The motherfuckers do learn
Ни один правитель не правит в одиночку, тем более в течение почти сорока лет. По самой своей природе диктатуры стремятся устранить правовые и институциональные ограничения на осуществление личной власти, что влечет за собой опасность произвола в процессе принятия решений. Однако ни один диктатор не способен самостоятельно разобраться с бесчисленными аспектами реальности, связанной с управлением современным государством. Необходимо создание сети интересов и лояльностей различного типа, а также штата сотрудников и целого ряда консультативных, плановых и бюрократических органов. Вопрос заключается в том, был ли франкистский режим более персонифицированным в сравнении с другими авторитаризмами, военными диктатурами или системами фашистского толка.
Франко сосредоточил в своих руках практически все политические и военные полномочия, что обеспечивало ему абсолютную исполнительную власть. В отличие от Гитлера и Муссолини, ему никогда не приходилось сосуществовать с главой государства, который мог бы выступать в качестве противовеса и альтернативного источника легитимности. Институции Второй республики в изгнании и монархический претендент Хуан де Бурбон, не имевшие международного признания и лишенные каких-либо ресурсов, так и не смогли достичь упомянутого статуса и поставить под угрозу его стабильность. Однако, в отличие от двоих диктаторов, содействовавших его приходу к власти, Франко всегда имел рядом с собой «фаворита», «серого кардинала», к кому можно было обращаться за советом, но различалась также и степень влияния, которое последовательно оказывали на принятие решений лояльный, но ограниченный в своих полномочиях Николас Франко, чрезмерно амбициозный Серрано Суньер и, наконец, абсолютно преданный Карреро Бланко, ставший настоящим политическим двойником диктатора[1198]. Точно так же Франко никогда не пренебрегал важностью Совета министров. Он избегал сосредотачивать полномочия в руках основных министерств, как это делал Муссолини, в то время как Гитлер напрямую прекратил созывать их с 1938 года. Напротив, с момента формирования своего первого правительства в январе 1938 года Франко придерживался периодичности заседаний кабинета министров и имел двух президентов, самого Карреро Бланко и Карлоса Ариаса Наварро.
Несмотря на существование этих механизмов коллегиального управления, Франко изначально действовал довольно персоналистически, игнорируя любую информацию, противоречащую его стратегическому видению и растущему чувству избранника провидения. Во многих отношениях это поведение соответствовало его манере ведения гражданской войны, он игнорировал военные рекомендации своих союзников и считал своей личной заслугой многочисленные экономические факторы, которые благоприятствовали ему из-за международной ситуации. В конце концов он одержал полную победу.
Его решение вовлечь Испанию во Вторую мировую войну было продиктовано той же моделью поведения. Ветераны-дипломаты и высокопоставленные военные руководители предостерегали его от союза с державами оси и участия в конфликте, к которому «мы никоим образом не готовы»[1199]. Однако, как и в фашистской Италии, где Муссолини столкнулся с аналогичными сомнениями со стороны традиционного истеблишмента и военного руководства, быстрое поражение Франции изменило расчет рисков и выгод, связанных с участием в войне, и Франко воспользовался шансом подавить несогласные голоса. Однако даже тогда он действовал не в полном одиночестве, а при поддержке другой значительной части политической и военной элиты, отмеченной «катастрофой 1898 года» и понимавшей национальное величие исключительно с точки зрения завоеваний и территориальной экспансии. После вступления в войну Италии лишь одобрение нацистской Германии отделяло Испанию от участия в войне, учитывая необходимость ее материальной и логистической помощи. Однако Гитлер не принял предложение, сделанное Франко в конце июня 1940 года; в октябре в Андайе не было достигнуто соглашение об установлении окончательной даты, и, кроме того, Сталин также официально не объявил войну Испании даже после отправки «голубой дивизии» в июле 1941 года. В любом из этих случаев Франко, проще говоря, повезло. Редко какая судьба настолько явственно подтверждает правоту вступительной сцены фильма Вуди Аллена «Матч-Пойнт» (2005): «Тот, кто сказал „лучше удача, чем талант“, знал суть жизни».
Лишь видя масштабы катастрофы для фашистской Италии и осознав, насколько близко он был к пропасти, Франко усвоил урок. И выучил его навсегда. С тех пор и до конца своих дней он с гораздо большей готовностью прислушивался к своему дипломатическому корпусу, своим генералам и военным советникам, а также министрам, чьи предложения по самым разнообразным вопросам исходили от администрации, состоящей из технических специалистов и экспертов, которые становились все более профессиональными. Обязательным фактором, позволяющим использовать эту новую форму лидерства, было доверие. Начиная с критического периода, продолжавшегося с осени 1943 до лета 1947 года, Франко мог быть уверен, что члены его правящего класса, как унаследованные, так и недавно сформированные, работают под его руководством[1200]. В те решающие годы, пока холодная война не завершила уравнение выживания диктатуры, было показано, что различные франкистские селектораты не забыли гражданскую войну, что они извлекли достаточные выгоды из системы и, наконец, что не менее важно, хотели избежать ответственности за свое поведение в непосредственный послевоенный период. Поэтому любую возможность смены режима они рассматривали как прыжок в пустоту с неопределенными последствиями.
Как мы пытались показать в этой книге, доверие Франко к своему политическому персоналу является одним из пояснительных ключей к пониманию некоторых важнейших шагов, предпринятых впоследствии. Не стремясь к всеохватности, среди них можно указать бескровное признание независимости Марокко, позволившее избежать начала колониальной войны с непредсказуемыми результатами, и отказ от автаркии в пользу десаррольистской экономической модели, которая в конечном счете стала основой для обновленной легитимности, а также модулирование репрессии в отношении различных оппозиционных секторов, неизменно проводимое в соответствии с коллегиальным расчетом издержек для международного имиджа и преимуществ, вытекающих из сдерживания и самоутверждения. Тот факт, что монополия на принятие окончательного решения, как и сама сущность политической системы, принадлежала лично Франко, не подлежит обсуждению. Однако также невозможно понять ее функционирование и долговечность без учета всей вселенной сотрудников и институциональных инструментов, способных действовать сверх того, что сам Каудильо приказал или был в состоянии оценить как имеющее отношение к его сохранению у власти. С самого начала франкистский режим по своей сути не был диктатурой одного человека.
Невступление, по крайней мере официальное, во Вторую мировую войну было отличием диктатуры Франко от гитлеровской Германии и Италии Муссолини. Такова основная причина его отделения от общего ствола фашистских режимов, которая позволила ему выжить после поражения оси.
В этой связи историк Роберт О. Пакстон в своей работе 2004 года «Анатомия фашизма», основанной на истории итальянского и немецкого режимов, сформулировал свою известную теорию о пяти этапах, последовательно проходимых фашизмом, а именно: создание движений, момент укоренения этих движений в политической системе, завоевание власти, опыт пребывания у власти и в конечном счете радикализация, которая приводила к его краху[1201]. Придерживаясь этой схемы и не вдаваясь в дальнейшую теоретизацию, мы склоняемся к определению диктатуры Франко как «асимметричного фашизма».
Франкистский режим все-таки является разновидностью фашизма. Появившись в результате того же кризиса в либерально-демократических государствах межвоенного периода и введенный в Испании при значительной поддержке как Италии, так и Германии, он был наделен правовой и институциональной структурой, свойственной фашистским системам. В частности, это произошло благодаря созданию единой партии, ставшей в период с 1937 по 1977 год единственным каналом для законно разрешенного участия в политической жизни, как под своим первоначальным названием FET и JONS, так и позже под названием Национальное движение. Как и в остальных фашистских государствах, динамика внутри FET и в его отношениях с другими традиционными институциями, такими как католическая церковь и вооруженные силы, была отмечена напряженностью между более радикальными кругами и консервативными элементами, в итоге подвергавшимися арбитражу со стороны харизматичного каудильо. Наконец, по образу и подобию своих итальянских и немецких коллег Национальное движение всегда демонстрировало в своих уставах, в деятельности своих организаций и во влиянии на Основные законы диктатуры идеологию «третьего пути» объединяющего и палингенического характера[1202].
Асимметричной же эту модель можно назвать потому, что гражданская война стала особой стадией радикализации испанского фашизма. Радикализации несколько преждевременной, но позволившей небольшому движению, едва укоренившемуся на политической арене, быстро продвинуться к завоеванию государства и осуществлению власти. При этом попутно отсеялись его основатели, чем воспользовался генерал Франко, до того чуждый партии, чтобы после декрета о ее объединении с остальными политическими силами сделать ее своей. Война вызвала массовую вербовку новых боевиков, ускоренный процесс пополнения кадров за счет населения и массовое применение насилия против политических врагов. Единственное фашистское движение, ставшее режимным, а также война и ее исход, как это ни парадоксально, решили большую часть проблем, с которыми более последовательным образом пришлось столкнуться фашизмам, пришедшим к власти по назначению главы государства. Это обстоятельство, а также культурные особенности и степень развития испанского общества определили больший вес традиционных органов социального контроля в ущерб органам, присущим фашистской современности. С тех пор мобилизация и насилие использовались более избирательно, однако это не означает, что оба ресурса не всегда были доступны. Режим использовал их всякий раз, когда вынужден был отстаивать свои интересы. Фактически в последние моменты агонии диктатуры даже произошла определенная фаза радикализации.
Однако к тому времени режим уже достиг своей главной цели с 1945 года: обеспечил свое выживание при жизни Франко. Этой цели были подчинены любые другие вопросы в течение следующих тридцати лет, в том числе попытка удержать какое-либо из колониальных владений – в Португалии Нового государства это, напротив, превратилось в навязчивую идею, что привело к ее собственному тупику радикализации, – и даже если на карту были поставлены обязательства как метрополии и национальный престиж, как в случае позорного ухода из Западной Сахары. Это было неплохо для режима, который пообещал вновь гарцевать по имперским дорогам. Несомненно, если мы возьмем в качестве мерила собственное франкистское представление о национальном престиже, станет ясно, что диктатура не вернула Испании былое величие.
История диктатуры Франко – это история всех людей, которые сделали ее возможной и поддерживали на протяжении многих лет. А заодно и тех, кто в меру своих возможностей боролся против нее и против всего, за что она выступала. Даже те, кто пытался свести ее к обстоятельствам, которые выпали на их долю, являются активными участниками ее истории, поскольку благодаря своим воспоминаниям и личным переживаниям они внесли и продолжают вносить свой вклад в формирование ее общественного образа и памяти.
Весьма характерная для анонимного низшего среднего класса средних городов страны, зависимых от администрации и ожидавших социального продвижения через образование или военную карьеру, семья диктатора была наглядным отражением реалий своего времени, отмеченных разочарованием из-за потери империи, постоянства религиозности перед лицом светского влияния, технологических изменений, зарождения периферийного национализма и проблем, возникших в результате колонизации Марокко. По образу и подобию семьи Франко, другие семейные кланы представляют каждый из периодов, пережитых диктатурой, а также эволюцию испанского общества в целом.
Заключительные этапы гражданской войны и победы франкизма лучше всего представлены в истории братьев Мачадо. Переполненные отчаянием, Антонио, Хосе и их мать Ана Руис отправились в изгнание в январе 1939 года. Как известно, всего через несколько недель умерли и мать, и ее сын поэт, который уже после смерти подвергся процессу чистки и лишился своей кафедры, в то время как Хосе встретился еще с одним братом, Хоакином, и вместе им удалось добраться до Чили благодаря программе помощи испанским республиканцам, начатой Пабло Нерудой. Между тем Мануэль и Франсиско Мачадо, приверженцы националистической партии с самого начала конфликта, оставались в Испании. Узнав из иностранной прессы о смерти своих близких, Мануэль отправился на машине в Коллиур. Однако было бы ошибкой экстраполировать частную инициативу на более широкий жест примирения. Франко всегда проводил различие между победителями и побежденными. И это хорошо знал Мануэль Мачадо, который всего несколько дней спустя отметил вступление франкистской армии в Мадрид стихотворением «Сабле Каудильо», в котором воспевал возрождение «единой, великой и свободной Испании».
Зато траур Пилар и Мигеля Примо де Ривера по их братьям – Фернандо, убитому в мадридской типовой тюрьме, и Хосе Антонио, казненному в тюрьме Аликанте, мог быть чем угодно, только не частным случаем. Вездесущий в публичном пространстве основатель испанской фаланги стал олицетворением жертв республиканских и революционных репрессий, а память о нем была одним из ключей к долговечности диктатуры. Пилар и Мигель Примо де Ривера, однако, представляли собой нечто гораздо большее, чем просто брата и сестру «Отсутствующего». Отнюдь не чувствуя себя использованными или преданными режимом, который всегда был и их детищем, оба поставили свой символический капитал на службу Франко и были вознаграждены за это важными должностями в государстве и единой партии. Исходя из этих же предпосылок, остальная часть фалангизма получила возможность сформулировать единую сеть интересов, организаций и волеизъявлений, не лишенных идеологических убеждений. Прочность этой структуры, по сути, была такова, что она ненадолго пережила диктатора, в то время как ее сотрудники в конечном счете плавно перешли в государственную администрацию. Таким образом, аппарат демократического государства на долгие годы был пропитан вертикалью и авторитарными ценностями самопровозглашенного Национального движения.
Помимо официальных положений, фалангизм и фалангисты были полностью объединены с правящим классом страны. Хотя первоначальная фаланга уже имела значительный аристократический компонент в лице маркизов Хосе Антонио и Франсиско Морено Эрреры, ее единственных представителей в республиканском парламенте, различия между ее наиболее народными слоями и традиционными элитами со временем сглаживались. В особенности потому, что с помощью целой серии «частных моментов с общественной целью»[1203] фалангистские иерархи тщательно заботились о том, чтобы породнить своих отпрысков с важными именами испанского высшего общества. Семья Примо де Ривера воспользовалась диктатурой, чтобы восстановить свои отношения с монархией, когда Мигель Примо де Ривера и Уркихо вошел в ближайшее окружение принца Хуана Карлоса де Бурбона.
«Синие» никогда полностью не исчезали со сцены, хотя на заключительном этапе Второй мировой войны им пришлось отойти на задний план и на какое-то время благоразумно уступить лидерство политическому католицизму. Братья Эррера Ориа представляли собой двуединый аспект, которому следовали эти силы во времена Второй республики. Признанный одним из самых влиятельных людей в Испании первой трети века, Анхель Эррера Ориа превратил ACNP в ведущую кадровую школу консервативных правых, но его стратегию по захвату законной власти разделяли не все, не разделял ее и Франсиско Эррера Ориа, советник Editorial Católica, поддерживающий лобовую оппозицию, представленную националистическими кругами «Испанского действия». Последний помог удержать католическое движение на плаву, в то время как первый, рукоположенный в священнический сан, впал в относительную немилость, пока режиму не потребовались его добрые услуги, ученики и международные контакты ввиду тревожного хода конфликта.
Затем Анхель и его последователи разработали институциональную эволюцию, адаптированную к папской доктрине, чтобы консервативные элиты англосаксонских держав могли сохранить лицо в своих общественных мнениях. Выдвинутая ими «органическая демократия» оказалась более убедительной без присутствия единой партии, но они вовсе не делали ее исчезновение обязательным условием для сотрудничества. Да и как они могли это сделать, если третий их брат, Энрике Эррера Ориа, хвастался тем, что политически воспитал Онисимо Редондо, основателя JONS, а во время гражданской войны находился в плену вместе с другими фалангистами. По образу и подобию этого семейного клана отношения между различными селекторатами диктатуры могли быть не идеальными, но от обычной напряженности до отказа от общего дома пролегала пропасть, которую так и не удалось преодолеть. Неудивительно, что подобный личный опыт в качестве беженцев в посольствах или на передовой имели такие личности, как Альберто Мартин-Артахо, Хосе Ибаньес Мартин, Фернандо Мария Кастиэлья, Хосе Мария де Арейльса и Хоакин Руис-Хименес. Все они эффективно действовали в министерствах и на дипломатической арене, чтобы обелить режим за рубежом, в то время как Франко и Карреро Бланко не смогли выполнить свои обещания реформ внутри страны и обеспечить контроль над процессом преемственности в качестве главы государства.
И те и другие, фалангисты и пропагандисты, страдали синдромом свергнутого принца, когда на сцену вышли технократы, которые присутствовали с самого начала франкистской власти, но до конца пятидесятых годов в основном действовали за кулисами. В отличие от остальных семейных кланов, все технократы были единственными детищами младшего бога, Хосемарии Эскрива де Балагера, создателя «Опус Деи» и будущего святого католической церкви. Поскольку упоминания победы становились все слабее, чтобы обновить легитимность режима и попытаться его увековечить, Мариано Наварро Рубио, Лауреано Лопес Родо и Альберто Уйастрес одобрили проекты экономической стабилизации и развития, подготовленные техническими специалистами и сотрудниками различных министерств, неизменно пользуясь советами, кредитами и инвестициями многосторонних финансовых учреждений. Последнее обстоятельство кажется особенно вызывающим после того, как католические круги в течение стольких лет обвиняли ILE в антииспанских настроениях за то, что те искали за границей формулы модернизации страны.
Огромной заслугой технократов было убедить Франко отказаться от автаркии и опробовать новую модель экономической политики. В соответствии со своей новой манерой Франко принял к сведению их совет. Но он бы никогда не последовал их указаниям, если бы не был уверен, что они «работают в интересах каудильо», что подтверждалось их статусом ветеранов и давней активностью в одной из групп Национального движения. Это звено их траекторий следует учитывать, несмотря на то что оно исчезло из многочисленных мемуаров и житий этих персонажей. Еще более похвальной, чем экономическая стабилизация, оказалась легенда, которую они создали после своего ухода из власти после убийства Карреро Бланко. Так, в соответствии с исключительно националистическим подходом к десаррольизму в коллективном воображении утвердился рассказ о том, что их действия всегда были направлены на политику открытости, возвращение монархии и слияние с демократической Европой, – утверждения, далекие от реальности вещей.
Сделать возможным включение Испании в процесс европейского строительства, при этом оправдываясь тем, что она делала это под опекой диктатуры, поскольку так диктовали национальная история и характер, – эту задачу взял на себя Мануэль Фрага Ирибарне, идеальный прототип лидера, полностью сформированного франкистской системой образования, с конечным результатом, характеризующимся синкретизмом. С одной стороны, он был профессионалом, поскольку совмещал должности в партийных делегациях со своим членством в крупных органах государственной администрации. С другой стороны, был идеологически подкован, поскольку в соответствии с обычаями Движения находился на полпути между фалангизмом и пропагандой. С помощью этого оружия галисийский политик приступил к обновлению имиджа режима с помощью институциональных кампаний, информационных манипуляций и коммуникативных переворотов, где чередовались счастье с бессчастьем – вёдро с ненастьем. Однако при всей своей субъективности во франкистской галактике Фрага действовал не один, его сопровождала команда ценных соратников, лояльность которых также была гарантирована кровными узами: один из ее ведущих представителей, Карлос Роблес Пикер, был женат на Элисе Фраге Ирибарне.
В то же время относительное единодушие, которое до этого господствовало в силовом блоке диктатуры, дало первые трещины. Все больше и больше семей прославленных франкистских аристократов, даже в военной среде, имели в своих рядах какую-нибудь заблудшую, а то и вовсе красную овцу. Так было с Хосе Даниэлем Лакалье, Касильдой Варела или, если взять упомянутый нами клан, Аной Фрагой Ирибарне, известной феминисткой, арестованной в семидесятые годы за «незаконную пропаганду» и связанной со студенческим протестным движением и Рабочими комиссиями. Целый каталог новых идей и течений, охвативших европейский Запад и своевременно прибывших в Испанию, ничем не отличавшуюся от других стран, за одним исключением: эти культурные, социологические и поколенческие изменения происходили не в демократических институциональных рамках, а под гнетом, навязанным бесконечной диктатурой. Антифранкистская оппозиция росла, к тому же росла изнутри страны, не вдохновляясь изгнанниками, чье восприятие ситуации с годами морально устаревало. В этом убедилась писательница Эрнестина де Шампурсин по возвращении на полуостров в начале семидесятых. И это притом, что она могла рассчитывать на конфиденциальную информацию, поскольку ее сестра Мария Луиса, вышедшая замуж за важного иерарха фалангистов Эмилио Ламо де Эспиноса, все это время оставалась в Испании.
Поездка в противоположном направлении, а именно в Восточную Европу, в конечном счете стоила карьеры генералу Мануэлю Диес-Алегрии, первенцу семейного клана, чей путь наилучшим образом иллюстрирует политический и социальный ландшафт на последнем этапе правления диктатуры. Хотя его отправной точкой по-прежнему была победа в гражданской войне, Диес-Алегрия уже несколько лет требовал, чтобы вооруженные силы оставили позади исключительно доктринальные критерии и сделали ставку на нейтралитет и повышение профессиональной квалификации в соответствии с тем, что происходило в странах Атлантического альянса. Несомненно, речь шла о подходе, широко распространенном среди городского среднего класса, стремящегося к политической нормализации, которая обязательно требовала институциональных изменений, хотя позиции сильно различались по степени глубины реформы. Кроме того, существовали могущественные силы, которые выступали против любых изменений в системе. Далеко искать не приходится. Его родной брат Луис Диес-Алегрия, возглавлявший военную гвардию Франко до 1975 года, символизировал стойкость ценностей режима и готовность поддерживать его даже после смерти диктатора.
Но на другой чаше весов находился самый молодой член семьи, Хосе Мария Диес-Алегрия, представитель изменившегося менталитета послесоборной Церкви, в конечном счете исключенный из иезуитов и проживавший в одном из эпицентров оппозиции в столице. Слияние низового христианства, рабочего синдикализма, притязаний различных внутрииспанских национальностей, подпольной оппозиции старых и новых левых и местных ассоциаций привело к мобилизации, которая подтолкнула процесс перехода к демократии. Представители этих движений очень хорошо знали, что перемены произойдут не по волшебству, нужно завоевать их совместными усилиями, чтобы однажды, подняв глаза, увидеть землю, где они смогут быть свободными.