррио, лишенным харизмы, зато настоящей «старой рубашкой», основателем Наваррской фаланги и посредником с карлистским ответвлением Движения. Иначе и быть не могло, недаром двое из его братьев пали за Бога и за Испанию вместе с терциями рекете (карлистов-ополченцев).

Опять же, устранение потенциальных ядер личной оппозиции власти, способных не подчиняться равновесию диктатора и действовать относительно автономно, было фашистской нормой и касалось не только Испании. Стремление к институциональной стабильности, расположенность к консервативным попутчикам и наличие личного соперничества стояли и за другими громкими увольнениями. В 1928 году Муссолини сместил радикала Эдмондо Россони с поста главы профсоюзов, поскольку могущественное объединение итальянских предпринимателей выступило против его притязаний на регулирование национальной экономической деятельности. А претензии регулярной армии стояли за чисткой Штурмовых отрядов (SA) и убийством Эрнста Рёма в Германии в 1934 году, которые к тому времени уже получили одобрение первоначальной фаланги в журнале F.E.[332]

Два месяца спустя международные новости снова затмили эти перемены на внутреннем фронте. 7 декабря 1941 года императорская Япония внезапно напала на Перл-Харбор, главную базу Тихоокеанского флота США, спровоцировав не только немедленное вступление Соединенных Штатов в войну, но и, в соответствии с положениями Трехстороннего пакта, объявление войны Германией и Италией Вашингтону. С присоединением американского гиганта конфликт приобрел поистине глобальное значение и развеял всякую надежду на быстрое разрешение.

Симпатии франкистов, естественно, склонялись на сторону Японии, чье завоевание Филиппинских островов было истолковано как «запоздалая и мрачная испанская месть» за унижения, перенесенные во время войны 1898 года, еще одна из обычных фиксаций националистического воображения. В разгар японских завоеваний за счет колониальных территорий европейских демократий фактически вспыхнула новая волна интервенционистского энтузиазма. Даже отдельные представители фалангистской интеллигенции, как черным по белому написал Лаин Энтральго в журнале Escorial в своих «Испанских размышлениях о Японии», разочаровавшись поведением Германии, хотели увидеть истинный образец для подражания, который помог бы запустить быстрый процесс модернизации и индустриализации, помогающий в то же время сохранить систему традиционных ценностей[333].

Кроме того, подобного рода иллюзии теперь были подкреплены гораздо более прочной основой благодаря созданию Национального института промышленности (INI) 25 сентября 1941 года. Во главе его стоял не какой-нибудь шарлатан, а бывший министр промышленности и торговли Хуан Антонио Суансес, выходец из корпуса военно-морских инженеров ВМФ и человек, пользующийся максимальным доверием Франко. Его назначение никоим образом не ставило под сомнение автаркическую модель, которая оставалась неоспоримой как для каудильо – INI находился под прямой ответственностью президентства, – так и для самого Суансеса, который готов был финансировать его и управлять им в системе государственного участия, разработанной итальянским фашизмом с помощью Института промышленной реконструкции (IRI).

Вдохновленные инженерными достижениями, продемонстрированными военными, отвечавшими за материальное обеспечение, проекты INI по-прежнему были направлены на достижение сомнительного энергетического суверенитета, особенно в области топлива. Так, усилия были сосредоточены на получении углеводородов путем дистилляции горючих сланцев и бурого угля, а также на их последующей переработке, для чего была создана государственная компания Encaso (Национальная компания жидких и газообразных топлив имени Кальво Сотело)[334], которой было поручено вводить в эксплуатацию и управлять различными объектами, такими как тепловые электростанции Эскатрон и Ас-Понтес, крупный нефтеперерабатывающий завод в Картахене и нефтехимический завод в Пуэрто-Льяно. Инвестиции, необходимые для этого проекта, ложились на государственный бюджет тяжелым бременем, что наносило ущерб потребительским отраслям и доступности иностранной валюты, поскольку INI поглощал ресурсы IEME. Однако поиск чудодейственных формул был отложен. Не зря сами руководители холдинга предупреждали, что пройдет много лет, прежде чем он сможет создать минимально конкурентоспособный военно-промышленный комплекс[335].

В этой связи для военного, политического и дипломатического руководства диктатуры Франко не мог остаться незамеченным тот факт, что «в 1941 году Соединенные Штаты произвели больше стали, алюминия, нефти и транспортных средств, чем все другие крупные государства, вместе взятые»[336]. Точно так же Франко и его соратники вскоре получили возможность убедиться в «неспособности Германии и Японии координировать свои военные усилия», поскольку немцы уклонялись от передачи технологий своему восточному союзнику, который, в свою очередь, отказался от наступления на ослабленный тогда Советский Союз, что продемонстрировало бы готовность членов оси к совместным действиям[337].

Как следствие, хладнокровный анализ новой ситуации мог лишь рекомендовать сохранение невоюющей позиции, о чем снова заявил Карреро Бланко в другом важном отчете от 12 декабря 1941 года. Прочитав его, легко понять, что, имея мало общего с образом, созданным впоследствии пропагандой режима, этот секретарь Президиума правительства, примечательный своими антисемитскими взглядами, был сторонником политики нейтралитета не по убеждениям, но в силу абсолютной беспомощности и настоятельной необходимости:

«Одним словом, перед лицом силы Зла, воплощенной советско-англосаксонской коалицией, управляемой евреями, возникает решительная реакция, но […] никто не представляет собой истинного антииудаизма духовного типа, истинную концепцию католического христианства, потому что эта роль, несомненно, зарезервирована за Испанией… Германия до сих пор предпочитала, чтобы мы оставались в стороне от конфликта […] наши промышленные возможности минимальны, а наши вооружения крайне ограничены […] с учетом будущего […] вступления в войну […] в тот момент, когда это будет удобно странам оси, при условии нашей готовности к этому, в обмен на всяческую помощь как в отношении уже изготовленных материалов, так и в отношении патентов и технической помощи для создания промышленных предприятий в Испании, а также обязательства оказывать эту помощь после окончания войны»[338].

Преодолевать расстояния, не теряя при этом сути

Через несколько недель после Перл-Харбора военно-морской инцидент окончательно показал, что франкистская Испания, если только она не подвергнется прямому нападению, останется вне войны. В январе 1942 года британское командование провело в порту Санта-Исабель на острове Фернандо-Пу в Испанской Гвинее – в настоящее время Малабо, Биоко и Экваториальная Гвинея – операцию по захвату двух немецких и одного итальянского кораблей, стоявших там на якоре и, возможно, участвовавших в обеспечении подводных лодок для сражения в Атлантике. Во время знаменитых диверсионных акций в Норвегии и на других фронтах войны смелость главных героев, среди которых было несколько республиканцев в изгнании, вдохновила Яна Флеминга, в то время помощника Отдела военно-морской разведки, на создание своего персонажа Джеймса Бонда.

Менее вдохновленный этим вопиющим нарушением права на неучастие в войне и суверенитета Испании Серрано Суньер, согласно британским источникам, назвал произошедшее недопустимым актом пиратства и предупредил, что в ответ может заговорить оружие. Действительно, во многих других случаях – как, например, при потоплении броненосца «Мэн» и океанского лайнера «Лузитания» – именно морской конфликт был спусковым крючком или предлогом, которые привели к объявлению войны. Однако, несмотря на протесты Италии и Германии, для франкистских властей все эти заявления оставались всего лишь позой. Это очень напоминало ситуацию во время Первой мировой войны, когда испанские торговые суда подвергались нападениям со стороны противников и испанское правительство угрожало начать войну, а затем признало, что у него просто не было необходимых средств для осуществления репрессий[339].

Обеспокоенные целостностью своих атлантических архипелагов, столь желанной для обеих сторон в условиях растущей глобализации конфликта, и осознавая политическую привлекательность раздела полуострова, иберийские диктаторы встретились в королевском Алькасаре в Севилье 12 февраля 1942 года. Преисполненные сомнений и упреков, особенно на коммерческом уровне, но движимые решимостью избегать любого внутреннего инакомыслия или иностранного вмешательства, которые могли бы создать проблемы для соответствующих режимов, Салазар и Франко, таким образом, вернулись на путь Договора о дружбе и ненападении от 1939 года. Тем не менее только после отстранения Серрано Суньера и ввиду дополнительных гарантий, которых добился от Лиссабона Франсиско Гомес-Хордана, вновь возглавивший Министерство иностранных дел, Новое государство согласилось в декабре провозгласить так называемый Иберийский блок. Эта доктрина негласно подразумевала взаимную защиту не только в военном, но и в идеологическом отношении, поскольку утверждалось, что они разделяют одни и те же католические и антикоммунистические убеждения[340].

Чем бы ни объяснялся переход от планирования вторжения в соседнюю Португалию к очередному объявлению себя друзьями навек, который представлял собой важнейший поворот, вызывавший одновременно растерянность и недовольство, особенно в рядах фалангистов, Франко чувствовал необходимость упрочить германофильские решения, принятые на этот момент. Так, на военном приеме, состоявшемся в той же Севилье и в присутствии всех своих живых сил, включая кардинала Сегуру и алькальда Мигеля Ибарру, он выступил перед «своими вчерашними, сегодняшними и завтрашними товарищами» с прочувствованной речью в честь «голубой дивизии». Однако следует заметить, что по сравнению с его воззванием от 18 июля 1940 года количество испанских воинов, готовых сражаться, подозрительно сократилось вдвое.

«Европа выступает как возможная жертва коммунизму […] мы абсолютно уверены, что этого не произойдет; но если бы наступил момент опасности, если бы дорога на Берлин была открыта, выступила бы не только дивизия испанских добровольцев, но миллион испанцев»[341].

Итак, степень отождествления с осью постепенно уступала место дифференциации и попытке подчеркнуть своеобразие режима, его единственной партии и каудильо. Эту работу предстояло выполнить также и с интеллектуальной точки зрения. Несомненно, отрицание собственной природы – задача непростая, но решение было найдено внутри самой коалиции, которая сформировала франкистский вариант фашизма, чьи компоненты можно было перегруппировать, чтобы создать другой образ, не изменив сущности конечного продукта. Так, настойчивое внедрение католицизма в качестве основного испанского вклада в рецепт нового порядка, как утверждали и Карреро Бланко, и фалангисты, теперь парадоксальным образом оказалось важным средством для отхода от оси.

С тех же страниц REP (Revista Española de Pedagogía), которые ранее использовались для попытки «создать общее сознание» между «Испанией и воюющими сторонами», Альфонсо Гарсия Вальдекасас в мае 1942 года изложил основные направления нового нарратива в знаменитой статье «Тоталитарные государства и Испанское государство». В ней отмечалось, что «испанская политическая концепция имеет оригинальные черты, не теряя при этом горизонтов универсальности», что подразумевало отказ от государства, народа или социального класса как «высшей политической ценности» в пользу «нравственного порядка истин». Параллельно с этим со страниц газеты Arriba по случаю монархических турне Франко, на этот раз по землям Каталонии, Франсиско Хавьер Конде пытался укрепить симбиоз между его личностью и государством, возникший в результате гражданской войны, служивший также попыткой отогнать призрак реставрации, благодаря чему выковалась особая «доктрина харизматичного лидерства»[342]. А Пилар Примо де Ривера во время своей аж пятой поездки в Германский рейх с 1938 года отвечала за закрепление этого нового позиционирования на международном уровне. Сопровождаемая национальным делегатом FJ Хосе Антонио Элола-Оласо сестрейшая, таким образом, выступила за включение традиционной католической морали в Учредительный конгресс европейской молодежи, организованный руководителями гитлерюгенда в Вене в сентябре 1942 года.

Ставка диктатуры на сублимацию своего католического компонента была правильной стратегией, использованной в нужный момент. Существовало множество примеров – от Словакии, возглавляемой католическим священником Йозефом Тисо, до объявления католицизма официальной религией Независимого государства Хорватия, – которые категорически опровергали предполагаемую аллергию католиков на фашизм, которая впоследствии стала популярной. Тем не менее этот дискурс идеально соответствовал собственному внутреннему дрейфу оси, когда Италия все сильнее теряла свое значение, а немецкий нацизм переживал испытание абсолютной радикализации из-за военной динамики, которая затмевала остатки традиционного государства в пользу вездесущих СС. Опережая время, франкистская Испания, таким образом, указала путь к искуплению для всех тех политических групп, которые в послевоенный период утверждали, что проникли в правительства и администрации коллаборационистов исключительно для того, чтобы спросить, как им оттуда выбраться.

Издания и деятели фалангистов были не одиноки в создании нового франкистского нарратива. Католическая пропаганда была наконец окончательно реабилитирована, и ее члены приобретали все большую известность, хотя возобновление выпуска газеты El Debate продолжалось без разрешения. Ее директор и эталонный деятель ACNP[343] Анхель Эррера Ориа, вернувшийся в Испанию чуть ли не тайно в 1941 году после рукоположения в священники и потихоньку служивший в рыбацкой церквушке в Малианьо в Сантандере, под защитой епископа Хосе Эгино Треку, начал проявляться публично с января 1942 года[344].

Опять же, вдохновленные Эррерой Ориа и его связями в британском и американском посольствах, где у него сохранились контакты с республиканских времен, до этого лишь отдельные голоса, критиковавшие нацизм, такие как голос епископа Калаорры Фиделя Гарсии Мартинеса, начали множиться. В мае 1942 года апостольский нунций Гаэтано Чиконьяни призвал церковную иерархию более открыто выступить против антирелигиозного дрейфа Германии. Конференция митрополитов единодушно осудила предстоящий перевод на испанский язык бестселлера нацистского язычества «Миф XX века» Альфреда Розенберга. А в связи с отказом от «языческой концепции абсолютного государства» журнал Ecclesia начал менять свою редакционную линию. Он даже начал приводить аргументы, знакомые каждому, кто, будучи счастливым обладателем радиоприемника, тайно настраивал его на коротковолновые передачи British Broadcasting Corporation (Би-би-си). Неудивительно, что ее новостные выпуски и программа «Голос Лондона», которую вел Рафаэль Мартинес Надаль, он же «Антонио Торрес», при участии Артуро Бареа и Хосе Кастильехо, стали основным альтернативным источником, информирующим о ходе войны, к которым позднее, особенно с декабря 1941 года, добавились программы «Голоса Америки»[345][346].

Сам президент Рузвельт подталкивал это франкистское дистанцирование от оси рука об руку с американским католицизмом, оказывающим влияние на Демократическую партию и определение ее политики в отношении Испании. В марте 1942 года он назначил новым послом в Мадриде Карлтона Дж. Хейса, профессора истории Колумбийского университета и одного из тех, кто подписал в октябре 1937 года манифест профессоров, поддерживающих сторону франкистов, поскольку считал, что в случае победы в гражданской войне республиканцы установят диктатуру советского образца[347]. Колумбийский университет был одним из основных источников кадров для Государственного секретариата и дипломатии Соединенных Штатов, особенно в расчете на Старый Континент, о странах которого, включая франкистскую Испанию, она имела обширные знания.

В этом смысле наиболее вероятным сценарием, разработанным для послевоенной Европы в высших эшелонах власти Вашингтона, был переход к представительным политическим системам с преобладанием христианско-демократических сил. Ситуация, в которой рассматривалась возможность прогрессивного развития испанского режима – именно такой была поставленная перед Хейсом задача. А на случай, если это преобразование потерпит неудачу, несколькими месяцами ранее Колумбийский университет сам проявил благоразумие, наняв в качестве ведущего профессора европейской истории Хосе Антонио Агирре, первого лендакари в изгнании. При поддержке Государственного секретариата Агирре совершил поездку по Латинской Америке, перегруппировал все баскское правительство и попытался добиться дипломатического признания. Протягивая правую руку диктатуре, а левую оппозиции, Соединенные Штаты гарантировали себе непременный успех, вне зависимости от хода событий[348].

Тем временем Франко продолжал снижать свой военный пыл. В своем выступлении 17 июля 1942 года перед Национальным советом FET-JONS число проверенных сторонников лозунга «Испания может мобилизовать свои войска» снова увеличилось «до трех миллионов», однако они больше не собирались защищать дорогу на Берлин и готовы были отправиться воевать лишь при том условии, «если судьба приблизит к нашим границам коммунизм или другие связанные с ним опасности». В тот же день было объявлено о создании испанских кортесов. Корпоративная палата повторяла основные положения, изложенные Серрано Суньером в его предварительном проекте 1940 года, в то время как сам куньядиссимо терял влияние в пользу Арресе, уполномоченного публично представить новый закон, с помощью которого он пытался избавиться от постоянного чувства временности, которое сопровождало диктатуру с конца гражданской войны[349].

Названные «высшим органом участия испанского народа в государственных делах» франкистские кортесы состояли из различного числа прокурадоров. Таково было официальное название, которое стремилось избежать каких-либо намеков на политическую культуру либерализма XIX века, полученное совокупностью его членов, назначаемых непосредственно Франко, представителей городских общин и муниципалитетов, различных экономических институций – профессиональных колледжей, университетов и единого профсоюза – и собственно прокурадоров в силу занимаемой должности, как членов Национального совета и кабинета министров. Их функция была законодательной, но, поскольку Франко сохранил за собой право «диктовать правовые нормы общего характера», они представляли собой скорее «инструмент сотрудничества», нежели основной движущий фактор. Кроме того, по крайней мере до их реформы в середине шестидесятых годов, вся работа по «подготовке и разработке законов» выполнялась в «соответствующих комиссиях», а не в ходе открытых дебатов. Основная причина заключалась в нежелании самого Франко придерживаться какой-либо формы парламентской практики. В этом смысле, если верить мемуарам Мартинеса де Бедоя, каудильо лично передал министру юстиции Эстебану Бильбао следующий приказ: «Я не хочу видеть Виктора Прадеру в Ассамблее Примо де Риверы». Иными словами, он хотел избежать проблем, которые порождала любая дискуссия на пленарном заседании, иной раз непреднамеренно, как это было в случае с теоретиком карлистов во время предыдущей военной диктатуры[350].

За короткий промежуток времени режим публично понизил степень своей идентификации с осью и заложил минимальные основы для ее институционализации. Однако и то и другое движение происходило в ответ на внешние события, а не в результате внутренней эволюции, направленной на создание открытого общества, сближение с политическими позициями союзников или принижение реальной власти диктатора[351]. А чтобы никто не впадал в заблуждение, франкистские власти, не колеблясь, взяли себе за правило регулярно показывать зубы. Так, 24 июля 1942 года они казнили анархиста и бывшего министра промышленности республиканца Жоана Пейро, незаконно экстрадированного из Франции в феврале 1941 года, а 8 августа пала на печально известную стену Патерна Мария ла Хабалина, бывшая ополченка Железной колонны. Не удовлетворившись этим, 11 августа 1942 года они вынесли предупреждение новым морякам, казнив в Альмерии восемь человек, осужденных за «преступление, заключавшееся в участии в мятеже в рамках подпольной организации марксистского толка для пропаганды, агитации, действий и помощи красным».

Под такими серьезными обвинениями оказалась группа оппозиционных студентов, которые в начале 1941 года занимались расшифровкой новостных выпусков Би-би-си, переводом и распространением их по провинции и Кампо-де-Гибралтар, одна из ее членов, Энкарнасьон Маганья, работала в местном английском книжном магазине. Как мы замечали ранее, режиму было прекрасно известно, что британское радио прослушивается подпольно. Но одно дело позволить представителям среднего и высшего классов потихоньку отводить душу, и совсем другое – допустить, чтобы информация доходила до более широкого круга населения и способствовала созданию сети сопротивления. После доноса военный трибунал осудил многие сотни задержанных под личным наблюдением военного губернатора Рикардо Алонсо Веги, брата другого офицера, пользующегося наибольшим доверием Франко, Камило Алонсо Веги, заместителя секретаря и сторожевого пса Хосе Энрике Варелы в Министерстве обороны. Вероятно, ввиду молодости осужденных смертные приговоры временно остались без исполнения. Семеро из задержанных были заключены в тюрьму Инхенио в Альмерии, а Энкарнасьон Маганья была помещена в провинциальную женскую тюрьму, широко известную как «Гачас Колорас»[352].

Однако несколько месяцев спустя ситуация изменилась. Столкнувшись с ростом популярности дела союзников, глава государства сам одобрил чрезвычайные статьи для контрпропагандистских групп, предупредив при этом о последствиях, которые «некоторые иностранные радиопередачи могут вызвать в сознании тех, кто из-за недостаточной твердости убеждений представляет собой подходящую почву для прорастания идей, противоречащих доброму имени Испании и ее институций»[353]. Исполнение приговоров по делу «Английской стороны» по-прежнему оставалось до ужаса несоразмерным, тем не менее это был лучший способ показать твердость своей руки. Согласно франкистской логике, превентивные репрессии предотвращали последующее столкновение с нежелательными ситуациями.

Строгий контроль за информацией должен был стать определяющим всего несколько дней спустя, 16 августа 1942 года, когда стало известно об инциденте, произошедшем в храме Богоматери Бегонья, возвышающемся над городом Бильбао. Празднование Успения Пресвятой Богородицы в базилике, пользующейся большой популярностью, но имеющей политическое значение, поскольку оттуда Сумалакарреги окружил виллу Нервион, должно было превратиться в демонстрацию сил традиционалистов. Для этого съехались представители всех отрядов карлистов, ветераны гражданской войны во главе с заместителем министра внутренних дел Антонио Итурменди, министром авиации Хуаном Вигоном и под председательством Хосе Энрике Варелы, тесно связанного с Бильбао благодаря браку с богатой наследницей, проживающей в элитном районе Негури. Зная о намерениях карлистов, твердое ядро баскского фалангизма поклялось испортить им праздник на фоне сильной напряженности между селекторатами из-за снижения шансов на участие в войне. Неслучайно несколько участников беспорядков, которые были организованы на выходе с религиозного мероприятия, закончившегося тем, что в присутствующих бросили две ручные бомбы, только что вернулись в Испанию после службы на Восточном фронте в составе «голубой дивизии».

Доложив Франко о случившемся, экономически мотивированный Варела сообщил генерал-капитанам, что речь идет о нападении фалангистов на армию, в то время как Галарса телеграфировал в том же духе гражданским властям. Однако фалангизм выдвинул военачальнику свою собственную версию, в которой говорилось о криках против правительства и «да здравствует король» как о причине, вызвавшей противостояние. Во время управления кризисом Карреро Бланко проявил себя как умелый советник не только по военным вопросам, но и по вопросам внутренней политики. Он высказал предположение, что отставка Варелы и Галарсы – отправляя свои послания, они действовали без соблюдения субординации и сделали инцидент достоянием общественности, и то и другое Франко не прощал – должна быть уравновешена принесением в жертву какого-нибудь деятеля единой партии. В противном случае недовольство охватит армию, а этого каудильо позволить себе не мог. То, что начиналось как кризис, в итоге превратилось в удачный шанс. Вот уже некоторое время Франко хотел отделаться от своего зятя в политическом плане, и все вовлеченные в это стороны, включая страны оси и союзников, приветствовали это решение, поскольку всем надоел самонадеянный министр иностранных дел, которого никто не счел нужным защищать. По словам Пола Престона, «для Франко храм Богоматери Бегонья означал политическое совершеннолетие. Он никогда больше не будет зависеть от кого-либо так, как зависел от Серрано Суньера»[354].

Конец пути Серрано повлек за собой укрепление политической карьеры Карреро Бланко. Новый «любимец» Франко обладал рядом основных характеристик своего предшественника. Как и многие из тех, кто всегда был верен Франко, Карреро также потерял во время гражданской войны близких родственников – его брат Хосе был застрелен в Альмерии, в результате чего у отца случился сердечный приступ, в то время как другой брат, Камило, умер в 1947 году от последствий ранений, – и скрывался в революционном Мадриде. У него, таким образом, были хорошие связи в различных кругах селекторатов, поскольку его военный статус, который, несомненно, нравился Франко, связывал его лично с Альберто Мартином-Артахо, одним из влиятельных людей ACNP, с которым он познакомился, получив убежище во французском посольстве во время войны. Не был он чужд и FET-JONS, как утверждают некоторые свидетели. Так, благодаря неофалангисту Гамеро дель Кастильо он получил свое первое назначение на политическую должность, а именно в качестве национального советника Движения. Его сомнения относительно партии в большей степени были связаны с ее интеллектуальным превосходством и стремлением увеличить свою долю власти – оба этих обстоятельства он считал проявлением недисциплинированности. В этом отношении его главное отличие от Серрано Суньера заключалось именно в отсутствии личных амбиций и абсолютном уважении к иерархии Франко[355]. Отныне никто уже не мог подвергнуть ее сомнению, поскольку, еще не осознавая важности этого жеста, каудильо воспользовался отставкой Серрано, чтобы претендовать на пост руководителя Политического совета хунты, единственного коллегиального органа, который он не контролировал полностью. 4 сентября 1942 года, с началом политического курса, было объявлено обо всех этих изменениях, с уточнением, что они не означают «ни малейшей перемены во внутренней или международной политике»[356].

И снова Франко повезло. Поскольку этот процесс был уже запущен, вполне вероятно, что поворот к нейтралитету мог завершиться водворением Серрано Суньера во дворце Санта-Крус. Но это стало невозможным, особенно из-за эмоциональной связи куньядиссимо с итальянским фашизмом, к тому же его отставка позволила франкистской пропаганде назначить козла отпущения, которого можно было бы обвинить в первоначальной германофилии режима. В любом случае решительное отстранение его от должности по внутриполитическим соображениям прекрасно сочеталось с международными событиями. А некоторые из них могли напрямую повлиять на испанский протекторат в Марокко, например высадка англо-американцев в Северной Африке 8 ноября 1942 года.

За несколько часов до начала операции «Факел» Карлтон Дж. Х. Хейс рано утром попросил о встрече Франсиско Гомеса Хордану, вновь отвечающего за внешние связи, и потребовал аудиенции у Франко. Обострились все опасения в связи с возможным нападением на национальную территорию. Однако необстрелянная американская армия 1942 года слабо напоминала военную машину 1944 и 1945 годов. До того как она впервые была «награждена красным знаком отличия за доблесть», она не могла позволить себе тратить силы на нового врага, тем более что командный центр союзников находился на Гибралтаре. Таким образом, посол просто хотел передать диктатору письмо президента Рузвельта, в котором гарантировалось уважение невоюющей позиции Испании:

«Я надеюсь, что вы полностью доверяете моим заверениям, что это движение никоим образом не направлено против правительства или народа Испании, а также против Марокко или других испанских территорий, будь то столица или колонии. Я также считаю, что правительство и народ Испании хотят сохранить нейтралитет и оставаться в стороне от войны. Испании нечего бояться Организации Объединенных Наций»[357].

В отличие от того, что произошло в Дакаре двумя годами ранее, командиры Виши, которым было поручено дать отпор союзникам, проявили гораздо меньшую убежденность. Погруженные в экзистенциальный кризис, не лишенный амбиций и личных расчетов, в итоге они переменили мнение после известия, что Гитлер приказал оккупировать свободную зону в метрополии Франции, разместив вермахт на границе с Испанией. Адмирал Франсуа Дарлан, находившийся в Алжире по семейным обстоятельствам, 11 ноября объявил о прекращении сопротивления и своем переходе на сторону союзников. Столкнувшись с перспективой того, что немецкие войска не остановятся в Пиренеях и попытаются дойти до Гибралтара, а также с возможными англо-американскими превентивными действиями, на следующий день Франко приказал провести всеобщую мобилизацию своей армии. Однако перспектива нападения и оккупации готовой защищаться страны с огромной территорией, сложной географией и враждебно настроенным населением, абсолютно никого не прельщала. Для спокойствия франкистов воюющие стороны согласились, что для всех было бы лучше, если бы Испания оставалась нейтральной территорией[358].

Поскольку, как своевременно сообщил герцог Альба, британские власти исключали какие-либо маневры с представителями Республики в изгнании, наибольший риск для Франко и его режима заключался в потенциальном монархическом выступлении, начатом со стороны протектората Марокко[359]. Этот страх был обоснован. В тот же день, 11-го числа, генерал-капитан Каталонии и самый высокопоставленный действующий военный Альфредо Кинделан призвали его восстановить монархию и объявить себя регентом – вариант, который бы в равной степени приветствовался другими высшими военными командирами. Большинство из них также участвовали в событиях 18 июля и не переставали рассматривать Франко как лидера, но находящегося на том же иерархическом уровне, что и они.

Были даже те, кто мог претендовать на место каудильо на посту регента. В этом отношении все внимание было сосредоточено на Луисе Оргасе, тогдашнем верховном комиссаре в Марокко, также имевшем большой опыт в заговорах. Какой бы традиционной ни была версия адмирала Дарлана, перспектива подчиниться Хуану де Бурбону и указать путь к монархии из Северной Африки, несомненно, соблазняла генерала Оргаса. Однако тонкое чутье Франко на запах предательства быстро подрезало ему крылья. И сделал он это к тому же достаточно умело, чтобы избежать прямого столкновения и попутно обезвредить еще одну возможную угрозу. Таким образом, он реабилитировал генерала Ягуэ и немедленно поставил его командовать Десятым армейским корпусом, дислоцированным в Мелилье. В ожидании выгоды от припрятанных в шкафу трупов участников резни в Бадахосе Ягуэ не был заинтересован в том, чтобы позволить Оргасу достичь соглашения, которое могло бы привести к непредсказуемой смене режима, одновременно дистанцируя его от полуострова и прогерманских кругов.

Последние по-прежнему имели большое представительство в высших эшелонах власти франкистов, хотя их члены все менее верили в победу Германии. В середине января 1943 года делегация фалангистов во главе с Хосе Луисом Арресе совершила продолжительный визит в Германию, где встретилась с Гитлером, Геббельсом и фон Риббентропом, но без каких-либо ощутимых результатов, кроме символической компенсации недавней поездки Гомес-Хорданы в Португалию. Весьма показательным в этой растущей неуверенности было то, что произошло с Франсиско Ларго Кабальеро. Благодаря немецкой оккупации свободной зоны он оказался в руках гестапо, и все наводило на мысль, что испанская диктатура снова потребует его экстрадиции, что она уже безуспешно сделала в мае 1941 года. Однако режим, как всегда, приспосабливал свои репрессии к обстоятельствам, а идея репатриации, суда и казни исторического лидера ВСТ и ИСРП казалась в те времена крайне невыгодной на международном уровне. Кроме того, франкистские власти были уверены, что нацисты проделают эту работу за них. Таким образом, никто не затребовал Кабальеро, который был депортирован в июле 1943 года в Заксенхаузен, откуда был освобожден Красной армией в апреле 1945 года.

Победа Красной армии определила разницу между судьбой Жоана Пейро и Ларго Кабальеро. Сталинградская битва завершилась в феврале 1943 года и изменила соотношение сил на Восточном фронте, в то время как падение Туниса – «тунисграда» – в мае следующего года означало конец немецкого Африканского корпуса. Судьба нацистов была предрешена, несмотря на то что Антонио Товар, приводя, как обычно, параллели с Античностью, призывал в журнале Escorial превратить Берлин и территорию Германии в новую Нумансию[360]. Классических образов и надежд придерживалась и обычно умеренная и консервативная газета ABC, на первой полосе которой упоминался «героизм солдат из Европы […] заставляющий вспомнить Фермопильское ущелье и обожженные, но непреклонные стены нашего Толедского алькасара»[361]. В менее поэтичной манере, но в равной степени играя на символическом капитале Алькасара, Франко использовал генерала Москардо, чтобы заменить ненадежного Кинделана на посту генерал-капитана Каталонии в марте 1943 года. А поскольку это назначение освободило пост главы военного ведомства, никто не подходил для него лучше, чем генерал Муньос Грандес, только что вернувшийся со своей миссии во главе «голубой дивизии» в качестве героя международного фашизма. Гитлер лично назначил его кавалером Рыцарского ордена Железного креста с дубовыми листьями и был уверен, что его престиж поможет удержать Франко на стороне оси. Следуя принципу, согласно которому надлежит держаться ближе к друзьям, но еще ближе к врагам, каудильо повысил его до генерал-лейтенанта, наградил фалангистской Серебряной пальмовой ветвью и обезвредил как потенциального германофильского заговорщика переводом в Эль-Пардо, поскольку новая должность не предполагала прямого командования войсками[362].

Как можно видеть, преодоление кризисов мая 1941 и сентября 1942 годов, а также обретение в лице Карреро Бланко и Бласа Переса Гонсалеса советников, которым можно было по-настоящему доверять, позволяли Франко чувствовать себя все более комфортно в роли распорядителя политическими амбициями и интересами. В этом смысле в его ближайшие планы входило продолжение поддержки определенного баланса между воюющими сторонами, которые он, помимо прочего, пытался обобрать, как и в случае с подписанием секретного протокола о поставках Германией оружия, одновременно поощряя этот более католический и отчасти монархический имидж, но неустанно присматривая, чтобы сторонники какого-либо из этих имиджей не нажали на газ и не захотели сместить его с трона. Таковы были намерения Хуана де Бурбона, который в марте 1943 года в письме потребовал от него положить конец «нынешнему временному и случайному режиму», чтобы вскоре уступить место «традиционной католической монархии […] свободной от обязательств и последствий, вредных для концепции строгого нейтралитета».

Однако, как отозвался Франко в своем ответном послании – «самом дерзком письме, которое он когда-либо получал», по признанию адресата, – «после того, как он спас Испанию от разорения», именно он имеет право принимать решения. И не собирается ни на миллиметр отклоняться «от великого политического дела, которое стало возможным благодаря крестовому походу»[363]. Опять же, самым эффективным средством оправдания его пребывания у власти было поддержание памяти о гражданской войне. И делать это, кроме прочего, предстояло в двух аспектах. С одной стороны, в память о павших в боях и убитых в республиканской зоне, которая вновь стала актуальна благодаря своевременной публикации «Красного господства в Испании», предварительного обзора результатов так называемого «Общего дела», процесса, начатого в апреле 1940 года Министерством юстиции для сбора «полной и всесторонней информации о преступлениях, совершенных при марксистском правлении»[364]. С другой стороны, в качестве коллективной силы, способной создать политическое сообщество, сообщество каудильо, которое вновь показалось в свете с открытием кортесов 17 марта 1943 года. Его возглавлял Эстебан Бильбао, а его уполномоченные были идеальным представительством всех селекторатов, сгруппированных вокруг Франко, который в своей инаугурационной речи цинично подчеркнул желание жить в условиях «свободы, но порядка».

В этом отношении отголоски, доносившиеся извне, по-прежнему обнадеживали. Особенно в том, что касалось позиции Соединенных Штатов, которые к тому времени становились доминирующей сверхдержавой послевоенного периода. В феврале 1943 года влиятельный архиепископ Нью-Йорка Фрэнсис Дж. Спеллман, настоящая звезда средств массовой информации, посредник президента Рузвельта с Ватиканом и личный друг Пия XII, совершил остановку вежливости в Мадриде, чтобы встретиться с Франко, которого он уже поддерживал во время гражданской войны. В апреле 1943 года популярная репортерская серия «The March of Time», имевшая решающее значение для формирования общественного мнения в Северной Америке, посвятила один из своих выпусков теме «Внутри фашистской Испании». В нем она обрушилась на испанскую доктрину, открыто называла режим тоталитарной автократией и отметила, что Франко «не друг демократии», но все это для того, чтобы сделать вывод, столь же недвусмысленный, сколь и прагматичный, что «в Вашингтоне люди, которые формируют внешнюю политику Соединенных Штатов, не стремятся добавить еще одного врага в список наций, с которыми Соединенные Штаты должны будут сражаться в 1943 году»[365].

Хорошие новости продолжали поступать в течение всего лета. 14 июля в кинотеатрах Нью-Йорка состоялась премьера фильма «По ком звонит колокол». «Успешные шаги, предпринятые консулом Испании в Сан-Франциско», по-видимому, дали о себе знать при окончательном монтаже фильма, поскольку, как критиковала прогрессивная пресса, сцены изнасилования Марии были удалены, а члены франкистской партии были квалифицированы как «повстанцы» и ни в коем случае как «фашисты». Язвительное, антисемитское и восторженное письмо, отправленное неделю спустя Хуану Франсиско де Карденасу франкистским консулом города Мигелем Эспиносом, подтвердило столь восторженные ожидания:

«Вчера вечером […] я пошел посмотреть хваленый фильм… С политической точки зрения, на мой взгляд, он нисколько не вредит нашему делу, а как раз наоборот, потому что в нем во всей красе показана свора, которая боролась за так называемую Испанскую республику, и ее абсурдные действия […] нас, настоящих испанцев, постоянно называют националистами. […] Я искренне поздравляю вас обоих […] у широкой публики должно сложиться впечатление, что группа евреев, желающих заработать деньги, обманула ее с помощью очень дорогой пропаганды […] художественного же в фильме одно: артистка Бергман»[366].

Однако спокойствие дипломатов каудильо вскоре сменилось неуверенностью. Буквально через несколько дней колокола зазвонили по фашистской Италии. И многие в Испании и за ее пределами допускали, что вскоре они зазвонят и по франкистской диктатуре.