Страсть и хобби юриста Рейнхарда Хёна, плодовитого разностороннего автора и великого труженика, – военная история, которой он, по-видимому, посвящал свои вечера и выходные. Его активные изыскания выливались в многочисленные объемные публикации. Весьма обширная библиография юриста, менеджера и Hobbyhistoriker Хёна насчитывает три работы по военной истории. Одна из них, как кажется, превосходит по своему значению другие – как в концептуальном, так и в личном смысле. Она посвящена наследию Шарнхорста (Scharnhorsts Vermächtnis)¹ и вышла в свет в 1952 году, в момент, когда в разгар холодной войны политические элиты молодой Федеративной Республики Германия напряженно обдумывали создание новой немецкой армии с благословения западных держав. Результатом этой мыслительной и организационной работы в 1955-м стал бундесвер – эта федеральная армия, прекрасно вписывающаяся в видение Запада и одновременно в демократические и индивидуалистские принципы новой Германии. Своим эссе о Герхарде фон Шарнхорсте, знаменитом реформаторе прусской армии в «темные годы» (1806–1813), Хён если не предлагал образец для подражания, то по крайней мере заявлял о своем участии в дебатах и рефлексии в этот важный период. Его книга, раскрывая интеллектуальную биографию реформатора, проводит лишь слегка замаскированную аналогию между одним военным поражением (Пруссия, поверженная Наполеоном при Йене и Ауэрштедте) и другим (капитуляция 1945-го). Из этой аналогии можно вывести следующую: вслед за великим Шарнхорстом идут и другие реформаторы, более близкие к современности, и в первую очередь он сам. Предлагаемые им идеи в той же мере применимы к войне как таковой, как и к войне экономической: пристальнейшее внимание, которое Хён уделяет реформе кадров для нужд армии, направлено также и на кадры тех современных армий, какими стали коммерческие предприятия. И наконец, при чтении этого эссе поражает сходство между идеями, темами, настойчиво подчеркиваемыми моментами в публикациях Рейнхарда Хёна 30–40-х годов и теми, что отличают его историческую и «менеджерскую» мысль с 50-х по 90-е: мы нигде не видим отказа от этого сходства, нарушения последовательности в описании его основных прозрений, постулатов и принципов. Совсем наоборот, если только вынести за скобки приверженность расовой теории, «еврейскую опасность» и завоевание «большого пространства».

Первый из этих принципов – внимание, уделяемое практике на примерах из военной истории. Юрист Хён уже в 30-х годах отличался любовью к социологии, по которой он вел семинары у студентов, и к истории. Лестный для него «рассказ в рассказе»: Шарнхорст и Клаузевиц также были поклонниками истории и практики. Нацистские юристы в целом и Хён в частности постоянно призывали обращаться к «реальности», к «случаям, имевшим место в жизни», хвалили «казуальное толкование норм права» (Fallrecht) и «устный обычай», превозносили «конкретные приказы», обожествляли личную интуицию и «здравый смысл народа» – выступая против всякой абстракции, кодификации и книжных знаний. Эссе о Шарнхорсте яростно обличает «военный позитивизм»[87], как был заклеймен Хёном и его коллегами позитивизм юридический, в котором они видели «еврейскую манию».

Абстракция – это правило. Правило – это догма, а догма – это смерть. Хён, продолжая тот же курс, какому следовал в годы нацизма, ставит «жизнь» и «практический опыт» выше «геометричного», «математического» искушения формулировать правила, применимые к любому случаю. Можно и нужно брать за образец Фридриха Второго Прусского и его гений. Но никогда не следует забывать, что своим гением он обязан умению адаптироваться в каждой конкретной ситуации: жизнь – не что иное, как пластичность, гибкость, адаптивность. Кто не меняется, не адаптируется, тот исчезает, как и всякий вид, утративший способность выживать в определенной среде. Иначе говоря, прусская армия в 1806 году погибла оттого, что возвела Фридриха Второго и его тактические принципы в статус неприкосновенной и незыблемой нормы военного искусства. Они превратили в мумию то, что когда-то было жизнью, спонтанностью и непрерывной адаптацией, то есть в конечном итоге «гибкость» (опять это слово!) каждого мгновения: «По-видимому, Фридрих Великий был не выдающимся великим полководцем, а просто великим полководцем. Он ни в коей мере не был догматичным и непогрешимым, он не был святым покровителем искусства войны»[88]. То же верно и для Наполеона, который не был изобретателем какой-либо «системы»[89]. «Гений, которым мы восхищаемся в них, – это нечто совсем другое. Их “великий ум, – пишет Шарнхорст, – не следовал правилам, а изыскивал в самих обстоятельствах средства наиболее благоприятные для каждого конкретного случая”»[90]. Фридрих Второй стал «кумиром военных позитивистов»[91], хотя «абсурдно желать видеть догмы в общих рекомендациях, которые всегда нужно адаптировать к конкретным ситуациям, что и делал сам король»[92].

Превращению мысли в камень можно противопоставить обретение вкуса и воли к инновациям. Чтобы «бороться с военным позитивизмом»[93], нужно освободиться от «традиции»[94], так как она больше не «адаптирована для нового времени»[95].

Абстракция в сочетании с неправомочным преклонением перед авторитетами прошлого приводит к катастрофам такого масштаба, который можно было наблюдать в 1806 году. Успехи Фридриха Второго возвели «линейную тактику» в ранг неоспоримой истины, которой со времен Семилетней войны целые поколения генералов обучали молодых офицеров – с жаром религиозных фанатиков и со скрупулезностью геометров. В результате «армия превратилась просто в машину, внутренняя работа которой стала предметом культа, тогда как искусство войны свелось к системе математических расчетов»[96]. Всё теперь всего лишь «механизмы», «механика» и «математика»[97], «математические формулы и механистические правила»[98]. Армию перемещают с места на место, как «недвижимое тело», так «огромно давление этой позитивистской системы»[99].

В этих страницах просматриваются почти открыто высказываемые Хёном обвинения в адрес нацистского военного искусства – того, что в 1945 году привело к поражению еще более серьезному, чем в 1806-м. Третий рейх в конечном итоге оказался слишком механистичным, слишком приверженным абстракциям, слишком авторитарным в противоположность тем принципам, которые просвещенные юристы, мыслители и менеджеры, такие как Хён и его коллеги, формулировали в своих статьях: дивизии перемещали как пешки, воздвигая иллюзорные линии, играя жизнями множества людей в ходе военно-тактических учений на картах. В разных ситуациях применялись одни и те же методы, Blitzkrieg был скован «приказами об остановке», которые препятствовали продвижению и затягивали начало многих сражений. Кроме того, Volksgenossen тоже не проявляли достаточной вовлеченности или мотивации как на производстве, так и при исполнении воинского долга. Младшие командиры вермахта показали себя столь же негибкими, авторитарными и глупыми, как их предшественники в 1806 году, которые считали солдат простыми винтиками в механизме.

Опровергая эту механистичную концепцию военного дела, согласно которой обязательным условием победы является безупречная согласованность между стратегическим планом, отдельным приказом и его исполнением, французы в эпоху революции изобрели новое искусство войны, основанное на личной мотивации и вовлеченности каждого, а также на удивительной гибкости исполнения как условии тактической ловкости и успеха.

«С 1792 года, – замечает Хён, – французы сражаются не за кабинет, министра или короля, а вполне конкретно за самих себя, за ту форму, которую они желают придать своей жизни… В народном ополчении, – вздыхает он, – мобилизуется весь народ (das Volk)», и каждый представитель этого народа сражается «за очень конкретные политические идеалы»[100]. Именно в борьбе и благодаря ей «подданный становится гражданином»[101]. Французы были движимы «энтузиазмом»[102], тем «энтузиазмом, который являл собой фанатичную волю совершить революцию»[103]. Выражение fanatischer Wille очень часто встречается у нацистов. И так как мы неоднократно сталкиваемся с ним и у Хёна, можно заключить, что глубокие геологические пласты риторики благополучно пережили потрясение 1945 года. Доказательством, помимо многих других примеров, может послужить эта фраза: энтузиазм французов «в военном плане проявлялся в готовности к самопожертвованию, к тому, чтобы идти до конца и задействовать все доступные средства»[104]. Фраза кажется взятой прямо из листовки о «войне до победы», которых нацисты столько печатали в 1945-м. Эти идеалы и добродетели, возвеличиваемые Третьим рейхом, немецкие вооруженные силы не сумели воплотить в полной мере, потому что не сумели достаточно далеко продвинуться в деле «германской свободы», освобождения личности и ее потенциала агрессии и способности к действию. Вместо того чтобы высвобождать энергии, их сдерживали и подавляли: «Солдат оставался не более чем номером. Его дрессировали для чисто механического участия в боевых действиях одним лишь принуждением. Говорили, что чувство духовной сопричастности формирует палка ефрейтора» (имея в виду телесные наказания). Французы же делали ставку на «освобождение личности от любых ограничений абсолютизма»[105].

Войны эпохи революции и империи, шедшие с 1792 по 1815 год, противопоставляли «силу народа регулярным армиям»[106], закосневшим в своих утративших актуальность убеждениях. С тактической точки зрения, продолжает Хён, это противостояние столкнуло между собой регулярные линии, унаследованные от Семилетней войны, имевшей место тридцатью или сорока годами раньше, и тиральеров[107] – мобильных, быстрых, всепроникающих, сеющих смятение в рядах прусской армии, зажатой в корсет дисциплины, насажденной путем самой глупой муштры.

Однако речь не о том, чтобы объявить тиральеров альфой и омегой военного искусства, а о том, чтобы уловить дух этого подхода, что и сделал Наполеон с максимальной чуткостью и эффективностью.

Тиральер – мобильный, подвижный и свободный легкий пехотинец – с тактической точки зрения способен адаптироваться даже на самой сложной местности, тогда как линия подходит для сражения на открытом пространстве. Но не следует впадать в противоположную крайность. Нужно преодолеть оппозицию между рассыпным строем и линией, объединив их: «Гибкость методов ведения боя, характеризующая применение рассыпного строя, должна охватывать армию в целом»[108]. На практике это означает, что «глубокий смысл» «системы рассыпного строя» следует поднять из области тактики в область стратегии: «Оппозиция между линией и рассыпным строем исчезает… и рождается новый вид боевого построения, когда сам дух ведения боевых действий проникнут принципами применения рассыпного строя»[109]. Речь не о том, чтобы принять как догму отказ от линий, а о том, чтобы сделать пехоту столь же мобильной, гибкой и пластичной, как эти новые бойцы революционной армии: линии могут строиться в боевой порядок, когда это нужно, а могут рассыпаться, если необходимо. Наполеон хорошо прочувствовал эту «гибкость» и сделал ее рычагом своего успеха. По его примеру «сражения нужно вести, следуя глубоким принципам применения рассыпного строя»[110], чтобы «смягчить негибкую систему, которая превалировала до этого момента»[111].

Эта негибкость била (в том числе и в буквальном смысле слова) в первую очередь по солдату, судьбой которого Хён, как кажется, очень озабочен – так часто он подчеркивает в своих текстах, что эпоха солдата-машины ушла в прошлое. «Солдата больше нельзя расценивать просто как марширующую и стреляющую машину… Телесные наказания, которые до этого расценивались как необходимый элемент “дрессуры”, становятся бесполезны»[112], как это доказывают спонтанный энтузиазм, мотивация и вовлеченность волонтеров французской революционной армии. Но Рейнхард Хён не задерживается надолго на теме революционной независимости солдата-гражданина. Он констатирует, что тот сражается за самого себя, за свои идеи и свою свободу, но не переносит эту модель на прусского солдата, так как Шарнхорст тоже этого не делает.

Что интересует Шарнхорста и что интересует Хёна в деятельности великого прусского реформатора – это не столько рядовые, основные участники сражений, сколько офицеры и унтер-офицеры (иначе говоря, кадры): «Для Шарнхорста венец его прогрессивного дела – это систематическое переобучение офицерского состава»[113], который должен научиться «думать»[114], denken. Это слово, возможно, здесь стоило бы перевести, скорее, как «размышлять»: требуется не столько думать о целях, сколько размышлять о средствах для выполнения задач, поставленных высшим командованием. Таким образом, «думать», в представлении Шарнхорста и Хёна, означает не участие в мыслительном процессе самого высокого уровня, а навык делать это на уровне более низком. Речь не идет о том, чтобы размышлять о целях и критиковать их. Нужно быть способным достичь их, оптимальным образом адаптируясь на поле боя: «Офицер, который думает, критически оценивает все военные догмы, как и все новые военные идеологические концепции. Он определяет их полезность для применения на практике»[115] и должен «пользоваться своей способностью судить об обстановке на месте»[116]. Таким образом, denken в этом контексте означает не столько «думать» (осмысливая цели), сколько «просчитывать» (выбирая средства).

В противовес «традиционному сопротивлению офицеров любому обучению», вопреки их любви к «рутине, наследовавшейся из поколения в поколение путем муштры»[117], принимается решение создать «военную академию»[118], как в 1956 году Хён создал «академию» для обучения управленцев практике войны экономической.

Обучение должно иметь сугубо практическую, а не теоретическую направленность. Как сами Шарнхорст и Наполеон, молодые офицеры должны воспитываться на военной истории и на изучении примеров из жизни³³, без каких бы то ни было абстракций, «войне не свойственных»[119]. Военные кадры не должны походить на ученых обезьян, их также не надо пичкать университетскими знаниями. В их распоряжении должна быть только информация, строго необходимая, чтобы руководить маневрами и побеждать, – минимальный багаж, не отягощающий обоз схоластикой, представляющей собой искусство ради искусства. Математику, столь превозносимую в прошлом, отнесли к неизбежным потерям и свели к изучению геометрии, необходимой для изучения карт и планирования маневров[120].

Ценой этих усилий и этой реформы военного мышления будет получено «новое поколение, без предрассудков, ориентированное на практику, нацеленное на самостоятельное размышление» благодаря владению «элементарными тактическими знаниями»[121].

«Шарнхорст, – радуется Хён, – увидел воплощение своих проектов на практике с открытием Академии молодых офицеров, директором которой он стал»[122]. И сам он тогда, в начале 1950-х годов, тоже уже думал о том, чтобы руководить академией кадров для бизнеса. Огражденные от «теорий, чуждых жизни», и сосредоточенные на практической реальности, воспитанные в духе «прикладных тактики и стратегии»[123], в будущем они смогут демонстрировать «практику пластичного ведения боя»[124], подобно Наполеону, который сумел создать мобильные, быстрые и гибкие дивизии, располагающие каждая собственным штабом и представляющие собой эквивалент тиральеров[125].

Идеал новой «пластичной стратегии»[126] – гибкой и адаптивной – в меньшей степени воплощают в себе солдаты, чем офицеры и унтер-офицеры, воспитанные в духе гибкости на практике, всякий раз адаптированной к определенным обстоятельствам. Наиболее ценное – это «наметанный глаз, умение выхватить главное» в «каждом конкретном случае»[127], в каждой ситуации: «Таким образом, офицер или унтер-офицер освобождается от цепей, налагавшихся на него однозначными приказами. Отныне ему предоставляется значительное пространство для проявления собственной способности к принятию решений. Он должен самостоятельно найти средства и пути, ведущие к определенной цели через выполнение вверенной ему задачи»[128]. Здесь все сказано самым недвусмысленным и ясным образом: боевой офицер, отдавая приказы, совершенно не участвует в определении цели: она ставится перед ним, ограниченная рамками «задачи», которую нужно выполнить. Не ему надлежит решать, надо ли взять такую-то высоту, достичь такого-то пункта или стоит отказаться от этой цели, как от откровенно абсурдной. Единственный доступный ему вид свободы – это самостоятельно, независимо ни от кого найти способ «взять» или «достичь». Он свободен в том, чтобы подчиняться.

Такое сочетание авторитарного командования, чьи исключительные полномочия неоспоримы и не оспариваются, и свободы принятия решений на местах, предоставляемой офицерам, Шарнхорст и его коллеги-реформаторы окрестили «тактикой поручения миссий» – по-немецки Auftragstaktik. Офицеру или унтер-офицеру доверяют миссию, а он волен выполнять ее, задействуя те или иные средства. Централизованность и однозначность в определении целей и стратегии высшим командованием – и гибкость в исполнении на местах. Этот метод принес свои плоды, если судить по череде впечатляющих побед прусской армии в противостоянии французам (1813–1815), немецким революционерам (1849), датчанам (1864), австрийцам (1866) и снова французам (1870–1871). Прусский унтер-офицер в этих кампаниях обрел репутацию человека-легенды – правда, неся на своих плечах весь груз ответственности за возможное поражение и перекладывая его на своих подчиненных, рядовых на линии огня. Окруженный ореолом славы как победитель, прусский унтер-офицер и офицер в военной практике и в коллективном воображении остался воплощением образа узколобого тирана, командира придирчивого и надменного, бездушного мучителя. Его пронзительная жестокость и солдафонская грубость стали общим местом народной культуры и проникли в литературу, а затем и в кино. Эта жестокость была его естественным уделом, неизбежной составляющей его образа орущего сержанта-инструктора. А может быть, она была проявлением сильнейшего страха – страха перед неудачей у человека, свободного подчиняться и обреченного побеждать? На боевых офицеров и унтер-офицеров обильным, секущим градом сыплются ответственность и презрение – с самого верха, с этого олимпа, где кадеты и выпускники школы офицеров совещаются и дискутируют в штабах, определяя – на этом уровне действительно совершенно свободно – конечные цели. При этом внизу, там, где люди в силу своего положения не обладают эполетами и хлебными должностями, не пользуются престижем и преимуществами, царит лишь изнуряющее сознание собственной ответственности. Эта система командования – «военного менеджмента», – которую теоретически обосновали Шарнхорст и другие реформаторы и которую так хвалит Хён, показала не только свою эффективность, но и свою извращенность. Эффективной она была по меньшей мере до Первой мировой войны. Извращенной она также была, вне всякого сомнения: над офицерами на местах довлела в высшей степени противоречивая установка – быть свободными, не будучи таковыми ни в коей мере. Следствием этого для офицера и унтер-офицера была полная, абсолютная ответственность в ситуациях, когда он ничего не решал.