Думаете, что борьба моя легка

Хоть на мгновенье представьте

на этом месте себя.

…Нет смысла примешивать в политических комментариях название «Опус Деи» […] его цели исключительно духовны.

Одни возвращаются

к тому, что неизвестно,

Другие следуют путями,

на которые им никто не указывает.

Кому бы ни принадлежал диагноз испанской ситуации и идеи ее будущего – Ортеге-и-Гассету, Национальной конфедерации труда, Хосе Антонио Примо де Ривере, – он непременно проходил через подмостки Мадридского театра комедии[1034]. Склонность к сценической постановке и инсценировке политических посланий была наглядным отражением того значения, которое театр приобрел в формировании идентичности и коллективного сознания. Неслучайно проекты национальных преобразований через образование и культуру, такие как Республиканские педагогические миссии, отводили видную роль исполнительскому искусству, представляя адаптации Сервантеса, кантиг и романсов в так называемом Народном театре Алехандро Касоны, в то время как Ла-Баррака Федерико Гарсиа Лорки сосредоточила свой репертуар на золотом веке. Традиция, прерванная войной и победой франкистов, привела к созданию панорамы, в которой институции, импресарио, а также общественность, будь то ради удовлетворения или в качестве стратегии выживания, отдавали предпочтение эскапистскому и развлекательному театру благодаря буржуазным комедиям Мигеля Миуры и Жардиэля Понселы, однако инсценировки воинствующего содержания также не сходили со сцены. Национал-католики обращались к таким авторам, как Хосе Мария Пеман, литературное сообщество фалангистов отдавало предпочтение классическим произведениям, как «Стойкий принц» Кальдерона де ла Барки, стремясь провести параллели с жизнью «Отсутствующего», в то время сектора, склонные к недовольству общественным строем, воспользовавшись тем, что Испанский университетский театр (Teatro Español Universitario, TEU) носил обособленный характер, обращались даже к текстам Бертольта Брехта, на которые также ссылались экзистенциальные произведения Буэро Вальехо. Параллельно с изменениями в обществе 1960-е годы ознаменовались переосмыслением критической и преобразующей традиции, что нашло отражение в расцвете социального реализма, создании независимых и протестных объединений – Els Joglars – и экспериментального театра, который принес такие же не поддающиеся классификации плоды, как «Кастаньета 70»[1035].

Все в том же Театре комедии смесь этого предшествующего опыта витала в воздухе 3 октября 1969 года, в день премьеры смелой версии «Тартюфа» Мольера, поставленной и исполненной Адольфо Марсильяком на основе адаптации и декораций, задуманных Энрике Льоветом. Киносценарист, писатель, дипломат, разуверившийся к тому времени в фалангизме, Льовет буквально воспринял намерение французского автора «выступить против пороков моего времени, изображая их в нелепом виде»[1036]. Так, не составляло труда отождествить лицемерие, притворную набожность и оппортунизм Тартюфа с технократами «Опус Деи», членами правительства. Несмотря на это или, точнее, именно по этой прочине, подвергшись цензуре предыдущей весной, версия получила необходимое благословение MIT Мануэля Фраги[1037].

Политические события, однако, намного превзошли первоначальные замыслы постановки и придали премьере гораздо большую остроту. В августе 1969 года, безусловно, еще в один из тех важнейших лет становления диктатуры, разразился коррупционный скандал вокруг «Матесы»[1038] (Maquinaria Textil del Norte de Espana, S. A.), который непосредственно затронул держателей финансовых портфелей Obra, чья репутация и честность были поставлены под сомнение.

В течение следующих нескольких недель политические разногласия и общественный успех «Тартюфа» шли параллельно и в конечном счете вызвали цепную реакцию, которая тем не менее зрела несколько лет. Как мы увидим, его основное последствие также было во многом театральным, хотя главные герои вряд ли пришли к единодушному мнению о его жанре. Это, несомненно, было трагедией или представлением абсурда для Фраги, который был лишен своих многообещающх перспектив и вынужден был сойти со сцены. Такое прочтение не разделял Карреро Бланко, награжденный за лояльность, заставлявшую побледнеть любого коррупционера. Для него это было еще одно представление «непрерывного и безостановочного театра», который он практиковал с 1941 года и который всего за два акта создал ему репутацию главного актера второго плана в незаконченной пьесе режима[1039].

Первый из них состоялся 29 октября того же года. В эту символическую дату вышеупомянутой учредительной речи фаланги, произнесенной Хосе Антонио в «Комедии», по просьбе адмирала было сформировано новое правительство, которое, как это ни парадоксально, характеризовалось чрезмерным представительством селекторатов-технократов и попыткой обобщить – несмотря на то что они уже демонстрировали явные признаки истощения – десаррольистские и ложно деидеологизированные формулы.

Побочная жертва, правительственный кризис также изменил гастрольные планы Тартюфа. Новый руководитель MIT Альфредо Санчес Белья был гораздо менее театрален, чем его предшественник, хотя и столь же циничен. Он заблокировал его турне по нескольким испанским городам, но взамен предложил достойный выход для всех, позволив ему продолжать проецировать образ открытости и современности, в виде масштабного тура по Латинской Америке. Некоторых, однако, это не убедило, как, например, редакцию ежедневной газеты Madrid, где Нативель Пресиадо открыто говорил о «запрете на постановку указанной пьесы […] хотя Главное управление театра не дало никаких официальных комментариев по этому вопросу»[1040].

Кое-что уже знали о культуре отмены в упомянутой вечерней газете, чья редакционная компания с 1966 года находилась под управлением старого знакомого: Рафаэля Кальво Серера. Валенсийский интеллектуал стал исключением, подтверждающим франкистскую норму вездесущего «Опус Деи», гораздо в большей степени, чем отражением его хваленого плюрализма. Что-то вроде Ридруэхо в отношении фалангизма, кроме того, что и в том и в другом случае в его дистанцировании от режима присутствовал значительный компонент личной обиды. Как бы то ни было, находясь во главе разнородной группы сторонников Хуана де Бурбона, таких как Антонио Гарсия-Тревихано и Антонио Фонтан, в Madrid исследовали границы Закона о печати, поскольку это было одно из немногих СМИ, которое сообщало о профсоюзных мобилизациях и университетских беспорядках. В связи с этим сам Кальво Серер опубликовал подстрекательскую статью «Вовремя уйти: нет генералу де Голлю», теоретически относящуюся к маю 1968 года, но содержавшую такие фразы, как «он был уже стар и хотел остаться в правительстве в условиях кризиса, который может положить ему конец, не рассмотрев вовремя ни организацию партии, которая могла бы продолжить его дело, ни надлежащую подготовку возможного преемника», не оставляли места для сомнений относительно его истинных намерений. Неизменно более терпимый, когда в его адрес звучали оскорбительные французские параллели, Фрага изъял тираж и наложил на него четырехмесячный мораторий[1041]. Хотя именно при Санчесе Белье ситуация усугубилась, поскольку проблемы с акциями, вызванные высокопоставленными лицами, послужили основанием для окончательного закрытия газеты 25 ноября 1971 года[1042].

Однако для франкистской диктатуры ликвидация вестника не обязательно означала игнорирование послания. Предупреждения Кальво Серера были в конечном счете учтены во втором акте спектакля Карреро, который заставил себя ждать еще несколько лет. 8 июня 1973 года адмирал возглавил правительство, и впервые после гражданской войны эта должность была делегирована непосредственно Франко, который таким образом назначил своего верного «фаворита» исполнителем своей преемственности.

Коррумпированный и крепко коррумпированный

Само по себе произошедшее с «Матесой» не было чем-то исключительным. Как мы отмечали в первых главах, коррупция и злоупотребление влиянием в корыстных целях были неотъемлемыми чертами самой природы режима и практики его правящего класса. Кроме того, если сложный бюрократический клубок официальных квот и разрешений всегда способствовал нарушениям, переход к более открытой и индустриальной экономике, характеризующейся платежным балансом и возможностью экспортировать промышленные товары, только увеличил количество игроков, что объясняет цифру десять миллиардов песет, замешанных в этом деле. Таков был долг, который «Матеса» накопила перед государственным учреждением, Банком промышленного кредита (Banco de Crédito Industrial, BCI), органически зависимым от Министерств торговли и Министерства финансов[1043].

С 1964 года BCI потратил половину средств на продвижение компании, которая могла похвастаться тем, что стала первой испанской транснациональной корпорацией, теоретически гарантировавшей продажи инновационного бесчелночного ткацкого станка IWER. Единственная небольшая проблема заключалась в том, что в ожидании лучших времен подачей заявок на закупки занимались сами иностранные филиалы Матеса при более или менее явном попустительстве официальных надзорных механизмов. До тех пор, пока летом 1969 года ее владелец Хуан Вила Рейес не был осужден Главным таможенным управлением, хотя в его глазах в этом не было ничего необычного, поскольку он много лет успешно практиковал подобную бизнес-модель. На самом деле Вила Рейес считался идеальным воплощением десаррольистского предпринимателя, наделенного профилем, который опасно сохранился по сей день: президент футбольного клуба – на этот раз Королевского испанского спортивного клуба Барселоны (Real Club Deportivo Español de Barcelona), известного своей линией нападающих «пять дельфинов»; избалованный средствами массовой информации в программах типа «Это его жизнь» (TVE), ведущим которой был Федерико Галло, и восхваляемый политическими лидерами. Разумеется, национальными, как Лопес Родо и остальные министры-технократы, близкие к «Опус Деи», но также и иностранными, как Валери Жискар д’Эстен, в то время французский ответственный Министерства экономики и финансов, которого он посещал на своем частном самолете и чьи избирательные кампании, в отсутствие выборов у себя на родине, часто спонсорствовал[1044].

Единственной новинкой в этом деле было то, что оно вышло за рамки и стало достоянием общественности, притом что диктатура десятилетиями замалчивала любые новости о коррупции в высших эшелонах власти с целью культивирования образа самоотверженности и аскетизма, который очень ценился в народе. Образа абсолютно ложного, несмотря на то что некоторые ностальгирующие, верящие риторике режима, игнорируя отсутствие свободы информации и независимости судебной системы, продолжают говорить о «крайне малом количестве финансовых скандалов во время диктатуры»[1045].

Таким образом, причины, по которым «Матеса» действительно стала известна, следует искать в политических выгодах, которые могли быть получены в результате раскрытия мошенничества. И в этом смысле все, кажется, указывает на сектор фалангизма, который горел желанием дискредитировать технократическую группу, цинично названную «Истеблишментом» Родриго Ройо, журналистом-фалангистом и ветераном «синей дивизии», возглавлявшим ежедневную газету Diario SP, которая с самого начала уделила больше всего внимания скандалу[1046]. Как мы увидим на следующих страницах, он был не единственным бывшим военнослужащим вермахта, который пытался определить ход событий. Такими же фалангистами и ветеранами Восточного фронта были Виктор Кастро Сан Мартин, генеральный директор таможни и первый осведомитель о ситуации в Матесе, и Сервандо Фернандес-Викторио, председатель Счетной палаты и глава следственной комиссии, назначенной экономическими министерствами для выяснения обстоятельств дела. Даже тот факт, что кортесы в конечном счете создали свои собственные арбитражные комиссии для его изучения – что выходило за рамки их полномочий, которые не включали контроль за действиями правительства, – во многом имел отношение к краткосрочным и среднесрочным планам фалангистов. Именно настойчивость нескольких голубых прокуроров и членов их семей, в том числе неутомимого Эдуардо Таррагоны, сторонника реформы регламента конгресса, который заставил кортесы взять дело в свои руки. Их действия должны были служить доказательством того, что они выполняют роль, аналогичную той, которую выполняют демократические парламенты, и в конечном счете сделать, таким образом, осуществимой ставку фалангистов на опеку над преемником и политическим будущим страны: «После Франко – институты»[1047]. Газета Arriba открыто подчеркивала это в одной из своих редакционных статей: расследование, проведенное под председательством Фернандеса-Куэста, и работа Национального совета «продемонстрировали, что институции функционируют», что предоставляло им «вотум народного доверия»[1048].

Паутина власти фалангистов – а с учетом такого скопления высокопоставленных лиц представляется несостоятельным продолжать притворяться, что фаланга в то время была не более чем остаточным явлением, – уже несколько месяцев назад пыталась спровоцировать такого рода политическую бурю. В июне того же года партийная пресса широко освещала еще один коррупционный скандал, на этот раз градостроительного характера – еще одна классика режима и десаррольизма, которая достигла своего апогея благодаря афере с финансовой пирамидой компании Софико – с участием еще одного застарелого токсичного персонажа, Хесуса Хиля, и с драматическим исходом, поскольку в результате обрушения ветхого здания в Лос-Анхелесе-де-Сан-Рафаэль погибло более пятидесяти человек. Однако политическую ответственность за аварию вряд ли можно было возложить на экономические министерства. Скорее она пала на гибридного гражданского губернатора провинции, некоего Адольфо Суареса, которого защищал Верховный суд в лице Фернандо Эрреро Техедора и чьи изображения, на которых он роется в завалах, парадоксальным образом пошли ему на пользу – Франко наградил его Большим крестом гражданских заслуг – среди прочего, научив ценности демагогических действий перед камерами. Точно так же Хесус Хиль тогда был всего лишь куропаткой в политическом плане, в то время как Хуан Вила Рейес представлял собой крупную дичь, на которую так любил охотиться Мануэль Фрага, что во время охоты даже застрелил Карменситу Франко.

Какие бы истории про него ни рассказывали, галисийский министр, несомненно, чувствовал себя сильным. Не зря ему было поручено объявить международной общественности, все еще неофициально, о результатах процесса преемственности в интервью газете The Times в 1965 году, в следующем году ему удалось принять свой Закон о печати и получить назначение государственного представителя при подписании независимости Экваториальной Гвинеи в 1968 году. Как мы уже указывали ранее, описывая театральные дерзости, Фрага не был членом Движения, который заявлял бы о своей несовместимости с технократами – «синие» и «серые» в конечном счете по-братски объединились в 1976 году в рамках Народного альянса (Alianza Popular, AP), – но предоставленная Матесой возможность устранить личных соперников в личной гонке за властью была слишком соблазнительной, чтобы ее упустить. Следовательно, он предоставил средствам массовой информации Движения полную свободу действий для подробного освещения этого дела, а артистам – для дальнейшего воспроизведения его на сцене.

Однако, поступая таким образом, он совершал ту же ошибку, которая когда-то подвергла остракизму самого Кальво Серера. Публичное выяснение внутренних разногласий и политических проблем, не говоря уже об их высмеивании, вызвало у Франко глубокое отвращение. Каудильо был обеспокоен не столько самим делом, что показывает, в какой степени коррупция воспринималась как должное, сколько последовавшим шквалом критики и обвинений в адрес управления государственными финансами, которые сильно напомнили ему о разразившемся в 1935 году скандале, связанном с черным рынком, который он быстро счел признаком нелояльности к системе в целом.

Довольный ходом событий, положившим конец идиллии между Франко и его звездным министром, Карреро Бланко воспользовался случаем, чтобы подготовить окончательный переворот. В середине того же октября в одном из своих обычных меморандумов, направленных во дворец Эль-Пардо, адмирал предупреждал о необходимости положить конец «прискорбному делу» «Матесы», которое грозило стать «клеймом для режима». Карреро допускал, что участвовавшие в этом министры экономики Эспиноса Сан Мартин и Гарсия-Монко падут вместе со всей командой, но тогда должны быть смещены и те, кто несет ответственность за Вторую мировую войну и «политику информации и развлечений», которые не только позволяли себе критиковать правительство, но и мирились с общей тревожной ситуацией, ибо «книжные магазины пронизаны коммунистической и атеистической пропагандой, театры ставят спектакли, которые не следует посещать приличным семьям, а кинотеатры переполнены порнографией»[1049].

Серые люди

В конце концов Франко признал правоту Карреро. В итоге он поручил ему правительственную перестановку, которую тот давно желал. Таким образом, адмирал не только избавился от проблемных Фраги и Солиса, но и воспользовался возможностью подрезать крылья Кастиэлье, который летал слишком свободно. В качестве замены он попытался составить вместе с каудильо более послушный, единообразный и предсказуемый Совет министров, теоретически менее подверженный неортодоксальным экспериментам по модернизации и обновлению публичного образа и дискурса диктатуры. Стратегия, обоснованность которой для адаптации к новым реалиям испанского общества он так и не смог усвоить, будучи убежден, что по сути это не что иное, как проявление личных амбиций и политической нелояльности. Как он написал несколькими месяцами позже, в марте 1970 года, в другом своем обстоятельном докладе, на этот раз предназначенном для управления действиями правительства:

«Что хуже: подвергаться критике со стороны наших врагов или позволить им, во имя открытости и всей этой чепухи, достичь своей цели – развратить моральный дух нашего народа, за что, кроме всего прочего, Бог однажды потребует от нас строгого отчета?»[1050]

Проведенная в кабинете чистка, избавление от неудобных личностей и приверженцев политики открытости, как реальных, так и воображаемых, была дополнена тем, что произошло на выборах в кортесы в сентябре 1971 года, завершившихся спорным уходом практически всех представителей, которые, как и «трансгуманисты», поверили письму LOE. И снова, после крайне ограниченного опыта участия, они изменили курс и вернулись к логике «Я не хочу, чтобы Виктор Прадера был в Ассамблее». Чтобы гарантировать это, на пост председателя Палаты был также выдвинут старый фалангист, абсолютно непримиримый к любым возможным отклонениям от франкистской ортодоксии, Алехандро Родригес де Валькарсель[1051].

Назначение на столь важный пост Родригеса де Валькарселя, до тех пор занимавшего пост генерального заместителя секретаря Движения, – не столько в силу личных заслуг, сколько из-за его положения в Совете Королевства и в Регентском совете, – показывает, что цель Карреро Бланко в 1969 году, неизменно с согласия Франко, заключалась ни в коей мере не в ликвидации фалангизма, как это иногда утверждалось и как на самом деле чувствовали многие фалангисты[1052]. Как и в 1941 году с амбициями Серрано, а в 1956 году с проектами Арресе, речь шла о том, чтобы дисциплинировать его и ограничить управлением выделенными ему участками, вынудив отказаться от притязания использовать их в качестве рычага, дабы получить гегемонию.

Таким образом, концентрация власти, которой пользовался Солис, была вовремя ограничена назначением двух человек на должности национального делегата профсоюзов и генерального секретаря Движения. Назначение преследовало конкретную миссию. DNS, возглавляемая Энрике Гарсиа дель Рамалем в ранге министра без портфеля – способ вернуть OSE под контроль государства, – должна была, насколько это возможно, внести поправки в проект нового Закона о профсоюзах, направленного в кортесы, которые в в 1971 году одобрили текст, предназначенный для того, чтобы «наша профсоюзная система могла выдержать конфронтацию со сравнительным правом», но это не убедило никого ни внутри страны, ни за ее пределами[1053]. Задача второго была еще сложнее. Он должен был попытаться обеспечить верность монархии и назначенному Франко преемнику всего Национального движения – наименование, которое после официальной ратификации с апреля 1970 года перешло к FET-JONS, – завершив при этом процесс реструктуризации благодаря постоянно упоминаемым, но толком не обозначенным ассоциациям, способным направить «законный обмен мнениями». Для решения этой двойной задачи мог быть выбран не кто иной, как Торкуато Фернандес-Миранда. Обладая качествами безупречного фалангиста – временный второй лейтенант и один из ведущих университетских специалистов по творчеству Хосе Антонио – он был ярым сторонником принца Хуана Карлоса, чьим наставником и координатором высшего образования когда-то являлся, по прямому поручению министра Хесуса Рубио (1956–1962)[1054].

Но помимо докторской степени в области политического права, Фернандес-Миранда обладал еще и франкистским цинизмом. Он был уверен, что сможет заручиться поддержкой короны изнутри Движения, но совершенно не представлял, что путь к этому лежит через ассоциации, задача, которая была трудновыполнима, учитывая политический контекст. Во многих отношениях ассоцианизм был похож на демократическую репетицию Руиса-Хименеса 1950-х годов – опыт, который он лично пережил в качестве ректора Университета Овьедо – ни один деятель режима не хотел этого, хотя все заявляли об обратном. Следовательно, никто не был доволен результатом. Если выйти за рамки законодательства, ассоциации превратятся в форму политических партий, что Франко и Карреро категорически отвергали. Если же, наоборот, сделать ставку на чисто косметические упорядочение, их не признали бы даже такие личности, как сам Руис-Хименес или монархические группы, не говоря уже о европейских институциях или подлинной антифранкистской оппозиции. В этих условиях в течение следующих нескольких месяцев Фернандес-Миранда просто решил не участвовать в матче. Следуя тактике, которую, по-видимому, рекомендовал ему сам Хуан Карлос: «Планируй, не приземляясь», – он позволил ассоциационизму ослабнуть, подготовив проекты различного характера, которые так и не были обсуждены на пленарном заседании Национального совета или кортесов.

Наряду с этими маневрами, направленными на то, чтобы вернуть бразды правления Движению, основная идея, примененная Карреро Бланко к перестройке правительства, заключалась в том, чтобы распространить формулу технократии и десаррольизма, которая для этого хорошо зарекомендовала себя в экономической сфере, на все министерства. Вот почему его окрестили «одноцветным правительством», хотя правильнее было бы говорить о широкой палитре серых тонов. Неудивительно, что чрезмерная раздробленность исполнительной власти – слова самого Карреро по этому поводу: «Церковь – не место для спорта, цирк – не место для науки, ни университет – не место для политики», – на самом деле указывала на отсутствие общего, сквозного горизонта, очень быстро лишила кабинет коллективных действий, которые свелись к набору личных инициатив.

Так произошло в сфере образования, которая еще до кризиса находилась в надежных руках Лоры Тамайо, которого в 1968 году сменил Хосе Луис Вильяр Паласи. Придя к выводу, что университет находится вне досягаемости режима, новый министр ограничился попытками удержать его в узде мерами беспрецедентной жесткости, включая применение нерегулярного насилия в отношении студентов и характерную для тридцатых годов клятву верности для преподавателей, – одновременно сосредоточившись на проекте, который позволил ему проявить свою самую «технопрагматичную» сторону, комплексную реформу остальной части учебного цикла. Для ее реализации он прибегнул к методу, освященному экономической реструктуризацией: внешним консультациям и формированию команды высокого технического уровня из сотрудников самого министерства, таких как, в частности, Рикардо Диас Хохляйтнер – бывший генеральный директор ЮНЕСКО по планированию образования – и вышеупомянутая Мария Анхелес Галино. Результатом стал Общий закон об образовании 1970 года (Ley General de Educación, LGE), подлинный План стабилизации испанского образования, поскольку он модернизировал структуры и содержание, которые оставались закрепленными, с краткими республиканскими поправками, в Законе Мойано 1857 года[1055].

В отличие от его почти единодушной высокой оценки, LGE тем не менее побудило Вильяра Паласи потерять доверие Карреро Бланко, поскольку предварительный проект вызвал настоящую политическую бурю во франкистских кортесах. Вполне логично, если принять во внимание недоверие, с которым широкие консервативные слои относились к любым педагогическим новшествам, тем более что – как в свое время обвиняли ILE и теперь косвенно признавали в качестве решения – он черпал вдохновение в опыте других стран. Но прежде всего потому, что это требовало значительных финансовых вливаний, что противоречило доктрине победителей в отношении государственных услуг. Таким образом, учитывая «отсутствие налоговой политики, достойной такого названия», он мог быть введен в действие только после того, как Испания получит кредиты на расширение образования, предоставленные Всемирным банком[1056].

Примерно той же последовательности придерживались и в вопросах внешней политики. По прямому указанию каудильо ответственность была возложена на Грегорио Лопеса-Браво, который, таким образом, стал одной из восходящих звезд франкистской вселенной, и, хотя и предпринял попытку снизить степень известности, приобретенной на этапе Кастиэльи, дворец Санта-Крус продолжал оставаться одним из портфелей, которые обеспечивали наибольшую публичную видимость его владельцу.

Как мы видели, нацеленный на продление Соглашения с Соединенными Штатами, чьи официальные лица убедились в том, что смелые требования быстро уступают место возросшему интересу к научному и экономическому сотрудничеству, правительственный мандат Лопеса-Браво был двусторонней монетой. Решка логически представляла собой его связь с Ватиканом, чье отношение к режиму было непонятным для политического класса в целом и для Карреро Бланко в частности. Он сообщил об этом в конце 1972 года кардиналу Таранкону лично на встрече, на которой безуспешно предлагал новые приходы и синекуры в обмен на поддержку Епископальной конференции, и публично всем, кто хотел бы его услышать, в речи, произнесенной в Совете министров по случаю восьмидесятилетия Франко, вовремя просочившейся в прессу. В этой речи он с явной горечью подчеркивал, что «таким образом, наша война не была гражданской войной; это была освободительная война и крестовый поход», и напомнил о многомиллионных инвестициях, сделанных с тех пор Новым государством на благо Церкви, о чем, возможно, «забыли […] те, кто по своему статусу и характеру меньше всего должен был это делать», однако, угрожал он, «Бог ничего не забывает». Все было напрасно, как Лопес-Браво убедился на состоявшейся вскоре после этого, в начале 1973 года, напряженной аудиенции у Павла VI, которая лишь показала, до какой степени позиции стали непримиримы[1057].

Орлом, по крайней мере априори, были надежды на сближение с процессом европейского строительства. Момент, несомненно, казался благоприятным для испанской диктатуры, учитывая, что континент переживал определенный авторитарный разворот. Однако подобный разворот был проблематичен и неоднозначен для Пятой Французской республики, чья институциональная модель пребывала под пристальным вниманием партийных теоретиков, несмотря на отставку в апреле 1969 года президента де Голля, главного сторонника связи Испании Франко с ЕЭС, которое он, кстати, без колебаний посетил по собственной инициативе в июне 1970 года[1058]. А также для Греции, ставшей фундаментальным пробным камнем в определении политического направления, в котором должны были следовать европейские сообщества. Это неудивительно, Греция была членом Совета Европы и в июле 1961 года подписала с ЕЭС Соглашение об ассоциации, статус все еще очень неопределенный, но в то время он рассматривался как логическая прелюдия к полной интеграции. Однако приход к власти военной хунты резко изменил эту дорожную карту. Теперь ЕЭС оказалось на трудном распутье: разрешить Греции продолжить процесс присоединения, несмотря на диктаторский характер ее политического режима, или заморозить его, пусть даже больше на словах, чем на деле. Это решение имело очевидные последствия для франкистской Испании, чье дело также рассматривалось косвенным образом.

К счастью для демократического достоинства Европы, перед лицом бездействия правительств Франции и ФРГ и отсутствия официальной доктрины со стороны ЕЭС – доклад Биркельбаха, опубликованный Европейским парламентом в 1962 году и защищавший необходимость «демократической легитимации» в качестве основы для приема очередного государства, был скорее заявлением о намерениях, чем руководством к действию, – Нидерланды и страны Северной Европы денонсировали дело Греции в Совете Европы. Членство в этой организации предполагало соблюдение Европейской конвенции о правах человека (1950), систематически игнорируемой диктатурой полковников, которые, вместо того чтобы пройти через испытание изгнанием, в одностороннем порядке вывели Грецию из состава ЕС в декабре 1969 года. Хотя это были отдельные институциональные структуры, то, что произошло в Совете, оказало влияние на политику ЕЭС, которая формально применяла положения Соглашения об ассоциации, но не начинала переговоры о прогнозируемых расширениях – Единой сельскохозяйственной политике и свободе передвижения – и не возобновляла помощь со стороны Европейского инвестиционного банка[1059].

Аналогичным образом греческий прецедент дал о себе знать при подписании несколько месяцев спустя Соглашения между Испанией и ЕЭС от 29 июня 1970 года, которое стало кульминацией переговоров, ведущихся с 1964 года, и которое обошло ассоциацию, чтобы принять формулу преференциального торгового соглашения. Как отметил Фернандо Гирао, дело не в том, что диктатура Франко прямо-таки потеряла сон, поскольку правительства ЕЭС были более склонны искать оправдания перед своим общественным мнением, чем вводить ограничения на свою торговлю с недемократическим режимом. Так, ярлык «преференциальный», применяемый в равной степени к Государству Израиль, с которым в тот же день было подписано аналогичное соглашение, предполагал форму компенсации, в то время как установленные условия оказались очень выгодными для испанской промышленной продукции. Во многих смыслах соглашение представляло собой подтверждение логики, которая привела к международному сотрудничеству с Планом стабилизации и согласно которой обеспечение доступа к прибыльному испанскому рынку и обеспечение политической стабильности на полуострове оставались приоритетами позиции Запада[1060]. Тем не менее отказ от возможного партнерства содержал в себе символическую силу, которую также нельзя исключать из уравнения. И снова нормализация режима не была завершена до конца. Сколько бы ни повторял Альберто Уйастрес, что «политический подход» к отношениям между ЕЭС и Испанией был не чем иным, как «небольшой маскировкой» для прикрытия экономических интересов других стран и что «морально мы абсолютно правы»[1061], на практике имел место перепев знаменитой фразы из «Божественной комедии» Данте: франкистская диктатура должна была оставить всякую надежду на вступление.

Однако, в отличие от времен изоляции второго послевоенного периода, теперь у режима было гораздо больше карт, которые можно было разыграть на внешней доске, чем предложение отказаться от своего суверенитета. Так, дворец Санта-Крус мог пустить в ход валютные резервы, задействовать крупные государственные компании, способные осуществлять инвестиции, и даже передать определенный объем технологий в качестве валюты для укрепления его международного положения. Неизменно амбициозный Лопес-Браво использовал этот потенциал, чтобы продвигать новую повестку дня, которая в значительной степени была проектом саморекламы. Это вызвало бесчисленные опасения, особенно со стороны Карреро Бланко, номинального лидера тех секторов, которые не могли понять, что временное избавление от антикоммунистической ортодоксальности может быть гораздо более интересным для диктатуры в среднесрочной перспективе.

А Лопес-Браво прилагал усилия в двух направлениях. С одной стороны, к разрядке посредством торговли с Восточной Европой и даже – после открытия, проведенного Никсоном, – с маоистским Китаем. С другой стороны, в традиционную латиноамериканскую сферу, которая в те годы находилась в полном политическом хаосе, что привело к неожиданным последствиям, таким как отношения, установленные с Чили Народного единства Сальвадора Альенде, которое было очень заинтересовано в процессе индустриализации бывшей метрополии, как подробно изучила Мария Хосе Энрикес. На первый взгляд Лопес-Браво всего лишь пытался довести технократические и деидеологизированные убеждения до их крайних последствий, что навлекло на него бесчисленные обвинения в нелояльности, которые он сам подписывал, определив себя в ABC как «репрессированного либерала». Однако под этим поверхностным прочтением на самом деле скрывалась более изощренная стратегия легитимации, что нашло отражение во внутренней дипломатической документации:

«Европа угрожает нашей политической и экономической безопасности. Испания в одиночку никогда не сможет нейтрализовать эту угрозу. Но Испания, имеющая важные экономические интересы в испаноязычной Америке, укрепит перед Европой ту экономическую и политическую безопасность, которую европейский мир ставит под угрозу»[1062].

Разработка Иберо-американского плана, задуманного как способ обеспечить «испанской политической системе […] „переоценку“ за пределами ее границ», таким образом, стала ключевой частью того, что в столичных говорильнях стало известно как «доктрина Лопеса-Браво»[1063]. Но едва она начала расправлять крылья, как Карреро Бланко, который никому не позволял бросать на него тень в глазах Франко и наученный горьким опытом того, что, по его робкому мнению, было очередной попыткой в духе экспериментов времен Кастиэльи, пресек это дело в зародыше, заменив его на посту главы министерства. В любом случае очень скоро Иберо-Америка, на которую был нацелен план, уже не будет прежней, поскольку 11 сентября 1973 года опыт «чилийского пути к социализму» был пресечен государственным переворотом, имевшим серьезные последствия для Испании и для всего остального мира. Неудивительно, что главные действующие лица и методологии сильно напоминали события почти сорокалетней давности, а именно – 18 июля, а генерал Аугусто Пиночет стал своего рода реинкарнацией Франко, объектом гнева левых всего мира, особенно тех, кто выступал за доступ к правительственным обязанностям мирным путем, кого снова охватили сомнения, будут ли когда-нибудь реакционные круги уважать неблагоприятный исход выборов[1064].

Конечно, перспективы были довольно мрачные. Неутешительными они были и для хваленой открытости франкистской системы, которая вряд ли нашла бы подтверждающий фактор за рубежом, когда за закрытыми дверями она отменяла несколько либеральных уступок предыдущего десятилетия. Так, за несколько месяцев до переворота в Чили, 24 апреля 1973 года, был осуществлен заключительный акт примерного наказания газеты Madrid – физическое уничтожение ее штаб-квартиры, чтобы впредь кто-нибудь не забыл цену веры в Закон о печати и не попытался продолжать освещать конфликт, который, как мы увидим ниже, множился по всей Испании…

Для этого и был создан «триумф техники», объявленный в свое время волшебным средством от всех бед страны, чтобы скрыть иконоборческое наказание и попутно прибыльную городскую «прихватизацию» – здание газеты находилось в самом центре района Саламанка – с намеками на инновационный механизм, используемый для сноса, поскольку это был первый «контролируемый взрыв», проведенный в Испании[1065].

Страна на скамье подсудимых

В конце января 1969 года на всей территории Испании было объявлено чрезвычайное положение. Ничего нового ни для провинции Гипускоа, где он действовал с августа 1968 года, ни для соседней Бискайи, которая испытывала его на себе весной 1967 года. В первом случае это произошло в результате уже упомянутого убийства Мелитона Мансанаса, повлекшего за собой волну арестов, пыток и тюремных заключений – многие из которых были незаконным самоуправством из-за отсутствия у режима контртеррористической стратегии и специализированных подразделений, – только усиливших влияние ЭТА и укрепили ее социальную поддержку. Во втором случае это произошло из-за неспособности местных властей остановить забастовку на одном из предприятий, имеющих решающее значение для развития Большого Бильбао, – Заводе холоднопрокатного производства (Laminación de Bandas en Frío), расположенном в городе Эчебарри. Забастовка на этом предприятии стала не только самым затяжным трудовым конфликтом во времена диктатуры, но и отражала концентрический рост оппозиции, поскольку в конечном счете, помимо HOAC, JOC, Рабочего союза (Unión Sindical Obrera, USO) и CCOO, к ней примкнули видные представители гражданского общества – от художника Агустина Ибарролы до адвокатов Хоакина Руиса Хименеса и Хосе Рамона Рекальде, – а также многочисленные приходские священники, протестовавшие напротив гражданской администрации и поддержавшие жен участников забастовок, которые укрылись в штаб-квартире OSE в Басаури[1066].

Когда к этому двойному сопротивлению, националистическому и рабочему, в начале года присоединились университетские беспорядки в Барселоне и Мадриде, режим решил, что с него хватит. Конфликт занимал общественное внимание настолько, что, когда начался маскарад франкистского мира, пробил час вернуться, по меткому выражению, придуманному Мадариагой, к «исключению из исключения»[1067].

Неоднократная приостановка действия ограниченных гарантий, содержащихся в Хартии испанцев, символизировала политический провал стратегии десаррольизма, осознание того, что их идеальный тип общества, сформированного этими желанными средними классами, аполитичными и преданными религии нарциссического потребления, был утопией, существовавшей только на бумаге. Вопреки замыслу генерала Хорхе Вигона, министра общественных работ в период с 1957 по 1965 год, свобода начиналась не «с минимального годового дохода каждого гражданина в размере 800 долларов», а тогда, когда такова была воля населения[1068]. И правда заключалась в том, что, куда в большей степени, чем конформизм, в соответствии с демобилизационными пророчествами Фернандеса де ла Мора, настроение испанских граждан, а также европейцев, которые снова обратили свой взор на полуостров – после триумфа Пако Ибаньеса в парижском концертном зале «Олимпия» об этом свидетельствовал фестиваль искусств Amnistía que trata de Spagna, состоявшийся в Риме и Милане в 1972 году, – значительно приблизилось к стихам, написанным Чичо Санчесом Ферлосио и исполненным Хулией Леон по случаю той встречи в Италии:

В течение этих лет конфликт охватил практически все испанские провинции. В вечно воинственной Астурии жены репрессированных рабочих устроили две сидячие забастовки в соборе Овьедо в начале 1969 года, следуя тактике, впервые опробованной годом ранее в Лас-Пальмасе, где жены нескольких задержанных членов профсоюзного руководства и КПИ нашли убежище в соборе Санта-Ана и получили неожиданную защиту епископа Инфантеса Флоридо. В провинции Гранада, где в 1970 году произошла печально известная забастовка строителей, во время которой погибли трое рабочих, а за ними последовали еще две смерти на заводе SEAT в Барселоне в 1971 году и на ТЭС в Бесосе в 1973-м, в том же году рабочие оливковых плантаций устроили протесты во время кампании в Антекере. Тем временем «Баллада о Севере» продолжалась даже в тех городах, которые обычно были менее конфликтными для режима, таких как Витория, чей облик изменился с забастовкой 1972 года на крупном шинном заводе Michelin, символизировавшем возрождение ВСТ и баскского социализма вокруг харизматичного лидера Антонио Амата. Нечто похожее происходило и в Галисии, где прошла череда протестов на верфях Басана в Ферроле, тогда называвшемся Эль-Ферроль-дель-Каудильо, и на заводе Citroën, о которых рассказал Рой Каджао в своем документальном фильме «Виго 1972» (2017), в результате чего также погибли двое рабочих, что свидетельствует о систематической жестокости диктатуры, пытавшейся подавить эти протесты[1070]. Из предосторожности они запретили даже театральные постановки, о чем свидетельствует запрет писателю Фернандо Аррабалю на возвращение в Испанию и дипломатическое давление с целью не допустить премьеры во Франции в конце 1968 года «Страстей генерала Франко» Армана Гатти.

Репрессии и цензура были практически единственным ответом, который мог обеспечить режим, утративший большую часть своих возможностей противодействовать оппозиционной деятельности на идеологическом и политическом фронте, о чем неоднократно предупреждали участники Движения. Хотя в то время ему придавалось скорее секторальное, нежели общеполитическое значение, окончательное свидетельство о смерти десаррольистского проекта было подписано в апреле 1970 года благодаря отставке Федерико Сильвы Муньоса. Архитектор Национального плана платных автомагистралей в Испании, истинный представитель ACNP, всегда помнивший, что «технологии – это инструмент на службе политики», не желал оказываться в тупике. Лучше было дистанцироваться и оставаться в нужный момент доступным для политических перемен, независимо от их характера. Ему бы ничем не помог тщательно выстроенный в СМИ образ «эффективного министра», если бы он продолжал быть частью правительства, которое с каждой минутой теряло позиции[1071].

Это стало очевидно несколько месяцев спустя, между 3 и 9 декабря 1970 года, во время так называемого Бургосского процесса. Военный трибунал провел в ускоренном порядке коллективное разбирательство в отношении шестнадцати человек, среди которых были два священника, Хулен Кальсада и Хон Эчабе, арестованные во время чрезвычайного положения и обвиненные в «продолжающемся всеобщем мятеже» за принадлежность к ЭТА и предполагаемое участие в той или иной степени в некоторых убийствах, совершенных этой группировкой. Более чем пятьюстами годами тюремного заключения и вынесением девяти смертных приговоров в отношении Мариано Онаиндии, Эдуардо Уриарте, Хокина Горостиди, Ксавьера Ларене, Унаи Дорронсоро и Хавьера Иско де ла Иглесиа франкистские власти намеревались нанести окончательный и, как обычно, показательный удар по террористической группировке[1072].

Тогда же некоторые из ответственных за реализацию и развитие процесса руководствовались и собственными целями. Так, генерал-капитан военного округа Бургос Томас Гарсия Ребулл, отвечавший за ратификацию решений первой инстанции, не прочь был пощипать технократический кабинет и напомнить ему, что его таблицы и статистика могут быть очень современными, но их нужно подкреплять необходимым процентом железного кулака. Удивляться тут не приходится, помимо прочего он также был членом лобби бывшего командира дивизии и бывшим национальным делегатом Ассоциации ветеранов. А Фернандо Суарес де ла Дееса, полковник, проводивший ревизию судебного процесса и являвшийся представителем известной династии военных юристов, члены которой были убиты в Паракуэльос-дель-Хараме, несомненно, думал так же. Антонио Тронкосо де Кастро, со своей стороны, стремился превратить роль докладчика макропроцесса в стартовую площадку для занятия должностей, предполагающих высокую политическую ответственность.

Однако, к удивлению диктатуры, в конечном счете сработала защитная стратегия, которая, в свою очередь, превратила процесс в инструмент разоблачения истинной природы режима и объединения различных слоев, составлявших оппозицию. Церковные, рабочие, националистические, интеллектуальные и профессиональные диссиденты объединились в беспрецедентную мобилизацию. Епископ Сан-Себастьяна Хасинто Аргайя и апостольский администратор Бильбао Хосе Мария Сирарда поддержали просьбу своих двух священников, чтобы вопреки положениям конкордата слушания не проводились за закрытыми дверями, что облегчило публикацию аргументов ответчиков, а также активизировали свои контакты в Ватикане, чтобы получить заявление от Павла VI. В аббатстве Монсеррат были заключены около трехсот каталонских интеллектуалов и деятелей искусства, что один из них, режиссер Пере Портабелья, позже превратил в зародыш первой единой оппозиционной платформы «Ассамблея Каталонии», созданной в ноябре 1971 года вместе с Антони Гутьерресом. Со своей стороны, профсоюзы призвали к бесчисленным протестам и актам солидарности с обвиняемыми, которых защищала выдающаяся команда адвокатов, включая таких деятелей, как Мигель Кастельс, Гуруце Гальпарсоро, Франсиско Летамендиа, Жозеп Соле, а также Грегорио Печес Барба, имевший личные мотивы, поскольку вместе с другими юристами и профессорами пережил тяготы заключения во время чрезвычайного положения. Их работа также получила значительную корпоративную поддержку, поскольку IV Национальный юридический конгресс, состоявшийся в Леоне в предыдущем июне, изучил возможный статут для политических заключенных и призвал к отмене специальных юрисдикций и смертной казни[1073].

Параллельно с этим разгромленная совместными усилиями ЭТА и ее окружение воспользовались обстановкой, превратив ее в воображаемую «инсценировку того, чем была наша борьба», для достижения своих собственных целей: попытаться присвоить себе политический капитал антифранкизма и представить своей потенциальной аудитории трактовку судебного процесса в национальном ключе, как будто преследование ее членов было нападением государства на всю «баскскую нацию […] одинаково представленную как антифранкистскую и аберцале (сепаратистскую)». Вся специализированная литература сходится во мнении, что они имели необыкновенный успех, особенно на международном уровне, где призывы к помилованию, оживленные и усиленные памятью о деле Гримо, стали настоящим шумом[1074].

В отличие от событий в период изоляции, а также в 1963 году, когда политический класс франкистов, пусть и неохотно, сплотился перед лицом внешнего давления, понимая, что выживание режима является лучшей гарантией защиты его интересов, сейчас позиции были далеки от единодушия. Конечно, фигура каудильо никоим образом не подвергалась сомнению, но в то же время, хотя никто и не осмеливался в этом признаться, его присутствие на политической сцене не могло длиться вечно, и необходимо было задуматься о том, как позиционировать себя после его ухода. С течением времени корпоративный раскол, затрагивающий Церковь, начал ощущаться и в вооруженных силах. Еще до начала судебного процесса такие представители власти, как генерал-лейтенант Гарсия Валиньо, выразили свое недовольство тем, что все дело было передано в военную юрисдикцию. Как он сам мог видеть (он командовал Мадридским военным округом во время дела Гримау), злоупотребление упрощенным судопроизводством привело к растущему общественному недовольству этой институцией. Именно по этой причине в то время был создан ТОР, но новый декрет-закон от августа 1968 года вернул армии полномочия судить за преступления, считавшиеся бандитизмом и терроризмом[1075]. Также ощущался ведущий к разногласиям разрыв поколений и его влияние на территориальную идентичность. У одного из адвокатов защиты, Перико Ибарры, во время гражданской войны были убиты несколько родственников. Неудивительно, ведь он принадлежал к историческому роду крупных промышленников, обосновавшихся в Негури, на правом берегу Нервиона, откуда происходило немало лидеров-франкистов. Со своей стороны, Хавьер Иско де ла Иглесиа, которому грозил двойной смертный приговор, был сыном известного ветерана-карлиста, и прошение его семьи о помиловании было благосклонно воспринято Антонио Марией де Ориолем, министром юстиции и также ветераном наваррской рекете.

Однако самой значительной брешью была внешняя цена репрессий. Дело не коснулось отношений с Соединенными Штатами, поскольку началось предварительное следствие Бургосского процесса, а также состоялось подписание нового двустороннего соглашения и второй визит президента США. А Ричард Никсон хотел проехаться в автомобиле с открытым верхом по Мадриду, где 2 октября 1970 года он получил, по его собственным словам, «самый теплый прием, который он когда-либо получал во время своего европейского турне». Совокупность мер и деклараций, служивших демонстрацией того, насколько доступ к базам по-прежнему был более ценным, чем защита демократических принципов, даже несмотря на то, что в письме-меморандуме, подписанном сотней персон и адресованном в мае новому государственному секретарю Уильяму К. Роджерсу, ему напомнили, что возобновление соглашения происходит «без согласия испанского народа», которое является «неизбежным условием для того, чтобы предоставление баз было […] законным и имело постоянную легальность».

Проблема снова возникала из-за ближайшего ЕЭС, с которым только что было достигнуто вышеупомянутое преференциальное соглашение, от которого зависело не только экономическое будущее страны, но и важные интересы франкистской финансовой элиты – министр Санчес Белья хорошо это знал, поскольку безуспешно пытался через третьих лиц обратиться к Тронкосо и Суаресу де ла Деэсе с целью сократить срок возможного наказания – и которое могло быть заморожено, если бы международный имидж режима снова стал неприемлемым. Особенно если учесть, что один из тяжеловесов Сообщества, ФРГ, теперь управлялся коалицией Социал-демократической партии (СДПГ) во главе с Вилли Брандтом, чье политическое и эмоциональное воспитание было неразрывно связано с гражданской войной в Испании. Это уже было продемонстрировано важным дипломатическим жестом: приемом вице-канцлером и министром иностранных дел Вальтером Шеелем делегации умеренной оппозиции – Сатрустеги, Ареильсы, Тьерно Гальвана и Руиса-Хименеса, которые вручили ему то же письмо-меморандум, призывающее к демократизации институтов, чтобы Испания могла быть полностью принята в органы наднационального характера[1076].

Столкнувшись с ситуацией, которая превзошла все ожидания и грозила поставить правительство под угрозу, диктатуре пришлось вернуться к инвестициям в свои защитные активы. 14 декабря 1970 года на всей территории Испании было объявлено чрезвычайное положение, а три дня спустя состоялся «широкий плебисцит присоединения на Пласа-де-Ориенте», где собрались десятки тысяч человек на день «национального утверждения» и «патриотического подъема», который распространился на многочисленные провинциальные столицы. Однако в отличие от 1946 года на этот раз демонстрация силы была предпринята не для того, чтобы решительно противостоять «иностранному вмешательству», а именно для того, чтобы оправдать исправление, которое стало официальным 30-го числа того же месяца. Как объяснил Франко в своем новогоднем послании:

«Громкие и многочисленные демонстрации поддержки […] укрепили нашу власть таким образом, что это позволяет нам, по согласованию с Советом Королевства, воспользоваться прерогативой благодати прощения от высшей меры наказания»[1077].

Эти слова вряд ли могли скрыть тот факт, что впервые после окончания Второй мировой войны репрессивная воля диктатуры была преодолена сопротивлением и протестами. Они нашли свой отголосок за рубежом, но возникли внутри страны и исходили от общества в целом, независимо от того, насколько упорно Карреро Бланко и официальная пропаганда продолжали убеждать – как адмирал лично перед Никсоном – кортесы 21 декабря 1970 года и Национальный совет 7 марта 1972 года, что «подрывная деятельность продвигается, организуется и финансируется из-за рубежа». Все приписывалось «либеральной пропаганде, спонсируемой масонством», и коммунизму, «советскому или китайскому, что в конечном счете одно и то же», которому якобы подчинялась даже ЭТА, «скрывающая под видимой политической принадлежностью к баскскому сепаратизму реальность своей истинной функции как террористической агентуры на службе коммунизма». Одержимость теорией заговора, которую Карреро внушил своей собственной разведке, Центральной службе документации (Servicio Central de Documentación, SECED), созданной в том же марте в администрации президента и руководимой полковником Хосе Игнасио Сан Мартином, – своеволие, за которое ему пришлось заплатить очень высокую цену[1078].

Упорные утверждения о предполагаемых внешних манипуляциях были тем более несостоятельны, если учитывать полную политическую дезактивацию республиканской эмиграции, страх перед которой режим к тому времени утратил настолько, что, в отличие от систематических отказов в выдаче виз в первые десятилетия диктатуры, теперь он позволил себе протянуть руку помощи и допустить возвращение некоторых «паломников», которым, стремясь улучшить свой потрепанный имидж в исключительные времена, гарантировал срок давности за преступления гражданской войны 31 марта 1969 года. Очевидно, не все могли или хотели вернуться («Пусть вернется тот, кто […] устал от странствий», – как писал Луис Сернуда), и их присутствие вызывало смешанные чувства как внутри страны, так и за ее пределами. Так было в случае Рамона Х. Сендера, которому благоприятствовал его атлантистский поворот в отношении войны во Вьетнаме, писатель и эссеист был удостоен премии «Планета» за свой роман «В жизни Игнасио Мореля» (1969) и в итоге сцепился с Камило Хосе Селой, имевшим обыкновение устранять соперников в гонке за Нобелевскую премию. Макс Ауб и Эрнестина де Шампурсин также ненадолго вернулись с Американского континента, в равной степени напуганные десаррольистской Испанией, которая имела мало общего с той, которую они знали. Горечь, вызванная контрастом с их воспоминаниями, запечатленными соответственно в «Слепой курице» (1971) и «Первом изгнании» (1978), едва ли позволяла им осознать, что под «подлой» видимостью ее повседневной жизни новые «средние и низшие кадры» также будут способны мобилизоваться, отстаивать свои интересы и продвигать демократические преобразования страны. Обманчивый парадокс, который Хосе Мария Гонсалес-Синде и Хосе Луис Гарси во время этого переходного периода перенесли на большой экран в своем «Да здравствует средний класс!» (¡Viva la clase media! 1980)[1079].

Протесты также не были инициированы непосредственно руководством КПИ, которое обычно несколько отставало от событий, хотя на протяжении многих лет эта партия – PSUC в Каталонии, наделенная собственной динамикой и большей способностью к диалогу с остальными оппозиционными силами, – стала квинтэссенцией антифранкистской борьбы. В этой связи ее отважные активисты представляли собой ключевое звено, по крайней мере в двух отношениях. С одной стороны, они давали политическую интерпретацию и перспективу цепочке протестов, более или менее стихийно развязанных рабочим классом. С другой – именно благодаря своей структурированности и дисциплинированности они призваны были привлечь слои среднего класса, недовольные авторитаризмом и стремившиеся приблизиться к западноевропейской модели. Парадоксально, но их рост и приток также доказали успешность экономической модели, созданной на основе десаррольизма, которая сделала возможным выживание диктатуры на протяжении более десятилетия. Большая часть этого противоречия и необходимость поиска доктринальной и организационной формулы, более соответствующей сдвигу парадигмы, который требовал независимости от Москвы, в стиле ИКП[1080] Энрико Берлингэра, уже были отмечены в еженедельнике Realidad такими давними подпольщиками, как Фернандо Клаудин, Хорхе Семпрун и Франсеск Вивес. В соответствии с обычной деликатностью внутри КПИ, которой железной рукой руководил Сантьяго Каррильо, все они были вознаграждены исключением в 1965 году после заседания исполнительного комитета годом ранее, на котором Долорес Ибаррури дисквалифицировала их как «бесшабашных интеллектуалов» – все это отражено, по версии «Федерико Санчеса» (такова была партийная кличка Семпруна, привыкшего переносить свою личную траекторию в художественную литературу, как он сделал вскоре после этого для Алена Рене), в фильме «Война окончена» (La guerre est finie, 1966)[1081].

Однако в итоге КПИ приняла большую часть этой стратегии, сначала названной «Союзом сил труда и культуры», а позднее – «Пактом свободы», когда линия КПСС стала неприемлемой. Во-первых, когда были введены войска СССР в Чехословакию, подавив Пражскую весну (1968), чей опыт был особенно близок испанскому коммунизму. Во-вторых, в общей атмосфере Ostpolitik[1082] в связи с растущей нормализацией отношений между СССР и Восточным блоком с франкистской Испанией, завершившейся по инициативе Лопеса-Браво открытием постоянных торговых представительств в 1973 году[1083].

«…он не доверяет массам и пытается заменить их»

Да и действия самого правительства опровергали обвинения в иностранном вмешательстве. Кабинет министров, сражаясь на многочисленных фронтах и не имея возможности решать все свои проблемы скоординированно, учитывая внутренние разногласия и отсутствие общих руководящих принципов, погрузился в своего рода паралич, который привел к новым перестановкам. Как мы отметили в начале главы, кризис разразился в июне 1973 года и, несмотря на всю свою историческую и символическую значимость, не ограничился вступлением Карреро на пост председателя Совета. Помимо обычной чехарды имен, изменение затронуло саму суть послания и действий исполнительной власти, отмеченных явным возвращением политического компонента. Перед полным составом кортесов сам адмирал ясно обозначил этот сдвиг в недавнем сценарии режима, произнеся речь, в которой экономические вопросы играли второстепенную роль по сравнению с «политическим развитием», возобновленным для того, чтобы снова занять те пространства общественной жизни, где рост оппозиции становился все более очевидным:

«Я человек, который полностью отождествляет себя с политической работой каудильо […] моя преданность ему и его работе абсолютна, ясна и чиста, без тени какой-либо личной обусловленности или пятна какой-либо мысленной оговорки […] с той же ясностью и чистотой я также заявляю о своей преданности принцу Испании […] моя политическая ориентация, сеньоры юристы, совершенно ясна: я человек Национального движения… Каким должно быть Движение сегодня? […] Чем-то полностью и абсолютно соответствующим новым историческим обстоятельствам […] новым формам, способу и проявлению в институциональных рамках, которые делают возможным динамичное и открытое участие всех испанцев в совокупности институтов и в рамках верности „Принципам“»[1084].

Разумеется, обеспечение общественного порядка оставалось ключевым элементом повестки дня. Так, Томас Гарикано Гони, обвиненный в либеральном уклоне, что связано скорее с его заявлением в СМИ, чем с решениями на практике, уступил свою должность в Министерстве внутренних дел талантливому ученику Алонсо Веги, непреклонному Карлосу Ариасу Наварро. Деидеологизированная таблетка тоже не исчезла, поскольку Фернандес де ла Мора продолжал настаивать на том, что «знакомое нам государство риторики было заменено государством дел». Однако оба фактора теперь были перемешаны с остальными компонентами, которые Карреро перебирал в поисках волшебной формулы, включавшей также слова, которые до того были запрещены и вскоре были лишены своего истинного значения. Так, новый министр торговли Агустин Которруэло, бриллиант номер один среди лучших экономистов государства, позволил себе роскошь заявить, что, «помимо дохода на душу населения, нам нужны умные политические лидеры, которые день за днем и шаг за шагом будут укреплять свободу»[1085].

Увидев эти дискурсивные пируэты с сальто-мортале и тройным тулупом, многие захотели присоединиться к возвращению в политику. Некоторые из них демонстрировали удивительную гибкость талии, как, например, Лауреано Лопес Родо. Этот типичный представитель ложной десаррольистской асептики уже с конца 1960-х годов вводил и употреблял в своих выступлениях и речах концепции, более соответствующие языку Движения, чем технократическому жаргону, поскольку рост инфляции и введение чрезвычайного положения со всей очевидностью выявили риски, которые «политический вакуум» представлял для преемственности режима. Этот сдвиг, как точно задокументировала Анна Катарина Хофманн, упрочился в новом десятилетии. Так, в связи с Бургосским процессом Лопес Родо включил шмиттовское понятие «врага» и призвал к ускорению создания «объединений для политического действия», а в представлении кортесам Третьего плана развития он подчеркнул политическое измерение планирования. Однако его самое яркое исповедание фалангистской веры, систематически игнорируемое его агиографами, которые старательно представляли его как пионера демократии, содержится в его работе «Политика и развитие» (1970), иллюстрированной фотографией Хосе Антонио, предоставленной Пилар Примо де Риверой, где в прологе он заявил: «Я всегда интересовался политикой, с тех пор как в пятнадцатилетнем возрасте присоединился в Барселоне к Испанской фаланге»[1086].

В итоге стратегия реполитизации Лопеса Родо вполне соответствовала его карьере: она основывалась на инструментализации всего, к чему он прикасался, и отказе от этого средства, как только оно переставало служить его интересам. Затухание экономического роста и социальной мобилизации сделало целесообразным отдаление от Комиссии по плану развития и попытку создать себе репутацию государственного деятеля. Именно это и было целью его назначения на пост министра иностранных дел, маневра, с помощью которого новый руководитель убил одним выстрелом двух зайцев: остановил восхождение Лопеса-Браво, чья стремительная карьера могла поставить под угрозу амбиции его политического преемника, и в то же время дал ему возможность дистанцироваться от растущих внутренних проблем, привлечь внимание СМИ и подготовиться к тому, что однажды ему придется занять самые высокие посты. Завладев портфелем, Лопес Родо продемонстрировал, в какой степени он усвоил свой новый характер, сочетая с кажущейся естественностью изначальную и дальнейшую легитимность, поскольку «развитие является амбициозной политической задачей», и «он вспомнил два предложения Хосе Антонио Примо де Риверы относительно предоставления Испании материальной основы для существования, которая возвышает испанский народ […] и решительной воли к возрождению»[1087].

Лопес Родо не ошибся, отряхивая пыль со старой голубой рубашки, висевшей в шкафу. Другой политик, который также избегал надевать ее во время первого вступления в должность, Торкуато Фернандес-Миранда (его выбор белой рубашки вызвал ожесточенные споры по поводу его идеологической и эстетической последовательности), теперь увидел, что с назначением на пост вице-президента правительства его позиции значительно укрепились. В этом отношении все, казалось бы, указывало на то, что теперь он мог рассчитывать на политическую поддержку, необходимую для «организации „Королевского движения“». С этой целью была сформирована совместная комиссия из представителей исполнительной власти и Национального совета, которой было поручено координировать объединения, задуманные исключительно как внутренние тенденции, а не как выражение «идеологий», которые «генерируются партиями»[1088].

20 декабря 1973 года должно было стать кульминацией новой политической стратегии кабинета Карреро. С одной стороны, Фернандес-Миранда надеялся успешно завершить свое «институциональное наступление» против движения ассоциаций. Так, возглавляемая им Постоянная комиссия Национального совета должна была в этот день одобрить предварительный проект Общего закона о политическом участии испанцев, который был разработан на основе нескольких рабочих докладов и устанавливал «органическую систему участия, представительства и избирательного права» для «направления течений мнений в структуру Движения». После прохождения этого последнего этапа тексту останется только получить одобрение всего Совета и утверждение Совета министров[1089].

С другой стороны, в тот же день должен был состояться последний акт наступления, направленного на демонтаж Рабочих комиссий. Наконец начались сессии «Процесса 1001», открытые ТОР против Марселино Камачо, Николаса Сарториуса, Мигеля Анхеля Саморы, Педро Сантиестебана, Луиса Фернандеса Костильи, Франсиско Акосты, Хуанина Муньиса Сапико, Фернандо Сото Мартина, Эдуардо Саборидо и священника-иезуита Франсиско Гарсиа Сальве, более известного как Пако Священник. Все они были арестованы 24 июня предыдущего года и обвинены не только в членстве в нелегальной организации, в чем открыто признавались, продолжая свою профсоюзную деятельность с 1967 года и не уходя в подполье, но и в том, что являются членами ее Генерального координационного комитета – последнее они отрицали, понимая, что это может стать существенным отягчающим обстоятельством при вынесении окончательного приговора. Однако именно благодаря своему лидерству они съехались со всей Испании, чтобы встретиться в монастыре монахов-миссионеров в Посуэло-де-Аларконе, Мадрид, и обсудить программный документ «О единстве массового рабочего движения» и решить, как использовать средства, собранные на знаменитом фестивале в поддержку амнистии, который состоялся несколькими месяцами ранее в Италии.

Если полицейская операция, подготовленная комиссарами Сатурнино Ягуэ и Конрадо Дельсо, специалистами по преследованию деятельности комиссий, а также тогдашним директором DGS Эдуардо Бланко Родригесом – еще одним бывшим членом «голубой дивизии», заметной фигурой в полицейской и судебной системе, – увенчались успехом, то теперь режим готовился использовать суд, чтобы снова применить показательные наказания. Однако «карабанчельская десятка», как их вскоре стали называть, не была новичком в игре соотношения сил. Некоторые из них уже побывали в тюрьме (сам Камачо только что отсидел пять лет), и все подвергались репрессиям на рабочем месте, произвольным арестам, жестокому обращению и допросам. Тем не менее за это время они успели наладить связи с многочисленными личностями и организациями, такими как французская CGT и итальянская CGIL, поскольку этот период отмечался большим мировым профсоюзным бурлением. Так, по образу и подобию событий Бургосского процесса, подсудимые пришли к выводу, что суд над ними может стать возможностью разоблачить постоянство франкистских репрессий и спровоцировать резкую реакцию международного сообщества. Вопреки надеждам диктатуры, благодаря внутренней мобилизации и очевидному присутствию иностранных наблюдателей – от вышеупомянутых CGT и CGIL до МОТ, МА и Международного суда, включая обещание Марлона Брандо присутствовать на суде, – «суд над профсоюзными деятелями должен стать судом над системой»[1090].

Но ни Торкуато Фернандес-Миранда, ни Матеу Кановес из президентской партии TOP, ни задержанные профсоюзные деятели не ожидали, что в мероприятии будет участвовать еще один неожиданный актер. После окончания Бургосского процесса ЭТА переживала период доктринальной неопределенности и обострения внутренних разногласий, что стало очевидным уже во время ее так называемой Шестой ассамблеи, начавшейся в конце августа 1970 года, где еще более отчетливо проявился разрыв между двумя ее основными ориентациями: одна носила строго националистический характер и была склонна к террористической стратегии, а другая, не отказываясь от национального, отдавала предпочтение рабочему аспекту и, следовательно, выступала за создание единого движения наряду со всеми антифранкистскими силами. Парадоксально, но хотя последний вариант был выбором большинства как в целом, так и среди подсудимых в Бургосе, именно сторонники Военного фронта в итоге переняли бренд и ауру престижа, приобретенную в ходе судебного процесса, найдя в своей приверженности насилию фактор сплоченности и даже, по меткому выражению исследователя Фернандо Молины, «самобытный нарратив»[1091].

Итак, после бескровного тупика 1971 года приток новых боевиков из EGI-Басатуна – наиболее радикальной фракции молодежи PNV – и железное руководство Эустакио Мендисабаля Чикии вызвали дальнейшую эскалацию действий группы, которая разнообразила свои методы (в январе 1972 года произошло первое похищение, жертвой которого стал промышленник Лоренсо Сабала) и стремилась расширить диапазон деятельности. Если до этого они концентрировали свое внимание по обе стороны границы, пользуясь относительным попустительством французских властей и постоянным потоком вояжеров – многих из них привлекали Марлон Брандо и Мария Шнайдер, главные герои фильма «Последнее танго в Париже» (1972), таких, например, как трое молодых галисийцев, убитых боевиками ЭТА, принявшими их за сотрудников полиции, – то теперь они устремили свой взор на Мадрид[1092]. Там они рассчитывали на логистическую помощь Евы Форест, писательницы и редактора, партнерши драматурга Альфонсо Састре (оба яркие представители активистов, разочарованных в мирном пути, избранном КПИ и Рабочими комиссиями, которых они называли простыми реформаторами без революционных амбиций), требовавших вооруженной борьбы. Те же размышления привели к основанию в Париже в начале 1971 года в доме, принадлежащем другому драматургу, Артуру Миллеру, Революционного антифашистского и патриотического фронта (Frente Revolucionario Antifascista y Patriota, FRAP), возникшего после одного из расколов, пережитых КПИ в предыдущее десятилетие, который стал причиной основания Коммунистической партии Испании (марксистско-ленинской) и ускорил правительственный кризис, совершив свое первое убийство в столице 1 мая 1973 года[1093].

Полгода спустя ЭТА нанесла удар «в самое сердце режима», проведя операцию «Огре» против недавно назначенного президента Карреро Бланко, когда первоначальная идея его похищения была отвергнута, а также в качестве демонстрации силы после недавней смерти Чикии от рук людей комиссара Хосе Сайнса Гонсалеса. Преемник Мелитона Мансанаса в BPS и директор полицейского управления Бильбао был одним из немногих франкистских экспертов в сложном мире баскского национализма (он даже присутствовал на похоронах лендакари Агирре) и единственным, кто реалистично оценивал риск, который представляла ЭТА для безопасности диктатуры. Поскольку не только режим, но и ПНВ в изгнании сомневались, способна ли группировка осуществить теракт в одиночку, Ева Форест – под псевдонимом Хулен Агирре – поспешила описать подробности в документальной книге «Операция „Чудовище“. Как и почему мы казнили Карреро Бланко». И именно на этой «официальной версии» команды Джилло Понтекорво построил свой одноименный фильм в 1979 году[1094].

Тот факт, что режиссер знаменитых фильмов «Битва за Алжир» (1966) и «Кеймада» (1969) захотел перенести этот эпизод на большой экран, был далеко не случаен, поскольку ЭТА и ее сторонники всегда стремились отождествить «баскский вопрос» с процессами деколонизации и антиимпериалистической борьбы, при этом образцом для подражания была независимость и образование Алжирской Народной Республики. Но если отвлечься от мотивов выдающегося итальянского режиссера, это была настоящая «киношная атака», как ее описывает Антонио Ривера в своем лучшем на сегодняшний день анализе. Это подтверждалось рядом невероятных подробностей: туннель, вырытый членами диверсионной группы, выдававшими себя за скульпторов, близость сцены к американскому посольству, – а также зрелищность самого действа. Взрыв бомбы, заложенной под улицей Клаудио Коэльо, привел к тому, что автомобиль, которым управлял Хосе Луис Перес Могена и в котором находились Карреро и его охранник Хуан Антонио Буэно, – Dodge 3700 GT отечественного производства, обычная модель служебного автомобиля, но, что еще раз свидетельствует об уверенности в собственной безопасности, не имеющий брони, – взлетел в воздух и рухнул во внутренний двор, ударившись о карниз церкви Сан-Франциско-де-Борха, куда адмирал ходил каждое утро и где даже сегодня видны следы теракта[1095].

Как и в случае с убийством премьер-министра Италии Альдо Моро, которое произошло несколько лет спустя, в мае 1978 года, и ответственность за которое взяли на себя «Красные бригады», растерянность перед произошедшим породила всевозможные теории заговора – от причастности ЦРУ и Генри Киссинджера к обоим нападениям до существования помощи изнутри и участия масонства; ни одна из них так и не была доказана. Аналогичным образом сравнение этих двух убийств, а также неудавшегося покушения на жизнь полковника Георгиоса Пападопулоса в 1968 году, подняло вопрос о законности террористического насилия против диктатуры, в отличие от его использования против демократической системы. Дилемма, которую, к огорчению Евы Форест, Джилло Понтекорво представил в начале и конце своего фильма, выпущенного в разгар переходного периода. Наконец, как и в случае с Альдо Моро, вновь возникал вопрос, что бы произошло, если бы нападения не было. Что касается политики сотрудничества итальянских христианских демократов и ИКП – доктрины «исторического компромисса» – относительно возможного продолжения диктатуры в Испании, то трудно себе представить, что некоторые ключевые моменты процесса перемен, такие как легализация самой КПИ и законы об амнистии, могли быть приняты при Карреро Бланко.

В любом случае это «вопрос, ответа на который не существует», поскольку утверждения и опровержения основаны исключительно на непроверяемых свидетельствах и предположениях. Что же действительно существовало, так это последствия для всех тех, кто также ждал наступления 20 декабря. Внезапно став исполняющим обязанности председателя правительства, Фернандес-Миранда логично отложил одобрение своего текста об ассоциациях, который спал сном праведника, пока не был кардинально переформулирован и одобрен в конце 1974 года, когда время уже практически вышло. А Марселино Камачо и его товарищи оказались в весьма затруднительном положении: прибыв тем утром во Дворец правосудия Салесаса, они увидели «приходящих и уходящих людей», в то время как один из их адвокатов, Хайме Сарториус, указывал на свои брови, поскольку «некоторые называли так Карреро Бланко из-за его густых бровей». Риск подвергнуться немедленному возмездию, поощряемому лицами, занимавшими самые высокие посты, – генеральный директор Гражданской гвардии Карлос Иньеста Кано издал необходимый циркуляр, не проконсультировавшись с соответствующими министерствами, – был предотвращен решительными действиями Фернандеса-Миранды, который полностью осознавал, что это вызовет крупный международный скандал. Как вспоминал в своих мемуарах лидер Рабочих комиссий, к ним была тут же приставлена стража, «чтобы избежать возможного самосуда», однако в последующие дни, когда процесс решено было продолжить, задержанные и их семьи оказались в крайне сложных ситуациях:

«Суд проходил на фоне напряженности вокруг похорон Карреро Бланко. С одной стороны выстроилась очередь на суд, а чуть дальше – очередь на похороны. Во время слушания Санчес Ковиса, лидер партизан Короля Христа, оставался в зале суда, сидя прямо позади Хосефины [Сампер Рохас], уперев колени ей в спину и сжав пистолет, который прятал в кармане пиджака».

В то время, когда «карабанчельская десятка» осознала, что их пребывание в TOP на самом деле станет серьезным испытанием для диктатуры, многочисленные низовые профсоюзные активисты начали понимать, что ЭТА руководствуется собственными интересами. И ее повестка дня не обязательно включала в себя обдуманные шаги в борьбе с диктатурой. На самом деле, учитывая последствия, которые ее действия могли иметь для обвиняемых, логика, которой, по-видимому, руководствовалась группировка, соответствовала скорее форме «конкурентного антифранкизма». Однако на международном уровне ущерб был нанесен, а нюансы не учитывались. В глобальном контексте милитаризации политических конфликтов и возвеличивания памяти о Сопротивлении и партизанском антифашизме для определенных слоев европейских «новых левых» нападение на Карреро еще больше укрепило образ ЭТА как олицетворения «революционного авангарда». Это было продемонстрировано, например, дискурсивными пируэтами, к которым их интеллектуальный вдохновитель Жан Поль Сартр вынужден был прибегнуть в своих произведениях, чтобы приравнять группу к обнадеживающему алжирскому примеру[1096].

Опасения подтвердились: суровость наказаний, наложенных на профсоюзных активистов, была прямо пропорциональна чувству незащищенности режима, пораженного в самое сердце. Всего через пять дней суд был готов к вынесению приговора, и назначенный срок, предусматривающий в общей сложности более 160 лет тюремного заключения, стал самым длительным из когда-либо вынесенных диктатурой по делу против свободы объединений и собраний. Об этом стоит помнить, учитывая растущую тенденцию недооценивать риски, связанные с мирной антифранкистской борьбой. Сам же режим, напротив, отнесся к этому движению настолько серьезно, что снова попытался пресечь его в зародыше, чего ему не удалось добиться во многом благодаря упорству команды защитников, состоящей из таких деятелей, как Руис-Хименес, Кристина Альмейда, Хиль Роблес и Франсиска Саукильо, а также семей заключенных, включая Хосефину Сампер, Кармен Сириа, Леонор Мендосу и Лус Марию Родригес, которые проводили все больше мероприятий и митингов и в 1975 году добились существенного смягчения приговоров в своей апелляции в Верховный суд[1097].

Получив несколько лет для размышлений под сводами Карабанчельской тюрьмы – еще одного символа репрессий, притом что муниципальная кирка помешала его сохранению как места демократической памяти, – Марселино Камачо имел достаточно времени, чтобы, опираясь на свой солидный марксистский бэкграунд, предложить ясную интерпретацию конечного смысла террористического акта:

«В сложившихся обстоятельствах, когда атмосфера была предельно напряжена, когда несколько тысяч человек должны были предстать перед судом, когда съехались представители со всего мира, смерть Карреро была чудовищным потрясением из-за порожденной ею атмосферы ужаса… Все знали, что это не наши методы… Исчезновение Карреро Бланко […] могло бы способствовать „развязыванию“ того, что, по словам диктатора, „было связано крепко-накрепко“. К тому же это подавляло активность масс и давало оружие реакционным правым в решающий момент, когда назрела необходимость перемен»[1098].