Сказать тебе… столько всего! И что сказать? […] Не переставай смотреть туда, вдаль […] T’estima.

В тот день, когда огромное большинство заговорит, возможно, ничтожное меньшинство испугается […] и те робкие просьбы станут тогда требованиями – требованиями выбрать новую форму сосуществования.

Это было – и должно было быть – 20 ноября… Так не умирают, Старый Свет, диктаторы. Так умирают, Европа, лишь великие люди цивилизации.

Если я когда-нибудь вернусь в Испанию, я непременно выпью чашку кофе в Уэске.

С того самого дня высадки в Барселоне на Рождество 1936 года и до поспешного бегства из страны в июне 1937-го для Эрика Артура Блэра, более известного как Джордж Оруэлл, почти ничего не шло по плану. Очарованный, как мы уже видели, революционной атмосферой каталонской столицы, британский писатель, в ту пору еще малоизвестный, в итоге оказался в рядах ополчения Рабочей партии марксистского единства (POUM). Название тогда казалось ему второстепенным – он был убежден, что участвует в «войне, в которой […] вопрос добра и зла казался удивительно простым». Однако, когда его боевые товарищи были обвинены в измене и подверглись репрессиям во имя сталинской ортодоксии, при молчаливом согласии на то некоторых коллег по перу, включая самого Эрнеста Хемингуэя, его взгляд на «гигантскую игру, развернувшуюся по всей поверхности земного шара», изменился навсегда. Вместе с этим изменилась и наша современная интерпретация событий 1930–1940-х годов. Тем не менее, оглядываясь назад, Оруэлл оставался верен своим социалистическим и антифашистским взглядам; сам он признавал: «Как бы сильно я тогда ни протестовал, впоследствии стало ясно, что я участвовал в уникальном и значимом событии».

Любопытно, что нечто похожее произошло и с восприятием мест, где он воевал. Поначалу Оруэлл не скрывал своего сильного разочарования от увиденного – суровый, бесплодный ландшафт сильно отличался от фламандских полей, усеянных цветами, память о которых жила в образах Великой войны. Но в конечном счете мало кто сумел так точно уловить в описаниях изломанную и вымученную красоту Арагона, как Джордж Оруэлл:

«Перед нами поднималась низкая гряда холмов между Алькубьерре и Сарагосой… По утрам долину часто скрывали клубящиеся облака, из которых выступали плоские, синеватые холмы, придавая пейзажу странное сходство с фотографическим негативом. За Уэской тянулись новые холмы, такого же строения, пересеченные полосами снега, рисунок которых менялся день ото дня… Перед бруствером – узкая сеть траншей, выдолбленных в скале, с примитивными амбразурами, сложенными из известняковых плит… Перед траншеей – колючая проволока, за ней – склон, уходящий, казалось бы, в бездонную пропасть […] а на вершине противоположного холма […] виднелся крохотный бруствер и красно-желтый флаг. Фашистская позиция!»[1101]

Если бы тридцать семь лет спустя, в 1974 году, почти через четверть века после собственной смерти, Оруэллу довелось взглянуть на пейзаж с одной из тех высот, некогда занятых фашистскими частями, он, вероятно, побледнел бы до цвета известняка от увиденного. Тысячи людей скандировали лозунги из другого времени, заполнив так называемую позицию Сан-Симон – в месте схождения муниципалитетов Алькубьерре, Робрес и Лесиньена – у подножия монументального креста, напоминающего о том, как «шестьдесят фалангистов героически пали» 8 апреля 1937 года, защищая эту позицию от наступления республиканского батальона дивизии Масиа – Компаньса. Это было всего за несколько недель до того, как Оруэлл был переброшен на другой участок фронта. Подвиг под Алькубьерре с тех пор отмечался ежегодно, и особенно с начала 1940-х, когда был воздвигнут упомянутый мемориальный ансамбль павшим и место стало официальным местом памяти фалангистов. Хотя, впрочем, масштабы подобных мероприятий в основном ограничивались местным и провинциальным уровнями.

И снова в том же апреле Движение продемонстрировало свою силу. Собрались представители государственной и партийной иерархии. Бывшие министры Антонио де Ориоль и Хулио Сальвадор, национальные советники Гонсало Сересо и Блас Пиньяр, генералы армии Карлос Иниеста Кано, Гарсия Ребуль и Анхель Кампано, а также военный капеллан Висенте Рой, отслуживший полевую мессу перед выступлением гражданского губернатора Сарагосы, Федерико Трильо-Фигероа. Все собравшиеся приветствовали звездного оратора – Хосе Утреру Молину, первое лицо фаланги в правительстве Карлоса Ариаса Наварро, назначенного Франко на пост, освободившийся после гибели Карреро Бланко. Впервые в Алькубьерре прибыл генеральный секретарь Движения, но дело было в том, что, как он сам с «гордостью» напомнил при вступлении в должность, Утрера был «первым генеральным секретарем, вступившим в Движение еще юной „стрелой“[1102], и практически всю жизнь проведшим в его рядах»[1103]. К этому моменту для воскресшего в памяти Оруэлла первоначальное изумление уже, вероятно, сменилось осознанием очевидного: Испания по-прежнему оставалась фашистской или, по крайней мере, настолько фашистской, насколько это было возможно в 1974 году, спустя почти три десятилетия после краха фашизма в мировой войне.

И, похоже, именно в этом заключалась основная проблема. Как мы увидим, в своем первом выступлении перед кортесами, состоявшемся несколькими неделями ранее, премьер-министр Ариас дал понять, что необходимо провести некоторые корректировки в соответствии с духом времени. Он пытался подготовить почву для очередной «лампедузианской» реформы, суть которой заключалась в «поощрении упорядоченного сосуществования различных точек зрения», но исключительно «в рамках принципов и норм наших Основных законов». Однако после смерти Карреро даже на такие минимальные уступки не были готовы пойти участники собрания в то апрельское утро. Несмотря на повод, на мероприятии не царила праздничная атмосфера. Собравшиеся заявили, что их присутствие не служит «поклонению ностальгии, но представляет собой акт противостояния – с высот этого арагонского хребта – тем вызовам и проблемам, которые требуют решений, выстраданных в истории и крови, гарантирующих столь трудно завоеванный мир»[1104]. Такую позицию подтвердил и Утрера Молина, который, взяв слово (словно сам он не был частью правительства), настаивал на том, что «в наши дни существуют иные Алькубьерре, которые необходимо защищать от агрессии и угроз тех, кто тщетно мечтает о легком распаде политической системы, созданной 18 июля 1936 года»[1105].

У Утреры были свои причины для столь боевого настроя. В рамках этой гонки в никуда, которая толкала непримиримых консерваторов в политическое укрытие – нечто вроде бункера Гитлера, – чтобы сопротивляться «переменам», которые все сильнее «требовали своего внедрения», любое проявление слабости было неприемлемо. Именно в тот день, когда проходила акция в Алькубьерре, Хосе Антонио Хирон де Веласко, еще один из потенциальных претендентов на пост главы правительства, опубликовал в газете Arriba заявление, в котором предупреждал о заговоре, цель которого – «лишить испанцев веры во Франко и его Национальную революцию». Бывший министр обрушился с критикой на «лживых либералов», проникших в кабинет, и категорически отвергал любые попытки «искать соответствия или проводить параллели с политическими системами, которые нам совершенно чужды»[1106]. Спустя всего неделю к этому «хиронасо» присоединился «беренгерасо» в исполнении Гонсало Фернандеса де ла Мора. Этот «декретодатель заката всех идеологий, кроме своей собственной»[1107], также исключенный из правительства, выступил с обширной колонкой в ABC, в которой, ссылаясь как на Ортегу-и-Гассета, так и на Карла Шмитта, предупреждал: Франко, одержимый идеей не повторить ошибки диктатуры Примо де Риверы, на самом деле повторяет их. По мнению Фернандеса де ла Мора, идейная чистота Ариаса не вызывала сомнений. Однако он все же считал, что

«не обязательно, чтобы у каждого правителя было собственное представление о государстве; но те, кому выпадает решать в момент кризиса, обязаны его иметь, ибо в противном случае государство им создадут другие, то есть враги»[1108].

Дух добавленного времени

Грамотно подобранный политический персонал был, без сомнения, одной из ключевых опор долговечности диктатуры. Министерские назначения и последовавшая за ними волна выдвижений на посты доверенных лиц в среднем звене – процессы, всегда находившиеся под личным контролем Франко, – к октябрьской перестановке в правительстве 1969 года начали явно пробуксовывать. Это было естественным следствием его отдаления от повседневной институциональной рутины, а также неизбежного истощения кадрового резерва, ведь с течением времени все труднее становилось опираться на проверенных соратников довоенной и военной эпох. Карреро Бланко, в условиях тех же ограничений, постепенно взял на себя все большую роль в этом процессе, и не слишком успешно. Но теперь был оборван и этот «последний канат, связывавший меня с этим миром», и наступившая после этого растерянность проявилась во всей своей резкости в новогоднем обращении каудильо, где он произнес фразу: «Нет худа без добра», которая, вероятно, в его голове должна была прозвучать как призыв идти вперед, но которую никто не осмелился ни отредактировать, ни вычеркнуть. Это не сулило ничего хорошего в смысле способности к принятию решений[1109].

Только исходя из этого контекста можно было понять, почему преемником адмирала стал Ариас Наварро. Назначение на должность главы правительства человека, до того отвечавшего за безопасность в ранге министра внутренних дел, выглядело по меньшей мере парадоксально. Однако отсутствие безусловной кандидатуры и совокупность факторов, делавших его потенциально пригодным, в конечном счете склонили весы в его пользу. Как и любой другой бывший узник-республиканец времен гражданской войны, Ариас отличался слепой преданностью Франко. Настолько, что это уже воспринималось как должное – еще в июне 1973 года пресса охарактеризовала его как «человека без политических обязательств». К этому обязательному условию добавлялось и его относительно молодое возрастное положение, что ослабляло позиции другого адмирала и бывшего министра Военно-морского флота (1962–1969) Педро Нието Антунеса, фаворита Франко, но компрометированного участием в деле Sofico. У Ариаса, напротив, коррупция была в «разумных пределах», как и полагалось человеку, восемь лет возглавлявшему мадридскую мэрию в эпоху бурного развития. Именно тогда благодаря дружбе с Камило Альонсо Вегой, который в свое время выдвинул его на пост главы Главного управления госбезопасности, он и стал «постоянным гостем дворца Эль-Пардо», как подчеркивалось в биографической справке при его назначении министром[1110].

Близость к клану Франко, несомненно, сыграла ему на руку, хотя ее трудно документально подтвердить, и, скорее всего, она была преувеличена. Это в любом случае была неизбежная черта самой логики «доступа к сильному», когда «камерила или приемная», та «предпокойная влияний и косвенных рычагов, путь к уху, коридор к душе власти» увеличивает свое значение пропорционально времени пребывания власти в одних руках[1111]. А Франко держался за нее уже очень долго, настолько, что, похоже, предоставил новому премьеру полную свободу в формировании «своей бригады». Еще одна закономерность: хорошо закрепившееся прозвище Ариаса – «маленький мясник из Малаги» – было заработано им после участия в качестве военного аудитора в жесткой послевоенной репрессии[1112].

Вступая в игру по-крупному, Ариас окончательно добил последние иллюзии технократического утопизма в правительстве. Хотя, как утверждают, Франко хотел сохранить камераду Лаурено – так с насмешкой называл Лопеса Родо фалангист старой закалки Рафаэль Гарсиа Серрано в газете El Alcázar, вскоре ставшей рупором наиболее жесткого крыла режима, будучи официальным печатным органом Национальной конфедерации бывших фронтовиков (CNE) – новый глава кабмина от него избавился[1113]. Уход министра иностранных дел вкупе с отстранением Фернандеса-Миранды, несмотря на его эффективность в предотвращении кризиса власти, поставили в более шаткое положение принца Хуана Карлоса, которого даже не проконсультировали при формировании нового правительства и который на тот момент был сосредоточен на международной повестке. Спорным остается вопрос, рассчитывали ли Ариас и клан Эль-Пардо на то, чтобы отменить его назначение и передать династическую преемственность Альфонсо де Бурбону. Эта перспектива выглядела крайне неопределенной. У Хуана Карлоса, судя по всему, была поддержка центрального ядра вооруженных сил – фактор, имевший решающее значение для обеспечения наследования. Однако нет сомнений, что подобного рода маневры были направлены на его политическую нейтрализацию, ограничивая его свободу действий и подчиняя ее институциональному надзору со стороны режима.

Именно в этом направлении газета Pueblo приветствовала новое правительство, называя его «типично „мовиментистским[1114]“, в самом точном и строгом смысле этого слова»[1115]. Что касается жесткого фалангистского ядра, то сохранение Руиса-Харабо на посту министра юстиции вкупе с назначением Алехандро Фернандеса на портфель по профсоюзным отношениям и, как мы видели, Утреры Молины на должность генерального секретаря Движения, действительно воспринимались как настоящая «реконкиста» власти. Подчеркнуть это событие пришли три бывших генеральных секретаря – Фернандес-Куэста, Арресе и Солис, а также Хирон, Иниеста Кано и Гарсия Ребуль, сопроводившие Утреру на его инаугурации. Сам же Утрера оправдал оказанное доверие, заявив, что намерен вести «битву идей». Для этого он собирался реорганизовать Институт политических исследований (IEP), отвечавший за «идеологическое перевооружение Движения и режима с целью противостояния марксистской подрывной деятельности, исходящей с культурного фронта и порождающей серьезные проблемы». В рамках этой программы особое внимание предполагалось уделить «доктринальному обоснованию Монархии, установленной Основными законами». Неслучайно Утрера поручил руководство институтом Хесусу Фуэйо, автору известной формулы: «После Франко – институты»[1116].

Ариас Наварро, впрочем, не стал делать ставку исключительно на «чистый маонский синий». Оставаясь в пределах идеологической рамки Движения, его правительство также возродило направление «преемственности с человеческим лицом» – ту самую линию, которая ратовала за видимость реформ: расширение информационной открытости, административную децентрализацию, снижение символического накала времен 1930-х, а также формальные административно-юридические гарантии индивидуальных прав. Но при этом такие меры не затрагивали саму суть политического строя и оставляли институциональную систему без изменений. Это направление ассоциировалось с такими фигурами, как Мануэль Фрага и Федерико Сильва Муньос, которые хоть и не вошли в кабинет, но продолжали следить за развитием событий, каждый со своей «вращающейся дверью»: первый с поста посла в Лондоне, второй с выгодной позиции главы нефтяной компании Campsa. Как и прежде, этот альтернативный вектор был структурирован вокруг Министерства председательства, которое возглавил Антонио Карро Мартинес. Его приход открыл двери для Пио Кабанильяса, получившего назначение в MIT – ранее он уже был заместителем министра у Фраги, – и позволил убедить Антонио Барреру де Иримо остаться на посту министра финансов и одного из вице-премьеров, продолжая координацию экономической политики. В это же крыло вписывался и новый министр иностранных дел Педро Кортина – бывший заместитель министра при Кастиэлье[1117].

Антонио Карро, как яркий представитель франкистского идеологического синкретизма, вовсе не был врагом фаланги. Напротив, он дважды избирался прокурадором в кортесы от Института политических исследований. Тем не менее в вечном споре – укреплять ли институты государства или передавать их функции аппарату партии – он без колебаний выбирал первое. Еще в середине 1950-х годов он писал, что, по его мнению, «ядро системы власти в современном государстве» заключается в «бюрократии». Именно эта убежденность побудила его активно участвовать в административной реформе того десятилетия. Та же убежденность стала причиной его разрыва с Лопесом Родо, о котором он публично намекал, что тот использовал реформу как «инструмент доступа и эксплуатации политической власти», не принимая всерьез цели ее объективного совершенствования. Руководствуясь этими принципами и под его прямым началом, в первые месяцы 1974 года были смещены в общей сложности 158 должностных лиц, назначенные в годы затяжного господства Карреро и технократов[1118].

В поисках «третьего пути»

Пытаясь объединить оба внутренних течения, непосредственной целью правительства Ариаса становилось то же самое, что вдохновляло режим с 1940-х годов: построение политической системы «третьего пути». Такой альтернативы, которая позволила бы по-прежнему избегать партийной демократии западноевропейского образца, сложившейся после Второй мировой войны, но при этом выглядела бы достаточно «приемлемой» для того, чтобы ее могли признать в Европейском экономическом сообществе. Именно в этой логике следует рассматривать речь Ариаса 12 февраля 1974 года. Его обещания, прозвучавшие тогда в кортесах: прямые выборы мэров и председателей провинциальных советов, новая профсоюзная реформа и закон о несовместимости мандатов прокурадоров, а прежде всего – окончательная регламентация права на объединение, – были встречены официальной прессой, хорошо смазанной усилиями эффективного Кабанильяса, как начало чего-то нового – рождение «духа 12 февраля». На деле же это был не более чем очередной эпизод бесконечных поисков франкистского Святого Грааля – «третьего пути»[1119].

И, как и все предыдущие попытки, волшебные духи Ариаса очень скоро разбились о суровую реальность как со стороны оппозиции, так и внутри самого режима. Предложения об «открытии» в сфере местного и провинциального управления имели одно серьезное слабое место, особенно в крупных городах. Как и в профсоюзной области, каждый «кусочек свободы», вырванный у диктатуры, тут же занимался антифранкистскими кандидатами, если только итоги выборов не фальсифицировались[1120]. Яркий пример только что произошел в Барселоне, в ходе муниципальных выборов в рамках так называемой «семейной терции в октябре 1973 года. Несмотря на то что они проходили еще по старой норме, которую теперь якобы собирались реформировать, эта система уже тогда была чрезвычайно ограничительной и типично «третьей», в духе лозунга «для испанских проблем – испанские решения». Тем не менее мощное движение ассоциаций соседей при участии христиан левых убеждений, подпольной Bandera Roja и при поддержке «Ассамблеи Каталонии» сумело выдвинуть единый список по району Ноу-Баррис, во главе которого стоял Фернандо Родригес Оканья, эмигрант из Хаэна и рабочий на заводе Mercedes Benz. После уверенной победы на выборах «хаэнцу» было отказано в мандате по формальному основанию, которое в спешке придумала избирательная комиссия по приказу гражданского губернатора. Вместо него в совет был введен вице-президент Федерации футбола Каталонии Антонио Гуаш. В очередной раз диктатура не соблюдала даже собственные законы, так что рассчитывать на выполнение новых обещаний не приходилось. Анонсированный Ариасом на май 1974 года проект Закона об основах местного управления появился в BOE в самый последний момент, 19 ноября 1975 года, и так и не был реализован[1121].

Если такая ситуация складывалась даже на муниципальном уровне, несложно представить, насколько трудной задачей было бы попытаться регламентировать право на политическое объединение на национальном уровне. В широком смысле вопрос ассоциативности вновь упирался в основную развилку франкистской системы: партия или государство? То есть – определиться, должны ли новые объединения интегрироваться в рамки Движения или находиться под контролем аппарата председательства и Министерства внутренних дел. Ариас и его министры надеялись, что между этими двумя крайностями возможно множество промежуточных решений, вытекающих из глубокой взаимопроникновенности государственной администрации и структур FET. В этом духе можно было представить себе ассоциации, зарегистрированные в МВД, но с предварительным одобрением Национального совета; либо требование членства в Движении как условие для создания ассоциации; либо их подчиненность юрисдикции специализированных судов.

Достичь какого-либо компромисса, однако, оказалось задачей невозможной. Даже самые ограничительные предложения – действительно открытые, либерализующие варианты даже не рассматривались – не устраивали ни каудильо, ни клан Эль-Пардо, ни большинство правящей элиты. Более того, наиболее ретроградные сектора – не хочется называть их «крайне правыми», ведь, как справедливо напомнил Ферран Гальего, сам режим и был крайне правым, и все в нем исходили из принципа «разделения его основополагающих идей»[1122] – утверждали, что существующие институты уже обеспечивают достаточный, а то и чрезмерный уровень народного участия и потому не допускали «никаких форм ассоциаций»[1123]. Такова была позиция групп вроде Fuerza Nueva во главе с Бласом Пиньяром, издававшей с 1966 года одноименный еженедельник и, как ни парадоксально, обладавшей, «вопреки собственной воле», структурой, напоминавшей ту самую ассоциацию, против которой она выступала[1124]. Не легче было удовлетворить и старую гвардию фалангистов, таких как Хирон де Веласко, Фернандес-Куэста и Пилар Примо де Ривера, которая, к слову, готовилась, получив соответствующее поручение от правительства, организовать в Испании мероприятия по случаю провозглашенного ООН в 1975 году Международного года женщины[1125]. Никто из них не сомневался в намерениях Утреры, однако, как они и дали понять серией «хиронасо», рассматривали любую попытку ослабить контроль Национального совета над процессом ассоциации как акт высшей измены. Оказавшись перед невозможной задачей «суммирования круга», сторонники «духа 12 февраля», в первую очередь сам Ариас, погрузились в бесконечную череду противоречивых заявлений.

В такой обстановке попытки найти выход из тупика переместились на уровень среднего звена. Ведь в недрах самого Движения дело далеко не ограничивалось наследниками. Там также находились представители циничного поколения 1950-х, столь же фалангистские, как и «отцы-основатели», но при этом гораздо более политически проницательные, с большим социальным чутьем и способностью к среднесрочному планированию. Речь идет, как уже упоминалось в предыдущей главе, о таких фигурах, как Мартин Вилья, Хосе Мигель Орти Бордас и Энрике Санчес де Леон, а также о более молодых политиках, вроде Габриэля Сиснероса, и фигурах особого символического веса, например Мигеле Примо де Ривере-и-Уркихо, племяннике как «Отсутствующего», так и самой Пилар, а также близком друге принца Хуана Карлоса. Все они, к слову, хорошо осознавали, что работать «в направлении Франко» уже не имело особого смысла. Как отмечал Фернандес-Миранда, задача теперь заключалась в том, чтобы строить будущее для преемника – мысль, публично озвученная Мартином Вильей, который заявлял, что он «интегрирован в ряды тех, кто утверждал будущее через установление монархии Движения». Первоначально они уверенно играли в доктринальные комбинации внутри рамок «Основных принципов». Однако с течением месяцев, по мере того как каждый проект закона об ассоциациях получал «полное отвержение», а главное, как мы еще увидим, на фоне неослабевающей активности оппозиции все больше укреплялось подозрение, что ассоциативная инициатива ведет в тупик, если ставить целью социальное умиротворение и политическую легитимацию в глазах Западной Европы[1126].

Эта интуиция, без сомнения, должна была усилиться в сентябре 1974 года, когда Франко, в июле по состоянию здоровья передав временные полномочия Хуану Карлосу, отверг любую форму делегирования власти и вновь потребовал себе пост главы государства. Именно с этого момента, вероятно, у части представителей среднего звена начало формироваться осознание: другого выхода не будет – рано или поздно придется признать необходимость построения плюралистского режима, основанного на идеологических ассоциациях или даже на политических партиях. Следовательно, лучше было бы заранее начать готовить подходящую смесь. Конечно, при непременном условии: результат будет предельно управляемым и должен выстраиваться вокруг некой крупной, доминирующей ассоциации или «партии-гегемона»[1127], основанной на структуре Движения с железным контролем над экономической и медийной властью, от сети прессы до профсоюзных домов, крестьянских хозяйств и объединений животноводов. Параллельно планировалось создание избирательного законодательства на заказ и сохранение Национального совета в роли своего рода «верхней палаты» безопасности[1128]. Основной целью было добиться международного признания нового режима, что требовало допустить ограниченное участие сил реальной оппозиции, с представителями которой уже были начаты осторожные контакты[1129]. Исключением, разумеется, была КПИ, которая не могла быть допущена ни при каких условиях. В глазах реформаторов среднего звена такая модель не выглядела слишком странной. Многие теоретики авторитарного корпоративизма еще с 1920-х годов фантазировали о подобных подходах. Более того, исключение компартии не должно было стать непреодолимой преградой: ведь в таких странах, как ФРГ, с 1956 года сохранялись ограничения на создание коммунистических партий, обусловленные холодной войной. В случае Испании тоже можно было сослаться на исторические обстоятельства, ведь, когда нужно, она по-прежнему оставалась «особенной»[1130]. Речь, по сути, шла о том, чтобы провести перемены, но связанные, и связанные хорошо.

Эту дорожную карту разделяли даже многие из «старых рубашек». Тех самых, для кого культура нумантийского сопротивления и осажденного Алькасара вполне подходила для праздников и патриотических церемоний – в конце концов, ультраправые речи почти всегда совпадали по времени с какой-нибудь годовщиной на очередной «славной высоте»[1131], но казалась совершенно неуместной для бизнеса. И вопреки распространенному, но упрощенному противопоставлению «синих» и «серых» многие фалангисты куда внимательнее следили за экономической реальностью, чем принято считать. Помимо прочего, из личного интереса: одни унаследовали бизнес, другие слились с традиционной элитой, заботясь о том, чтобы их дети породнились с состоятельными фамилиями. Как бы странно это ни было, почти как одна из фотографий его племянницы, художницы Оуки Леэле, министр сельского хозяйства Альенде Гарсия-Бакстер, безупречный опытный фалангист, отлично понимал: ограничение экспорта и изоляция от общей сельскохозяйственной политики означают гибель испанской агроиндустрии. Обладая подобными «революционными» заслугами, он не испытывал ни малейших проблем, прибегая к образу «Отсутствующего», который к тому времени годился и в пир, и в мир, чтобы оправдать свою позицию. Еще в 1972 году, реагируя на недовольство «бункера» поездками Лопеса-Браво в Китай и Восточную Европу, он утверждал, что Хосе Антонио «был бы сторонником контакта с Общим рынком [и] сближения с восточными странами»[1132].

И в том же русле реформ ma non troppo, «реформ, но не слишком», действовало большинство членов группы «Тацит», в их случае ориентируясь на итальянскую Христианско-демократическую партию как модель. Многих из них продвинул Антонио Карро на эти интересные вторые уровни администрации – посты заместителей министров, технических генеральных секретарей, в Институт административных исследований. Среди них: Марселино Ореха, Габриэль Каньядас, Ланделино Лавилья и Хуан Антонио Ортега Диас-Амброна. Группа «Тацит» возникла весной 1973 года в коллегиуме Сан-Пабло и представляла новое поколение Национальной ассоциации католических пропагандистов (ACNP), уже лишенной непосредственного наставничества Анхеля Эрреры Ории – он скончался в 1968 году, спустя три года после назначения кардиналом, – но все еще верной его заветам. Среди этих заветов, во-первых, стремление влиять на общественное мнение через СМИ, что и реализовывалось в форме еженедельных статей по актуальным политическим темам, публиковавшихся под коллективным псевдонимом римского историка в газете Ya, главной газете Editorial Católica. Во-вторых, как они довольно быстро добились, – обретение места в крупных корпусах государственного аппарата с целью доступа к ключевым центрам принятия решений, как в публичной, так и в частной сфере. И наконец, в-третьих, полная совместимость с прагматичными представителями фаланги внутри самого Движения. Такой совместимостью ранее обладал и Руис-Хименес, который даже содействовал вхождению некоторых единомышленников в «Тацит» – таких, как Фернандо Альварес де Миранда и Иньиго Каберо – от имени испанских христианских демократов[1133]. В тех же пересекающихся пространствах действовал и Торквато Фернандес-Миранда: с его опытом теоретического осмысления «испанской демократии» еще в послевоенные годы он знал, что построение чего бы то ни было, напоминающего демократию по-испански, было бы невозможно без сотрудничества с католическим миром и согласия со стороны понтификальной доктрины[1134].

Отлучение ex machina

В этом контексте все: и реформаторы, и ортодоксы – осознавали, что иерархия католической церкви вряд ли останется попутчиком франкистского непримиримого курса. Уже не имело значения, велась ли речь об ассоциациях внутри или вне рамок Движения: энциклики вроде Populorum progressio (1967) ясно свидетельствовали о том, что Павел VI делал ставку на демократические структуры как способ «участия в общественной и политической жизни». Апостольский нунций Луиджи Дадаглио и кардинал Таранкон были готовы стать передатчиками этой линии внутри Испании. Разумеется, такая позиция не была единодушной. Напоминанием об этом служили и так называемое Священническое братство духовенства, и епископы Куэнки и Сарагосы – Хосе Герра Кампос и Педро Кантеро Куадрадо, оба прокурадоры в кортесах и представители так называемой аполитичной, то есть франкистской Церкви, как следовало из отчета Главного управления госбезопасности от конца 1971 года. Тем не менее в институциональных структурах преобладала именно «политизированная» линия. Например, в Епископской конференции, которую с 1973 года возглавлял Таранкон, а ее генеральным секретарем был Элиас Янес, был опубликован документ «Церковь и политическое сообщество», в котором утверждалось право народа «самостоятельно определять свою конституционную систему». Если еще оставались какие-либо сомнения в разрыве между режимом и официальной Церковью, они были окончательно развеяны в начале 1974 года с делом Аньовероса[1135].

Антонио Аньоверос, считавшийся одним из учеников Эрреры Ории и его бывший вспомогательный епископ, был напрямую назначен Павлом VI в епархию Бильбао в декабре 1971 года с нарушением условий конкордата. Режим не выразил протеста, обрадованный переводом проблемного епископа Сирарды в Кордову. На местном уровне назначение Аньовероса было встречено довольно холодно. Он не говорил по-баскски, и за ним тянулся шлейф его участия в годы гражданской войны: в качестве армейского капеллана по приказу Марселино Олаэчеи он исповедовал заключенных перед массовой расправой в Валькальдере после вывода группы узников из тюрьмы в Памплоне. Из чувства вины или из стремления превзойти ожидания Аньоверос пошел куда дальше своего предшественника. Он составил проповедь под заголовком «Христианство – весть спасения для народов!», зачитанную 24 февраля во всех церквях провинции, в которой призывал к признанию «самобытных культурных и духовных характеристик баскского народа», в том числе его «тысячелетнего языка». Проповедь носила откровенно эссенциалистский характер и представляла басков как единый народ.

Эта проповедь удивила даже Таранкона и других епископов, выступавших в защиту прав «национальностей», включая архиепископа Барселоны Нарциса Жубаня, который в частном порядке назвал ее «откровенно неосторожной и неприемлемой по ряду причин». Однако когда правительство обвинило Аньовероса в оправдании терроризма и посадило его под домашний арест, церковная иерархия сплотилась в его защиту. Начались крайне напряженные дни: власти арендовали самолет, чтобы выдворить епископа из Испании, а Таранкон пригрозил отлучением от Церкви каждому, кто поучаствует в этом процессе. Перед угрозой прямого конфликта с Церковью – чего Франко всегда стремился избегать – и осознавая, что рано или поздно ему придется держать ответ за свои грехи, которых накопилось немало, каудильо дал задний ход. По одним данным, когда кабинет предложил рассмотреть возможность одностороннего разрыва отношений с Ватиканом, Франко воскликнул: «Вы что, с ума сошли?»[1136]

Даже при внешней «нейтрализации» конфликта было очевидно: спустя более тридцати лет после окончания гражданской войны отношения между католической церковью и франкистским государством практически вернулись в исходную точку. Велись переговоры о новом конкордате взамен устаревшего 1953 года, однако Святой престол сознательно затягивал их. Семнадцать епархий вновь остались без назначенных полноправных епископов. И снова, как в былые времена, насчитывались сотни священников, которых следовало «отправить строить автономию» в тюрьму. Правда, теперь уже не в Кармону, а в Самору, где в ноябре 1973 года арестованные не только устроили голодовку, но и разгромили мебель в тюрьме, находившейся под юрисдикцией Ватикана. Все это вызывало колоссальное раздражение у ортодоксальной франкистской среды, наиболее ожесточенные представители которой устраивали акты насилия против прогрессивного духовенства и регулярно встречали президента Епископской конференции на публичных мероприятиях любимым лозунгом: «¡Tarancón al paredón!» – «Таранкон к стенке!»[1137]

Западный ветер

Исторически безупречной моделью прогнозирования политического климата для Испании была соседняя Португалия. Ветры перемен начали дуть и оттуда. Как мы отмечали ранее, режим Нового государства уже давно забуксовал в радикализации, бывшей результатом колониальной войны (1961–1974), абсолютно невыносимой и в демографическом, и в экономическом, и в геостратегическом плане. Однако эта стремительная динамика была остановлена 25 апреля 1974 года, когда капитаны и гвоздики[1138] вышли на улицы и в течение нескольких часов мирно покончили с самой долгоживущей диктатурой во всей Западной Европе[1139].

Капитуляция Марселу Каэтану и стремительный демонтаж салазаровского режима не только подтвердили провал формулы «развитие в преемственности», которая сильно перекликалась с «духом 12 февраля» правительства Ариаса, но и напомнили по всем признакам крах фашизма в 1943 году. Снова в одночасье рухнули институциональные структуры и правовая система, возводимые десятилетиями, исчезая почти бесследно и без всякого сопротивления со стороны народа[1140]. Неудивительно, что «хиронасо» и ссылки на «ошибку Беренгера», которыми мы открыли эту главу, произошли вскоре после Революции гвоздик: известия из Лиссабона заставили многих в серых костюмах и голубых рубашках сильно занервничать. А через несколько месяцев, в июле 1974 года, пала и военная хунта в Греции, и тоже после периода, который характеризовался волнениями в университетах и последовавшими робкими попытками либерализации под руководством полковника Пападопулоса, завершившимися очередным политическим и идеологическим крахом[1141]. Таким образом, франкистская Испания осталась без союзных диктатур в Южной Европе, а все, кто мечтал повторить путь трансформации, начатый «по ту сторону границы», спешно отправлялись туда на «учебу»[1142]. Некоторые поездки такого рода использовались, впрочем, и для дипломатии высокого уровня. Так, например, Фелипе Гонсалес и другие члены исполкома ИСРП встретились с Вилли Брандтом, уже бывшим канцлером, но по-прежнему влиятельной фигурой континентальной левой через Федерацию социалистических партий ЕЭС. Через нее он способствовал все более активному «вовлечению СДПГ в южноевропейские процессы и поддержке социализма как инструмента разрядки и сдерживания коммунизма»[1143].

В отличие от режимов в Греции и Португалии, подорванных своими интервенциями на Кипре и в заморских территориях, франкистская диктатура избежала ошибки попытки решить внутренние проблемы путем втягивания страны в войны, которые она была не в состоянии вести. Возможностей и соблазнов для этого было предостаточно. Сахара, все еще официально считавшаяся испанской провинцией, переживала нарастающий кризис, вполне способный перерасти в вооруженный конфликт. С одной стороны, кризис развивался изнутри – в 1973 году образовался Фронт Полисарио (FP), при решительной поддержке Алжирской Республики, готовившейся к партизанской войне за национальное освобождение. С другой стороны, из Марокко, где Хасан II превратил аннексию Сахары во флаг национального единства, позволяющий мобилизовать население и нейтрализовать внутреннюю оппозицию. И в этом ему помогал, почти не скрывая, сам Вашингтон, что в очередной раз демонстрировало ограниченность и сугубо инструментальный характер союза США с испанской диктатурой.

Пытаться убить двух зайцев одним выстрелом – пресечь «плохой пример» революции в Португалии и набрать очки в глазах Вашингтона – именно такую цель ставил себе Ариас Наварро, когда в марте 1975 года намекнул высокопоставленным представителям Госдепартамента США на возможность военного вмешательства в Португалии. Предложение прозвучало после неудачных попыток генерала Антониу де Спинолы, ветерана «зеленого легиона», воевавшего в составе «синей дивизии», инициировать консервативный откат Революции гвоздик. Однако Франко, верный урокам 1940-х годов, осадил своего импульсивного премьер-министра и выступил против любой формы прямого вмешательства. Эту позицию он представил в том числе и во время встречи с Джеральдом Р. Фордом, который посетил Испанию вскоре после майского саммита НАТО в 1975 году. Франко опасался, что такой прецедент в будущем может быть применен и к его собственному режиму[1144]. То же самое произошло и в случае с Сахарой, где вновь был задействован знакомый сценарий первой волны деколонизации: пышные заявления «Испания не оставит сахравийцев на произвол судьбы» сменялись полным бездействием, а затем уступкой требованиям ООН и объявлением референдума о самоопределении. Однако Алауитское королевство перехватило инициативу: Марокко удвоило ставки, вынесло вопрос о суверенитете на рассмотрение международных судов и добилось отсрочки голосования. Опасаясь, что дело может завершиться вооруженным конфликтом, испанские власти начали подготовку к одностороннему выводу. Такая тактика, возможно, и позволила режиму протянуть еще несколько недель, но ценой этого стали национальный престиж и интересы самого сахравийского народа, очередной жертвы логики франкистского управления[1145].

Несмотря на то что в отсутствие военного контекста вероятность мятежа в армии была ничтожно мала, страх, царивший в верхах режима, и давление ультраправых кругов привели к отставке генерала Мануэля Диеса-Алегрии с поста начальника Объединенного штаба (AEM), который он занимал с 1969 года. Генерал из Астурии пользовался широким уважением за свою профессиональную компетентность, благодаря которой он сделал стремительную карьеру и сыграл важную роль в переговорах с США. Однако его репутация умеренного и открытого к реформам человека вызывала опасения. Триада фалангистских генерал-лейтенантов – Иниеста Кано, Гарсия Ребуль и Анхель Кампано – особенно подозрительно относилась к его международным связям. Их тревожил опыт Греции и Португалии, где взаимодействие военных с командованием стран – членов НАТО, а также совместные учения и контакты с демократическими армиями, казалось, способствовали переменам в авторитарном мышлении. Но больше всего их раздражала настойчивая позиция Диеса-Алегрии по поводу необходимости модернизации и профессионализации ВС. Для них миссией вооруженных сил было вовсе не развитие, а «поддержание и передача […] живого пламени вечных идеалов» крестового похода, и именно поэтому они встретили с враждебностью его проект Органического закона о национальной обороне (LODN)[1146].

Озабоченная ветрами с Запада, триада в голубых рубашках вскоре нашла повод, чтобы потребовать отставки генерала Мануэля. Предлогом потребовать его голову послужил уже упомянутый курс на сближение с Восточной Европой, к которому они также относились враждебно, если только это не происходило, как в свое время у Анхеля Кампано, «в форме и с мундиром вермахта». Поводом послужила закрытая частная поездка Диес-Алегрии в Румынию по приглашению Николае Чаушеску. Румынский лидер в тот период стремился дистанцироваться от СССР и проводить более самостоятельную внешнюю политику, для чего он пытался позиционировать себя как партнера для стран Запада. С учетом его давних связей с Сантьяго Каррильо и КПИ (неслучайно La Pirenaica окончательно перебралась из Москвы в Бухарест в 1954 году – об этом блестяще рассказывает документальный фильм Bucarest. La memoria perdida (2008), посвященный тогдашнему члену PSUC Жорди Соле Туру). Чаушеску, по-видимому, увидел в Диес-Алегрии потенциального испанского генерала Спинолу. Не имело значения, что встреча осталась без последствий и что сам Ариас был в курсе визита. Как только «голубые генералы» донесли Франко, даже несмотря на то, что брат Диес-Алегрии – Луис – возглавлял военную канцелярию каудильо, Франко распорядился освободить генерала от должности в середине июня 1974 года.

Тем не менее, как бы консерваторы ни старались остановить время, Мануэль Диес-Алегрия оставался лишь фигурой на носу корабля перемен, которые уже происходили внутри вооруженных сил[1147]. А перемены эти имели решающее значение: ведь и «бункер», и сам Франко регулярно апеллировали к «Армии Победы» как к последнему гаранту сохранения системы. Однако, при взгляде на происходящее в некоторых направлениях, становилось очевидно: даже в этом оплоте режима непреклонности начинали появляться первые трещины[1148].

В первую очередь, как уже отмечалось, речь шла о фронте профессионализации армии. Значительная часть офицерского корпуса жестко критиковала как нехватку подготовки и ресурсов у трех родов войск, так и их хроническую несогласованность – два ключевых фактора, делавшие любое возможное участие в боевых действиях попросту немыслимым. Эта критика, зревшая годами, особенно остро звучала со стороны выпускников Генеральной военной академии (AGM) 1950-х годов, которые считали, что офицеры, пришедшие в армию как бывшие временные альфересы времен гражданской войны – типичный пример «политического военного», – придавали слишком большое значение идеологической обработке солдат и слишком малое их технической подготовке[1149]. В этом контексте, хотя Органический закон о национальной обороне (LODN), предусматривавший, например, создание Объединенного комитета начальников штабов, так и не прошел утверждение в кортесах, ряд его положений, связанных с профессионализацией, уже были реализованы в рамках Общего закона о воинской службе (1969). Тот, в частности, положил конец «контролю, который Движение осуществляло над сержантами и младшими офицерами, проходившими подготовку в рамках программы инструкции премилитарного обучения высшего уровня (IPS)»[1150].

Но даже традиционная идеологическая обработка уже не могла проводиться так легко, поскольку и на этом фронте ситуация утратила стабильность. Вооруженные силы не были изолированы от изменений, принесенных Вторым Ватиканским собором и движением католицизма «снизу». Как раз наоборот, учитывая глубокое присутствие Церкви в армии. И снова фигура Мануэля Диес-Алегрии становилась здесь символической, хотя и не единственной: его брат Хосе Мария Диес-Алегрия, исключенный из ордена иезуитов после выхода его книги «Я верю в надежду!..» (1972), жил в трущобах района Посо-дель-Тио-Раимундо вместе с отцом Льяносом – известным священником, сыгравшим ключевую роль в идеологической трансформации всего спектра нового среднего класса. Под вдохновением Льяноса действовал и Луис Пинилья, организовавший в Мадриде и Сарагосе несколько академий и центров повышения квалификации для военных, ориентированных на обновление. Из числа его воспитанников сформировалась группа Forja, распущенная по приказу вышестоящего начальства в конце 1950-х, но оставившая после себя поколение офицеров, игравших ключевую роль в процессе перехода, включая самого Пинилью, впоследствии ставшего директором AGM.

К «злополучному собору» примыкал, в-третьих, и университетский фронт. В отличие от прежних времен с их типичной преторианской культурой, в начале 1970-х почти половина новых капитанов имела высшее образование. Это, с одной стороны, продолжало традиционную для армии роль социального лифта – сначала через ликвидацию неграмотности, а с 1960-х годов через профессиональное обучение солдат, решивших остаться на службе. С другой стороны, это открыло канал соприкосновения с настроениями остальной части общества. Учеба в вузах позволяла приобщиться к новым формам опыта: участие в киноклубах, воскресный труд, летние лагеря Службы общественных работ – и узнать изнутри, чего именно добивается студенческое движение[1151].

Парадоксально, одной из менее воодушевляющих причин роста числа выпускников университетов среди офицеров была необходимость искать подработку в гражданском секторе. Эта практика, крайне распространенная в среде городского среднего класса, вызывала глубокое недовольство внутри армии, поскольку воспринималась как явный признак потери престижа и общественного признания военной профессии. В военных изданиях часто говорилось о том, что вооруженные силы стали одной из главных жертв политики экономического роста: из-за бюджетной сдержанности (по данным Всемирного банка за 1973 год, доля ВВП, направляемая на обычные вооруженные силы, в Испании была ниже, чем во всех странах Западной Европы, кроме Дании и Люксембурга), но особенно из-за падения покупательной способности зарплат военных по сравнению с зарплатами в финансовом секторе и даже в промышленности. Все это опровергает образ эпохи диктатуры как золотого века испанской армии – еще один пример вредной франкистской дезинформации. Напротив, после более двух десятилетий профессионального пренебрежения армия представляла собой «босоногого гиганта», по удачному выражению Габриэля Кардоны, одного из молодых офицеров, которого материальная неустроенность заставила изнутри узнать все несправедливости, царившие на трудовом фронте, и, соответственно, поставить себя на место тех, кто выдвигал коллективные требования[1152].

На пятом и последнем фронте стояло уже упомянутое внешнее измерение. Хотя Испания оставалась вне НАТО, ее армия находилась в постоянном контакте с международными реалиями и с тем, какую роль в них отводили вооруженным силам в разных странах. В этом смысле испанские офицеры прекрасно знали о крайне негативном опыте своих французских коллег в Алжире, где, по словам полковника Матье из незабываемого монолога в фильме «Битва за Алжир», «военный характер всей проблемы второстепенен. Прежде всего, это полицейская операция. Я знаю, что нам не нравится это слово… но только оно точно передает, в чем состоит наша работа». Хотя подобный подход соответствовал роли, которую армия играла в первые годы диктатуры, а также ее собственному организационному устройству, перспектива вновь отодвинуть вопросы обороны и сосредоточиться на борьбе с «внутренним врагом», по образцу, вскоре экспортированному в латиноамериканские диктатуры[1153], вовсе не вызывала энтузиазма у профессиональных военных. Таким образом, как бы ультраправые группировки ни пытались заигрывать с армией, призывая ее к более активной роли в борьбе с ЭТА, наиболее квалифицированные офицеры испытывали, по словам генерала Мануэля Гутьерреса Мехадо, тогдашнего генерального секретаря AEM и главного соратника Диес-Алегрии, «отвращение к участию в делах, связанных с терроризмом»[1154].

Наиболее важным практическим и символическим следствием всей этой амальгамы перемен и недовольства стало создание в начале сентября 1974 года Демократического военного союза (UMD), организации, выступавшей за модернизацию и профессионализацию вооруженных сил в рамках подлинно демократического государства. Демократический военный союз, конечно, был вдохновлен Движением вооруженных сил (MFA), которое обеспечило революцию в Португалии. И тем не менее UMD имел глубокие внутренние корни и прекрасно осознавал различия между двумя странами. Так, командоры Хулио Бускетс и Луис Отеро, активные организаторы движения в Барселоне и Мадриде, вместе отправились в Лиссабон, чтобы познакомиться с португальским опытом. Однако еще во время процесса в Бургосе первый из них уже открыто выступал против использования военной юрисдикции в репрессивных целях. Адаптируя португальские идеи к испанской действительности, они пришли к выводу, который позднее сформулировал другой участник UMD, капитан Шосе Фортис Бусан: «Вместо активного путча нам следовало попробовать отрицательный: „замочить порох“ той самой армии в голубых рубашках»[1155].

Хотя Демократический военный союз (UMD) все еще оставался малочисленным, его нейтралистская позиция делала организацию опасным ориентиром и точкой опоры, поскольку эта позиция означала первый доктринальный прорыв внутри вооруженных сил со времен идеологической чистки, проведенной в годы гражданской войны. Реакция ультраконсервативных кругов не заставила себя ждать. Без какого-либо уведомления Президиума правительства, что само по себе давало ясно понять, что армейская верхушка считала себя государством в государстве, министр армии Франсиско Колома и начальник армейской разведки (SIBE) Хосе Мария Саэнс де Техада приняли решение обезглавить организацию и устроить показательную порку ее участников. В июле 1975 года был отдан приказ об аресте десяти членов UMD. Его оформили два завсегдатая реакционного крыла франкистского лагеря: генерал Мильянс дель Бош, командующий бронетанковой дивизией «Брунете», и капитан-генерал Центрального военного округа Анхель Кампано. Арестованных передали под военный суд, не допустив гражданских адвокатов, после чего они были исключены из вооруженных сил и приговорены к длительным срокам по обвинению в «заговоре с целью военного мятежа». Причем суровость наказания обосновывалась не столько принадлежностью к «подрывной организации», сколько нарушением «цепи командования» и «священной внутренней дисциплины армии». Последний аргумент оказался столь живучим, что пережил самого диктатора: участники UMD не были амнистированы даже законами об амнистии, принятыми в годы переходного периода. Только значительно позже, уже в глубоко демократической Испании, когда утих постоянный «лязг сабель», сопровождавший процесс перемен, они смогли наконец ходатайствовать о восстановлении в рядах армии[1156].

Единственным положительным аспектом этого безапелляционного требования строгой дисциплины, по крайней мере с демократической точки зрения, была его распространенность на всех военных, в том числе «голубых». Особенно учитывая привычку последних не испытывать на себе всей строгости законодательства, применяемого ко всем, кроме них. Как уже упоминалось, генерал-лейтенант Иниеста Кано после убийства Карреро Бланко самовольно нарушил служебную иерархию, отдав приказ, выходящий за пределы его полномочий. Теперь он пытался повторить ту же схему: проигнорировать установленную на 1974 год дату своего выхода в отставку и занять пост главы Генерального штаба армии (AEM), в то время как Анхель Кампано стремился возглавить Гражданскую гвардию. Однако их вышестоящий начальник Франсиско Колома в конечном счете настоял на уходе Иниесты Кано. На соответствующие должности были назначены Карлос Фернандес Валлеспин и Хосе Мигель Вега Родригес, фигуры, более склонные к реформам, хотя и ветераны «голубой дивизии», как и их предшественники на постах.

Конечно, нельзя полагать, что эти перемены означали стремительную демократизацию вооруженных сил Испании. Напротив, быть «аполитичным» означало, по сути, быть франкистом и признавать 18 июля непреложной исходной точкой для любых институциональных изменений. Тем не менее в совокупности происходящее указывало на изменение роли армии в жизни государства. Если в предыдущие десятилетия ее функциями были обеспечение общественного порядка, борьба с антигосударственной деятельностью и репрессии инакомыслящих, то сейчас наблюдалось все нарастающее стремление сосредоточиться на задаче национальной обороны. Главный вопрос заключался в том, станут ли эти изменения в ментальности армии достаточной основой, чтобы сабли не вмешивались в гипотетический процесс перехода к другому режиму – разумеется, с жестким табу на легализацию Компартии Испании, «врага народа номер один». Или же, напротив, сработает реакционный инстинкт, явив жизнеспособность «вечного пламени победы». Сам Гутьеррес Мельядо, делясь в частной переписке с Ариасом своим беспокойством по поводу чрезмерного количества ультраправых публикаций в воинских частях, невольно давал в этом отношении пищу для размышлений:

«Молодым офицерам не стоит загружать голову разговорами о войне, которая сегодня находится от нас дальше, чем война на Кубе, когда я был лейтенантом»[1157].

«…похоже, архитрав серьезно поврежден»

Перспективы сохранения режима после Франко выглядели обескураживающе, но это вовсе не означало, что его сторонники отказались от борьбы за выживание или что механизмы диктатуры пришли в полную негодность. Режим был раненым зверем, но по-прежнему сохранял весь свой репрессивный арсенал: Главное управление безопасности (DGS), нерегулярное насилие и судебный аппарат. Однако он быстро терял другую привычную ему способность – использовать эти инструменты эффективно и скоординированно.

Перед лицом того все более очевидного факта, что «Франко уже старик. Он мог прожить еще четыре, пять, десять лет… А потом?»[1158] – нервозность была ощутима в полицейских участках самых неспокойных городов, таких как Вальядолид, некогда прославленная историческая колыбель FE-JONS, а теперь настоящий оплот оппозиционных движений. 18 января 1974 года в отделении полиции на улице Фелипе II вновь имело место классическое применение закона о попытке к бегству, замаскированное под прыжок из окна: на этот раз жертвой стал антифранкист и студент Хосе Луис Канчо. Он выжил, но вскоре предстал перед Судом по делам общественного порядка вместе с шестью товарищами. Спустя год, в начале февраля 1975-го, министр образования Крус Мартинес Эстеруэлас и ректор Хосе Рамон дель Соль договорились о закрытии Университета Вальядолида и аннулировании учебного года для 8000 студентов – беспрецедентная мера, которая вызвала взрыв солидарности, охвативший как другие университеты, так и сам город. В результате в Вальядолиде на несколько месяцев заработал «параллельный университет»[1159].

Пользуясь откровенным покровительством полиции, радикальные ультраправые группировки, вращающиеся вокруг Fuerza Nueva (временно объединенные в Испанскую национал-социалистическую партию, PENS), начали систематически атаковать культурную сферу, с особым пристрастием к арт-галереям и прежде всего к прогрессивным книжным магазинам. С тех пор как Cinc d’Oros в Барселоне «открыла счет» в ноябре 1971 года, атаки с разбитием витрин, бомбами и «коктейлями Молотова» стали привычным явлением для знаковых книжных лавок: Antonio Machado и Rafael Alberti в Мадриде, Pórtico в Сарагосе, Tres i Quatre в Валенсии, издательство журнала El Ciervo в Барселоне и Lagun в старой части Сан-Себастьяна. Последний был основан Марией Тересой Кастельс, Хосе Рамоном Рекальде, трудовым адвокатом, что делало его двойной мишенью, и Игнасио Латьерро и стал объектом особой ненависти после того, как поддержал всеобщую забастовку против процесса в Бургосе. За это Мария Тереса Кастельс провела два месяца в тюрьме. И вновь диктатура возвращалась к истокам: если она родилась на костре сожженных книг, то и теперь умирала в их пепле[1160].

Эти ультраправые акции погромного типа вступали в очевидное противоречие с ценностями, глубоко укорененными в среде консервативного среднего класса, того самого «молчаливого большинства», на которое режим якобы опирался в своей социальной легитимации, – это были базовые ценности, вроде поддержания общественного порядка и уважения к частной собственности[1161]. Оппозиционные движения становились все более видимыми – широко известной стала забастовка актеров и актрис в феврале 1975 года, организованная, в частности, Кончей Веласко и Хуаном Диего при активной поддержке Сары Монтель, – и признаваемыми, поскольку одной из главных их целей было сохранить мирный характер профсоюзных протестов и районных мобилизаций. Задача, впрочем, была непростой. Последствия нефтяного кризиса, начавшегося в октябре 1973 года, все ощутимее били по экономике Испании, которая импортировала свыше 80 % энергоресурсов и основывалась на энергоемких отраслях – металлургии, текстиле, машиностроении и судостроении. В результате были рост безработицы, застой производительности и резкое падение покупательной способности на фоне инфляции. В ответ на дорожание жизни женщины-домохозяйки объединялись и повсеместно организовывали так называемые рыночные забастовки. И это были не единичные случаи: по данным самой Государственной профсоюзной организации, только в 1974 году из-за забастовок было потеряно почти двадцать миллионов человеко-часов, хотя право на забастовку по-прежнему не регулировалось, несмотря на проекты министра труда Лисинио де ла Фуэнте, подавшего в отставку в конце того же февраля 1975 года.

В этих условиях потребовалась большая дисциплина, чтобы сдержать разочарование и не допустить того, чтобы все большее число подпольных активистов склонилось к вооруженной борьбе террористического толка с ее обещаниями немедленных результатов и «пропаганды действием». К такому призыву продолжали прибегать как ЭТА в Стране Басков, так и ФРАП в крупных городах. К ним в последние месяцы существования диктатуры присоединились Группы антифашистского сопротивления Первого октября (GRAPO), связанные еще с одним отколом от КПИ Испании – на этот раз с тем, что привел к созданию ИКП (воссозданной)[1162], хотя и «изолированной от остальной радикальной левой»[1163].

Перед лицом нарастающей социальной напряженности правительство Ариаса оказалось в ловушке трудноразрешимого уравнения. После убийства Карреро Бланко ему необходимо было продемонстрировать, что у него не дрогнет рука, что явно противоречило провозглашенной им готовности к реформам. Оказавшись на распутье, Ариас однозначно выбрал жесткий курс. Едва он успел поручить своему кабинету проведение реформ, как 2 марта 1974 года была санкционирована казнь гражданина Германии Георга Михаэля Вельцеля и Сальвадора Пуча Антика. Последний состоял в небольшой анархистской группе под названием Иберийское освободительное движение (MIL) и был приговорен к смерти за убийство в перестрелке старшего инспектора Политико-социальной бригады (BPS) Франсиско Ангуаса в процессе, полном нарушений. Пуч Антик и его окружение осознавали, что теракт 20 декабря сделал его вероятной жертвой репрессий. «Эта бомба убила и меня», – якобы сказал он своим сестрам, но никто из них не ожидал, что режим, стремясь к устрашению, вновь прибегнет к варварскому методу казни с применением гарроты[1164].

Как воспроизвел Мануэль Уэрга в фильме «Сальвадор» (2006), жестокость казни произвела сильнейшее впечатление на общественное мнение. И не зря: даже посольство США, обычно абсолютно равнодушное к репрессиям режима, в конфиденциальных телеграммах в Госдепартамент назвало ее «средневековым методом казни». Показательно, что один из тюремных сотрудников, присутствовавший в тот день на казни и успевший подружиться с Пучем Антиком, Хесус Ирурре, вскоре стал инициатором и первым председателем Демократического профсоюза работников пенитенциарной системы. Таким образом, нелегальная коллективная борьба проникала даже в последний бастион диктатуры – тюремную администрацию[1165]. Однако, несмотря на волны возмущения, особенно в Каталонии, где, как отмечалось в тех же американских отчетах, «среди некоторых каталонцев витает, хотя и не обязательно рациональное, подозрение, что казнь Пуча была сознательным политическим жестом, направленным против региона и его сепаратистских устремлений», – массовая мобилизация оппозиции была слабее, чем в предыдущих случаях. Эта ситуация, с одной стороны, предвосхищала постепенную утрату влияния некогда могущественного анархистского движения – принадлежность к анархистам была еще одной причиной, по которой режим решил применить гарроту; но с другой стороны, демонстрировала неприятие террористических методов борьбы и прежде всего отражала ахиллесову пяту оппозиции: разобщенность[1166].

Одни тянули в одну сторону, другие в другую; «как он яростно дергал в разные стороны», как пел Льюис Льяк в песне «L’estaca» (1968), но так и не смогли сделать это скоординированно. 29 июля 1974 года в Париже была публично представлена так называемая Демократическая хунта Испании (JDE), учрежденная в тот момент, когда диктатура оказалась в состоянии неопределенности из-за болезни Франко, которую считали последней. По образцу «Ассамблеи Каталонии» и при опоре на различные «демократические столы», сформировавшиеся в ряде муниципалитетов, хотя с постоянным стремлением взять их под контроль, хунта представляла собой инициативу КПИ во главе с Сантьяго Каррильо. Его «Пакт за свободу» лег в основу программы «демократического разрыва». К хунте присоединились также профсоюз CCOO, Народная социалистическая партия (PSP) Тьерно Гальвана и Рауля Мородо, Карлистская партия и ряд видных персон, таких как Хосе Видаль Бенейто, а также бывшие деятели газеты Madrid – Кальво Серер и Антонио Гарсия-Тревихано. Тем не менее до подлинного антифранкистского единства было далеко: в стороне добровольно оставались такие важные силы, как Баскская националистическая партия (PNV), различные группы христианских демократов и особенно ИСРП. Социалисты по-прежнему уклонялись от сотрудничества с коммунистами, движимые одновременно воспоминаниями о гражданской войне и прагматичным расчетом, оба мотива подпитывались активным контактом с Вилли Брандтом (в свое время связанным с ПОУМ во время пребывания в Испании)[1167] и Социал-демократической партией Германии (СДПГ). Именно на этой почве ИСРП завершала в те годы двойной процесс, по сути означавший ее переформатирование. Внутренне – через отстранение Родольфо Льописа и других лидеров эмиграции, застрявших в логике довоенного периода, в пользу обновленцев из самой Испании: Астурии, Страны Басков, Мадрида, и прежде всего из Севильи, где выделялись так называемые молодые турки. Эта смена руководства была закреплена в октябре 1974 года на XXVI съезде, проходившем в пригороде Парижа, в рабочем районе Сюрен, где новым генеральным секретарем был избран Фелипе Гонсалес. Внешне же обновление происходило благодаря признанию ИСРП в качестве основного национального собеседника со стороны Социалистического интернационала, хотя тот даже рассматривал кандидатуру Тьерно Гальвана. На этой основе в июне 1975 года ИСРП продвигала уже собственный инструмент объединения: Платформу демократической конвергенции, куда вошли социал-демократические силы, баскские, галисийские и валенсийские националисты, а также профсоюзы НКТ и ВСТ. Еще до смерти диктатора хунта и платформа успели выступить с первым совместным обращением «к народам Испании»[1168].

Тем временем политический терроризм не прекращался[1169]. Используя тот же модус операнди, что и в случае с улицей Клаудио Коэльо – то есть действия аберцалей[1170] с опорой на логистическую сеть Евы Форест, – ETA добралась до улицы Коррео, буквально за углом главного здания DGS в Мадриде. Именно там 13 сентября 1974 года была совершена первая атака ETA с неизбирательным характером, когда в кафе «Роландо», куда лишь теоретически могли заходить сотрудники службы безопасности, была заложена бомба. В результате резни погибли двенадцать гражданских, еще почти через три года скончался инспектор полиции Феликс Аюсо Пинель, раненный в том же взрыве, – единственная цель, представлявшая интерес с точки зрения террористов, которые всегда проводили «качественное» различие между своими жертвами. В отличие от операции «Огро» в данном случае пропагандистский эффект оказался нулевым, и ETA, которая вскоре пережила новый внутренний раскол, проявила трусость, отказавшись взять на себя ответственность за нападение, и попыталась приписать его ультраправым группировкам. В свою очередь, руководство DGS постаралось связать атаку с оппозиционным движением в целом, чтобы его дискредитировать. Для этого были задержаны и подвергнуты пыткам такие фигуры, как Бернардо Видаль (связанный с UMD), а также Лидия Фалькон и Элисео Байо (диссиденты из PCE-PSUC), сохранявшие контакты с кругами Састре и Форест. Появление нарратива о «симбиозе ETA и коммунизма» представляло серьезную угрозу: он мог свести на нет всю проделанную работу в рамках доктрины «национального примирения», выстраивавшейся почти двадцать лет. В этих условиях Сантьяго Каррильо не только осудил теракт, но и распорядился, чтобы юристы партии отказались от защиты обвиняемых[1171].

Бункер потребовал головы Пио Кабанильяса, обвиняя его в создании «атмосферы отчужденности и моральной распущенности» из-за его излишне либеральной информационной политики. Дата его отставки тоже неслучайно была поставлена на 29 октября. Уход с поста самого знакового министра из лагеря либералов вызвал цепную реакцию: в знак солидарности ушел в отставку Баррера де Иримо, а вместе с ним и ключевые фигуры экономического аппарата в INI и Банке Испании, такие как Франсиско Фернандес Ордоньес (прозванный Киссинджером Минфина, позже работавший в ОЭСР и ГАТТ), Мигель Бойер и Карлос Сольчага. Однако в Генеральном секретариате Движения (SGM) на этот отток реформаторов смотрели не как на проблему, а как на возможность. Только после этого Утрера смог добиться перевеса над сторонниками контролируемого из МВД ассоциативизма, и между декабрем 1974 и январем 1975 года Национальный совет, Франко и кортесы наконец одобрили его юридический статут политических ассоциаций.

Всего лишь месяц спустя, на фоне нарастающего политического и социального кризиса после отставки министра труда, на фоне всеобщей забастовки в системе здравоохранения, особенно активной среди интернов-резидентов (MIR) и в государственных больницах, и на фоне заявления «пятисот высокопоставленных чиновников государственной администрации», призывающих «правительство к подлинной демократизации»[1172], Ариас Наварро инициировал новый министерский кризис. Двигаясь уже исключительно из соображений политического выживания в краткосрочной перспективе, он поставил себе целью прежде всего добиться ухода Утреры, опасаясь, что тот в конце концов вытеснит его с поста главы правительства, поскольку пользовался полным доверием Франко и имел к нему непосредственный доступ. Вместе с ним ушел и другой классический фалангист в кабинете, Франсиско Руис-Харабо, министр юстиции, который, как любил подчеркивать, «был еще в 1936 году»[1173].

В результате перестановок прежний вице-секретарь Движения Фернандо Эрреро Техедор в начале марта занял пост в здании на улице Алькала (головной офис Движения). И независимо от того, было ли это изначальным намерением Ариаса или нет, новый сильный человек в системе Движения стал главной надеждой на институционализацию франкистского непрерывного курса, сумев вдохнуть жизнь в оригинальный проект ассоциативизма. Обладая юридическим образованием, политической хваткой и широкими связями не только среди выборной элиты франкизма, но, что особенно важно, и с принцем Хуаном Карлосом, Эрреро быстро приступил к созданию ассоциации с гегемонистскими амбициями – Союза испанского народа (Unión del Pueblo Español, UDPE), который единственный мог соответствовать требованиям, определенным Статутом, и с помощью которого можно было бы «заставить всех глотать горькую пилюлю» и установить, по его собственным словам, «политическую систему, в которой нет места для политических партий»[1174].

В такт этому эффектному жесту, пытаясь противостоять росту влияния ряда независимых СМИ, таких как оппозиционный журнал Triunfo и более умеренный Cambio 16, официальная пресса развернула лингвистическое наступление, в котором понятия демократии получили очередную демагогическую интерпретацию в пользу Основных законов, столь же гомеопатических, как и всегда. В этом замысловатом словесном манипулировании особенно выделялся Фернандо Оньега, получивший пост заместителя главного редактора газеты Arriba, который превратил свою колонку El péndulo, регулярно публиковавшуюся на первой полосе газеты франкистского Движения, в настоящую лабораторию новояза позднефранкистской эпохи[1175].

Однако «голубая» волна была резко остановлена 12 июня 1975 года, когда Фернандо Эрреро Техедор погиб в дорожной аварии, настоящем биче Испании, занимавшей тогда первое место в Европе по смертности на дорогах. Его служебный автомобиль Dodge 3700 GT столкнулся с грузовиком неподалеку от Авилы. Две недели спустя, хотя на этот раз по естественным причинам, в Вечном городе скончался и человек, вдохновлявший как самого генсека Движения, так и значительную часть политической элиты второй половины диктатуры, – Хосемария Эскрива де Балагер.

Хотя это снова лишь гипотетическое допущение, но даже при всей своей стремительной карьере Эрреро Техедору вряд ли бы удалось повернуть ход истории вспять. Так, на строго институциональном фронте личности, считавшиеся ключевыми фигурами в будущем страны, такие как Хосе Мария де Арейльса и Мануэль Фрага, а также большинство членов группы Tácito, уже отказались от участия в игре с ассоциациями[1176]. Что же касается профсоюзного фронта, столь необходимого для того, чтобы Движение могло поддерживать свою легенду опоры «социальной демократии по-испански» – именно такой ярлык был запущен Институтом политических исследований (IEP) в рамках их объявленного «идеологического перевооружения», – то ситуация здесь была еще хуже. Выборы профсоюзных представителей, прошедшие в июне 1975 года, подтвердили простой принцип «пространств свободы»: там, где дозволялось хоть немного воли, ее сразу заполняли демократические силы. Формирование единых демократических списков – результат сотрудничества CCOO, профсоюза USO и христианских базовых платформ – привело к массовому участию и безоговорочной победе. «В некоторых городах с боевыми традициями, таких как Корнелья-де-Льобрегат, новоизбранные представители вошли в здания Организации синдикального единства (OSE) и выгнали оттуда фалангистских функционеров», что не прошло мимо внимания гражданского губернатора Барселоны, «некоего Мартина Вильи»[1177].

Еще до смерти Эрреро, в мае 1975 года, журналист Луис Мария Ансон в газете ABC подхватил настроение всеобщей растерянности, написав о «громком хлопанье крыльев кур. Есть также что-то вроде шороха крыс, покидающих корабль режима». На фоне этого политического бегства он провозглашал свое «восхищение франкистами и фалангистами, которые по-прежнему защищают […] те принципы, за которые они доблестно сражались на войне и в мирное время». При этом, как он уточнял, «не разделяя их убеждений»[1178].

Собственные взгляды Ансона совпадали, разумеется, с позицией легитимистского монархизма, то есть дона Хуана де Бурбона, который, пользуясь политическим хаосом, не уставал предлагать себя в качестве фигуры для снятия блокады, выступая из Эшторила. Руководствуясь своей врожденной склонностью к нелояльности, как политической, так и отцовской, он не раз напоминал, что «находится в распоряжении и на службе у испанского народа», поскольку несет на себе «непередаваемую обязанность хранителя векового политического сокровища, каким является испанская монархия». Опасаясь, что дон Хуан может попытаться подтолкнуть к военному заговору, принц Хуан Карлос, уже вновь исполнявший обязанности главы государства на последних этапах диктатуры, совершил ошибку: вопреки официальным каналам он встретился с военными министрами, чтобы те подтвердили ему поддержку со стороны вооружнных сил. Это стало первой «бурбонадой» – выражение, использованное тогдашним главой правительства, – которая едва не стоила ему политического будущего, так как вызвала сомнения в его уважении к институциональной процедуре режима и привела к угрозе отставки Ариаса Наварро, что в итоге существенно ограничило политические возможности принца в последующие месяцы. К тому времени, впрочем, Франко уже окончательно пресек споры о наследовании, не поддавшись давлению клана из Эль-Пардо и запретив въезд в Испанию дону Хуану де Бурбону с июля 1975 года[1179].

Вся та невозмутимость, которую Франко продолжал излучать, когда занимался привычными для себя проблемами, оборачивалась неуверенностью, когда дело доходило до продвижения новых кадров, способных укрепить продолжение франкистского курса. Таким образом, при необходимости смены руководства Генерального секретариата Движения Ариас и каудильо в итоге сделали ставку на верного, но устаревшего Хосе Солиса, чей политический час давно миновал. Разочарование, испытанное Адольфо Суаресом, вице-секретарем и любимым учеником Эрреро, должно было быть огромным, хотя он тогда еще не осознавал, что этот кажущийся шаг назад позволит ему вскоре сделать двойной прыжок вперед и за счет действия, и за счет бездействия.

Таким образом, с одной стороны, в качестве своеобразной компенсации за то, что не был назначен генеральным секретарем, Суарес стал, по предложению Солиса, «координирующим председателем» UDPE. Сама по себе эта ассоциация, предложенная также Фраге, чье чрезмерное самомнение не позволило ему рассматривать ее как соответствующую своему статусу, в итоге не сыграла сколь-либо значимой роли. Тем не менее она позволила Суаресу остаться в политической обойме, установить связи с чиновничеством и провинциальными отделениями партии, обрести «определенное присутствие в медиа», особенно в ABC, и даже налаживать отношения с рядом фигур прагматичного фалангизма под покровительством королевского дворца. Все эти факторы в дальнейшем способствовали его назначению генеральным секретарем Движения в декабре 1975 года[1180]. Когда настал момент, после провала первого правительства монархии, как писали Хавьер Тусель и Хеновева Гарсия, «тезис о Суаресе как предвестнике демократии в 1975 году несостоятелен […] не стоит создавать миф, представляя Суареса задним числом как уже тогдашнего демократа», Суарес использовал весь этот накопленный опыт, чтобы воспроизвести структуру UDPE, но уже в форме политической партии с гегемонистскими амбициями – Союза демократического центра (UCD)[1181].

С другой стороны, именно Солису пришлось проглотить горькую пилюлю. Он срочно вылетел в Марокко, которое в середине октября запустило «Зеленый марш», чтобы встретиться с Хасаном II и принять навязанный ему график одностороннего вывода Испании из Сахары. Такую податливость следовало ожидать от человека без всякой дипломатической подготовки. В то же время глава МИД Педро Кортина и испанская делегация в ООН были отстранены от процесса. Этот дипломатический провал был закреплен 14 ноября так называемым Мадридским пактом, который предусматривал передачу административного контроля над территорией без проведения обещанного референдума о самоопределении. В такой ситуации неучастие в работе Совета министров можно было счесть настоящим везением так же, как и в сентябре того же года, когда все правительство было скомпрометировано ратификацией последних смертных приговоров франкистской диктатуры.

Умереть, убивая

К тому моменту франкистский режим окончательно вступил в стадию радикализации. Бурная весна 1975 года в Стране Басков, регионе, особенно сильно пострадавшем от экономического кризиса из-за его интеграции в глобальные производственные цепочки, послужила катализатором. Три всеобщие забастовки за несколько месяцев в сочетании с резким ростом террористического насилия как в самом регионе, так и в столице, подтолкнули бессильное правительство Ариаса к введению новых режимов чрезвычайного положения начиная с апреля. В этом же ключе, оправдываясь тем, что «правовое государство должно приспосабливать свою юридическую защиту к характеру атак, которым оно подвергается», и что «Испания не может быть полностью невосприимчивой к террористической чуме, охватившей мир», Совет министров 26 августа, заседая во дворце Пасо-де-Мейрас, издал декрет-закон «О предотвращении терроризма»[1182].

Согласно новому законодательству, предполагалось применение «наиболее суровых наказаний», предусмотренных как Уголовным кодексом, так и Кодексом военного правосудия, к террористическим преступлениям, совершенным против государственных служащих. Это была исключительная мера «на заказ», замыкавшая круг репрессивного законодательства, открытый еще в 1939 году Законом о политических преступлениях (LRP), настолько схожая с ним, что также применялась ретроактивно[1183]. Так, уже на следующий день после публикации в официальном вестнике BOE начался первый из четырех военных трибуналов – два из них прошли на военной базе Эль-Голоссо (Мадрид) против боевиков FRAP, в то время как в Бургосе и Барселоне судили членов ЭТА. Все они состоялись за каких-то три недели и завершились вынесением одиннадцати смертных приговоров[1184].

По мере того как приговоры предавались огласке, начала формироваться международная мобилизация, невиданная со времен 1940-х годов. Главным триггером стали неприемлемые условия проведения самих процессов, которые наблюдатель Международной комиссии юристов Кристиан Гробе назвал «жутким фарсом» за полное отсутствие процессуальных гарантий, вещественных доказательств и экспертных заключений, опору исключительно на свидетельства прокуратуры или показания, полученные под пытками. Теперь возмущение выражали не только организации гражданского общества и Ватикан – папа Павел VI трижды публично просил о помиловании, не забыв упомянуть и жертв террора среди полиции и гражданской гвардии, – против казней высказались также Европейский парламент, Генеральный секретарь ООН Курт Вальдхайм и министры иностранных дел стран – членов Европейского экономического сообщества (ЕЭС)[1185].

«Двойственная риторика» диктатуры снова зашла в тупик. Угодить одновременно как внешним партнерам, так и ультраправым группировкам становилось невозможно. И на этот раз приоритет был отдан внутреннему фронту. В правительстве Ариаса уже не осталось министров-реформистов, которых можно было бы принести в жертву ради умиротворения бункера, поэтому премьер решился на шаг самоутверждения в духе безоговорочного продолжения франкизма. Сам Франко и его окружение давно считали исход Бургосского процесса ошибкой и проявлением слабости, что, по их мнению, было подтверждено покушением на Карреро Бланко и нападением на штаб-квартиру ГСБ. Теперь настал момент взять реванш. Более того, рассчитывая, как всегда, на поддержку США – 26 сентября Педро Кортина подписал рамочное соглашение о продлении двусторонних договоров, обнародованное 4 октября, когда тела казненных еще даже не успели остыть[1186], – режим надеялся выйти из ситуации с минимальными имиджевыми потерями на международной арене.

Таким образом, 26 сентября, после того как высшие военные командования Бургоса, Мадрида и Барселоны подтвердили смертные приговоры, Франко и кабинет Ариаса в полном составе и единогласно приняли решение смягчить наказание для шести человек – в том числе Консепсьон Тристан Лопес и Марии Хесус Даска Пеньелас, находившихся в состоянии беременности, – и утвердить приведение в исполнение пяти другим: Анхелю Отаэге и Хуану Паредесу Маноту, Чики (члены ЭТА) и Хосе Умберто Баэну, Рамону Гарсии Сансу и Хосе Луису Санчесу Браво (боевики FRAP)[1187].

Верный своему призванию служить бесчестию, Фернандо Онега, заранее подготовив почву в своих предыдущих колонках, говоря о «судебных механизмах, выполняющих свою задачу», и «власти закона», в тот же день изложил весь набор оправданий, озвученных правительством:

Такой юридической процедурой является как исполнение приговора, так и применение права на помилование […] со стороны Главы Государства, в рамках прерогативы, предоставленной ему Конституцией.

…Это важная и щекотливая тема, и было бы неправильно начинать по ней дебаты. Все остается в рамках и в духе исполнения закона.

…В Кабинете не было ни «малейшего разногласия» при утверждении решений;

…не следует скрывать, несмотря на всю тяжесть факта пяти казней, высокое число помилованных.

…И, скорее всего, право на помилование не приведет к завершению международного давления[1188].

По крайней мере в последнем Онега оказался прав. Именно после осенних расстрелов 1975 года, а не после осуждения режима ООН в 1946-м произошло массовое отозвание послов. Целых семнадцать государств отозвали своих дипломатических представителей для консультаций. 27 сентября, «на рассвете» («Al alba»), как пели Луис Эдуардо Ауте и Роса Леон, «вспыхнул утренний порох» в Бургосе, Барселоне и Ойо-де-Мансанаресе. Протесты против казней были массовыми, особенно в Наварре и Стране Басков, где прошли трехдневные всеобщие забастовки и траурные церемонии, жестоко подавленные властями. Но наиболее яростно отреагировали европейские столицы. Лиссабон, столько лет служивший для франкизма окном в мир, наглядно продемонстрировал, насколько изменились времена: здание испанского посольства во дворце Пальява было захвачено и сожжено[1189].

Самодовольный и самоуверенный, полагая, что наконец-то избавился от клейма нового Беренгера, Ариас Наварро выступил 30 сентября по телевидению (TVE), чтобы осудить эти нападения. Его обращение, оскорбительное и вызывающее по тону – куда более соответствующее его личности, чем то, с которым он два месяца спустя с жалким пафосом объявит о смерти диктатора, – содержало предупреждение, вновь адресованное скорее внутренней, чем внешней аудитории:

«Мы не стремимся быть в изоляции, но нас и не пугает такая перспектива. Испания, владычица и хозяйка своей собственной судьбы, вновь подтверждает в этот критический час свое решительное европейское призвание, но – пусть будет хорошо понято! – мы не собираемся платить за это ценой собственного достоинства».

По спинам всей «финансовой аристократии» страны должен был пробежать холодок[1190], хотя они и постарались не выказывать тревоги, пока разыгрывался следующий, вполне предсказуемый акт патриотической реакции – настолько «спонтанной», что официальная пресса и UDPE под началом Суареса уже за несколько дней до того начали о ней писать – в ответ на очередную «антииспанскую кампанию». 1 октября на площади Ориенте состоялся привычный плебисцит с поднятыми руками и хором, поющим «Cara al sol», который, как бы ABC ни пыталась подать его как «утверждение, устремленное в будущее», снова больше напоминал «путешествие по тоннелю времени к истокам диктатуры»[1191]. К тем самым истокам, что восходят почти к сорокалетней давности, когда 1 октября 1936 года все полномочия были переданы человеку, который теперь выходил на балкон Королевского дворца. Оттуда в окружении всего правительства и своего назначенного преемника на посту главы государства он произнес речь, ставшую настоящим каталогом его «семейных демонов»:

«Испанцы! Спасибо за вашу поддержку и за эту спокойную и мужественную публичную манифестацию. […] Все, что происходит сейчас в Европе, – результат лево-масонского заговора в политическом классе, которые идут заодно с коммунистическо-террористической подрывной деятельностью в социальной сфере, что для нас – честь, а для них – позор… Очевидно, что быть испанцем вновь становится серьезным делом в этом мире. ¡Arriba España!»[1192]

В конечном счете это стало одним из последних публичных появлений Франко. Последнее состоялось несколькими днями позже в Институте испанской культуры по случаю праздника 12 октября. Именно из Нового Света прибыл в Барселону за несколько лет до этого Габриэль Гарсиа Маркес, решивший продолжить свою карьеру в городе Кондаль, превращенном издателями и агентами вроде Карлоса Барраля и Кармен Бальсельс в эпицентр бума латиноамериканской литературы, что ярко демонстрировало пропасть между официальной Испанией и той страной, которая начинала становиться Испанией реальной. Но Гарсиа Маркес приехал туда также и для того, чтобы лично пережить закат диктатуры – опыт, который стал частью его подготовки к самой сложной и амбициозной книге «Осень патриарха»[1193].

Хотя колумбийский писатель стремился обобщить в своем романе образ и путь латиноамериканских каудильо, некоторые эпизоды – проблемы со Святым престолом, расстрелянные после «окончательного и не подлежащего обжалованию решения моего генерала […] глухого к просьбам о помиловании со стороны всего мира» – без сомнения, навеивались событиями, произошедшими под эгидой каудильо бывшей метрополии. Сама его долговечность, впрочем, в итоге стала одной из осей повествования – роман был завершен и опубликован еще до исчезновения испанского диктатора. В одном из последующих интервью Гарсиа Маркес с иронией отмечал: «Я думал пробыть там три года, а остался на семь. В какой-то момент я решил, что Франко не умрет никогда, и начал подозревать, что он – эксперимент вечности»[1194].

Но диктатор из Эль-Пардо не просто умер – его продолжительная агония превзошла любой вымысел. Безнадежно больной с середины того же октября, он оказался в ситуации, когда роли поменялись местами, и теперь его окружение – семейное и политическое – пыталось заставить его «работать на их курс». Таким образом, помимо получения приличного дохода с публикаций его фотографий на смертном одре, Франко поддерживали искусственно в живых с прозаической целью: чтобы он успел утвердить второй мандат Алехандро Родригеса де Валкарселя, срок полномочий которого на посту председателя кортесов истекал 26 ноября. Поскольку этот пост автоматически означал руководство Государственным советом, для клана «бункера» это означало гарантию того, что любой кандидат на должность председателя правительства окажется для них приемлемым. Сколь бы много операций ни было проведено, отложить «биологический факт» больше не удавалось. И тогда выбрали поэтичное решение: официальной датой смерти назначили 20 ноября, годовщину гибели Хосе Антонио, к которому Франко, по версии режима, и отправился «воссоединиться» в алтаре базилики Долины Павших. До этого около полумиллиона человек посетили его гроб в Колонном зале Королевского дворца, чтобы поблагодарить, из исторического интереса или просто убедиться собственными глазами, что «бесчисленное время вечности наконец завершилось»[1195].

После смерти патриарха и его политическая система, и Национальное движение, и даже сам премьер-министр Ариас просуществовали еще несколько дополнительных месяцев. Никто, по правде говоря, не знал, как долго могло бы длиться это «добавленное время», ведь оставались те, кто хотел продлить его на неопределенный срок. Конец стал возможен лишь благодаря давлению со стороны новых акторов, заявивших о своем праве быть включенными в политическую игру. Именно они способствовали кровавому краху нового проекта континуизма, во главе которого стояли первые фигуры правительства, сформированного при монархии. Лишь тогда король Хуан Карлос согласился наделить полными полномочиями те реформаторские кадры, которые выступали за «изменение, крепко связанное и надежно закрепленное».

Сила оппонентов вынудила новосозданное правительство расширить те политические и институциональные рамки, которые оно изначально себе определило. Избежав потенциальной «ошибки Беренгера», они не пытались вернуть прежнюю мнимую нормальность, а, напротив, заложили новые правила для избирательной игры, которая только начиналась, и уже после первого раунда поняли, что не остается ничего другого, как признать право других участвовать в выработке нового правового порядка.

За несколько месяцев до того, как он был принят в форме демократической Конституции, снова состоялось празднование подвига в Алькубьерре. Оно продолжалось непрерывно, несмотря на смерть Франко, хотя прокурадоры, генералы, гражданские губернаторы и мэры постепенно переставали участвовать. В июне 1978 года, через год после первых выборов, празднование, организованное партией «Новая сила» (Fuerza Nueva) и ассоциациями ветеранов, уже прошло «без какой-либо официальной делегации». Более того, Элиас Янес, новый архиепископ Сарагосы, «не дал разрешения на проведение полевой мессы», поскольку это был «исключительно политический акт»[1196].

Будь Джордж Оруэлл жив и спокоен за происходящее, он, возможно, решился бы тогда покинуть свой наблюдательный пункт и наконец отправился бы в город Уэска – выпить тот самый кофе, которого ему так и не удалось попробовать. Однако, устроившись за столиком на террасе на перекрестке четырех улиц и открыв свежую газету, его бы вновь охватили сомнения. Ведь он бы увидел, что Адольфо Суарес – председатель Совета министров, а Фернандо Оньега – официальный представитель второго правительства монархии. И оба представлены как «демократы со стажем», причем о том, что они были частью франкистского Движения, не упоминалось вовсе. Но зачем было об этом упоминать? Ведь фаланга была чем-то вроде декоративного реликта с момента Унификации 1937 года, именно того года, когда она впервые вступила в бои на фронте. Как и прежде, удивление быстро сменялось бы очевидностью реальности: как Оруэлл предсказал в «1984», в Испании вновь происходило искажение исторической хроники руками «Министерства правды»[1197].