Отказ, отречение нацистов от понятия государства и от самого его существования может удивлять, так как «тоталитаризм», само собой, предполагает наличие «тоталитарного государства» – казалось бы, это очевидно.

Здесь же государство оказывается не просто бесполезным, а, более того, вредоносным и даже губительным в глазах всех мыслителей, идеологов, теоретиков, «боевых интеллектуалов» нацистского движения.

Здесь нацисты снова, как практически всегда, демонстрируют зависимость от некой традиции и некоего наследия, связанного с социальным дарвинизмом, расизмом и евгеникой второй половины XIX века, тремя культурными и идеологическими направлениями, процветавшими в синергии, разрушительной для части человечества, которая была объявлена порочной, ущербной и «недостойной того, чтобы жить».

От социального дарвинизма, вышедшего из ультралиберальных концепций Герберта Спенсера, нацисты унаследовали идею о том, что государство вступает в противоречие с логикой и законами развития природы вплоть до того, что совершенно не дает им проявляться. Природа же, как это хорошо известно, оставляет на произвол судьбы или даже активно убивает то, что нежизнеспособно. Государство, перераспределяя материальные блага и задействуя систему социального страхования, рано появившуюся в Германии, напротив, обеспечивает нежизнеспособным выживание. Идя против неумолимой (и здравой) логики «естественного отбора», проявлением которой в жизни человеческого общества является отбор социальный, государство берет на себя функцию воспрепятствования отбору, или «антиотбора», в результате которого процветают больные и бездарные – одним словом, нездоровые – в ущерб здоровым. С 1880-х годов рейхсканцлер Бисмарк, вдохновленный учениями о справедливости протестантов-пиетистов, а также социалистов, которых он стремился раздавить, перетянув к себе их электорат, насаждал в Германии социальное страхование, приводившее к огромному количеству проблем. Безработных – эту праздную часть работающего класса – поощряли в их пороке вместо того, чтобы предоставить их самим себе в ожидании, чтобы бодрящий голод научил их наконец жить и трудиться. Люди с «наследственными заболеваниями» оказались защищены законом, который противно всем постулатам науки обеспечивал и даже навязывал их выживание, рост их количества, их воспроизводство. Пока здоровые и работящие немецкие семьи прозябали в нищете трущоб, «дауны», паралитики и гидроцефалы наслаждались жизнью в роскошных хосписах, которые, правда, финансировались в основном частными благотворительными организациями, но возникли как результат действия государственного законодательства – противоестественного, ибо он противоречил механизмам естественного отбора. Поток нацисткой пропаганды на этот счет неиссякаем.

«Пусть то, что должно умереть, умрет», – провозглашали социальные дарвинисты и продолжатели их дела нацисты. Это касается как нерентабельных видов деятельности, так и «некачественных» умов и тел.

Государство – это, к несчастью, тот самый искусственный институт, который позволяет чернилам закона торжествовать над кровью расы, навязывая выживание и воспроизводство слабых, бесполезных и ни на что не годных. Государство поддерживает существование гангрены, которая в конце концов окажется смертельной для «народного тела» (Volkskörper), – эта органицистская метафора «народного сообщества» до такой степени буквальна, что, в сущности, не является метафорой.

Государство, вредоносное и губительное, проявляет себя как таковое тем сильнее, что, кажется, в итоге находит извращенное удовольствие в том, чтобы сковывать и удушать «жизненные силы» мелочными правилами, которые придумывают все эти лишенные воображения просиживатели чиновничьих кресел, эти раболепные евнухи, наводняющие государственные учреждения. Тромбоз бюрократизма, инфекция администрирования сгущают кровь германской расы, препятствуя ее движению и развитию, вместо того чтобы разжижать ее, стимулируя кровообращение. В таких условиях тромбоз неминуемо ведет к смерти, если только не предпринять спасительного изменения курса. Многочисленные призывы к «упрощению» правил и норм, бесконечные нападки на «дух бюрократизма», яростная стигматизация чиновников и судей, все еще привязанных к порочной практике применения закона, – все это берет истоки в социал-дарвинизме и руководствуется идеалом высвобождения сущности германского народа, все еще слишком скованной законами, составленными и насажденными евреями.

Таким образом, в плане внутреннего правопорядка государство – это то, что сковывает и порабощает германскую расу: оно статично, а значит, отрицает динамизм жизни; сосредоточено на слишком общих, даже универсальных вопросах, а значит, не служит решению вопросов частных (таких, как расовое самосознание); оно искусственно, а значит, противно природе. Это мертвец, хватающий живых.

Но даже если бы государство и не имело всех перечисленных пороков, оно все равно было бы бесполезно: германская раса умеет управлять собой сама, руководствуясь инстинктом и следуя законам природы («размножаться, бороться, доминировать»). И это единственно значимое право совершенно не нуждается в том, чтобы над ним довлела вышестоящая структура, поддерживающая гражданский мир и надзирающая за соблюдением правил. Так как каждый человек, принадлежащий к хорошей расе, здоров духом и следует естественной норме, мир торжествует, дети рождаются, для тел находится пища. «Кодексы» (гражданский и уголовный) излишни там, где предустановленная гармония проникает в тела, дела и души представителей германской расы. Человек расово здоровый может быть только нацистом: следовать приказам фюрера, которые суть заповеди самой жизни. Сообщество представителей расы – это непременно сообщество тела и духа. В этой здоровой вселенной государство как институт, служащий гарантом всеобщего блага, абсолютно бесполезно. Отдельные личности ведут себя естественно, как послушные члены «народного тела», омывающиеся общей кровью и руководствующиеся общим здравым смыслом. Государство – этот Левиафан, этот неповоротливый мамонт – может и должно быть замещено агентствами, которые, как и личности, будут развиваться в гармонии, предустановленной природой, у которой они почерпнут скорость принятия решений и гибкость при их исполнении.

В плане внешнеполитической деятельности государство также представляется избыточным. С XVII века мыслившееся не только как гарант гражданского мира, но также и как структура, олицетворяющая собой национальный суверенитет при взаимодействии с другими государствами, – что было закреплено в Вестфальской системе международных отношений после 1648 года, – государство в нацистском мировоззрении, оперирующем понятиями пространств и видов, биотопов и рас, больше не является необходимым, скорее, наоборот. Международный миропорядок обречен на исчезновение, ибо наций больше нет – только расы. В этой зоологической вселенной высшая раса призвана доминировать над другими, уничтожая их, порабощая или по меньшей мере используя в своих целях: «международное право», «система международных отношений», «нации» и «государства» – это отжившие понятия и отмирающие реалии. Дни Лиги наций, межгосударственных дипломатических отношений и национальных государств сочтены, ибо близится пришествие «большого пространства» (Grossraum), о котором мечтают Штуккарт, Бест, Хён и их друзья.

По самым оптимистичным расчетам нацистов, государству остается жить не более нескольких десятилетий – в течение переходного периода, связанного с войной, и постепенного установления единственного приемлемого порядка: естественного, биологически-расового порядка жизненного пространства, этого биотопа, питающего германскую расу. Внешние связи должны в определенный момент слиться с внутренним правопорядком, так как жизненное пространство германской расы расширится до размеров всего континента. Но на какое-то время немецкое государство еще понадобится: для отвода глаз и урегулирования товарообмена и вообще отношений с другими национальными государствами Европы до того, как их поглотит «большое пространство» рейха, то есть до пришествия нацистского «царствия». Отметим, что слово «рейх» (Reich) не означает «государство» и даже не указывает на его обязательное наличие: в терминологии нацистов Reich вновь обретает свой средневековый и религиозный смысл (от латинского regnum – «царствие», «царствование»), смысл как временно́й, так и пространственный – в ущерб смыслу юридическому, который в наши дни сблизился с обозначением государственных институтов.

Обреченное на постепенное исчезновение в сфере внешних связей, государство и как средство поддержания внутреннего правопорядка должно постепенно утратить свою структуру, уступив место агентствам, которые, в свою очередь, будут множиться, чтобы выполнять его властные функции не в «бюрократическом», а в «динамическом» ключе. В ожидании этой необходимой деструктуризации государство можно еще какое-то время потерпеть, смириться с ним при условии, что оно возьмет на себя функцию поддержки естественного отбора. В те последние десятилетия, что ему остались, государство имеет право на существование лишь в той мере, в какой оно сможет не препятствовать более природе, а содействовать ей. До сего момента затруднявшее отбор (поскольку защищало слабых и больных), оно должно превратиться в бескомпромиссного и единственного в своем роде помощника природы, внедрив профилактически-евгеническое законодательство (стерилизацию «наследственных больных», «асоциальных элементов», «тунеядцев» и других «маргиналов») вплоть до практик умерщвления (в газовой камере, а затем путем смертельной инъекции) «некачественных», «непродуктивных» и «нерентабельных». В качестве помощника природы государство должно позволить умирать или, еще лучше, предавать смерти, гарантируя и даже ускоряя осуществление необходимых для этого процедур, поскольку неумолимым законам природы нет альтернативы. Таким образом, «государство – орудие провидения» подчинится биологической необходимости, причем незамедлительно. А что насчет «государства-жандарма»? Либералы XIX века терпели его без особого труда, раз применение средств принуждения – одна из прерогатив высшей власти наряду с чеканкой монеты и монополией на ведение войны – обеспечивало порядок и стабильность, необходимые для реализации личных свобод и для успешного функционирования экономики. В мире нацистов у него тоже нет будущего: в свое время спонтанная гармония в расово однородном и чистом обществе сделает любое преступное деяние естественным образом невозможным. Какому здоровому члену «народного сообщества» придет в голову украсть у пожилой дамы сумочку или ограбить банк? Войскам СС после «окончательной победы» будет отведена роль скорее военной, нежели полицейской силы: ветераны и кадровые подразделения будут охранять «подступы» к империи у подножия Уральских гор, удерживая «азиатские» и «монголоидные» элементы от искушения совершить набег на германские земли. Volksgemeinschaft (единый германский народ) будет наслаждаться присущим ему, спонтанно поддерживающимся порядком, а отдельные милые шалости в ходе праздничных вечеринок будут рассматриваться местными властями НСДАП с отеческой благожелательностью или в худших случаях наказываться «поркой во благо» силами Hitlerjugend или СА. Пятнадцать – двадцать лет господства евгеники, профилактических полицейских и военных мероприятий позволят подавить преступность в зародыше при верховенстве партии, ее организаций и агентств – таких, как СА, СС, гитлерюгенд, объединявший юношей, Союз немецких девушек (Bund deutscher Mädel, BdM), «Национал-социалистическая благотворительность» (Nationalsozialistische Volkswohlfahrt, NSV), Национал-социалистический механизированный корпус (Nationalsozialistiches Kraftfahrkorps, NSKK), программа Т-4 и другие, – однако без участия неизлечимого «государства-жандарма», закосневшего в утратившей актуальность этике государственного аппарата и глухого к насущным биологическим задачам.

Разжать тиски государственности, обеспечить господство природы, заставить соблюдать законы крови, дать свободу инициативам (непременно благотворным) и новым силам (обязательно животворящим) – таково условие пришествия «германской свободы» во всей ее полноте и цельности.

Понятие «германской свободы» – старый этнонационалистический топос, известный как у немцев, так и у других народов. Германцы под сенью своих лесов никогда не знали деспотизма и диктатуры – об этом свидетельствует Тацит в своей «Германии». Римский историк, знакомый с наводящими страх германскими племенами лишь по слухам, сообщает, что они принимали управленческие решения сообща, по результатам обсуждения на собраниях, именуемых тингами (Thing) – архаичное слово, воскрешенное в Thingstätten Третьего рейха, амфитеатрах по греческому образцу, предназначенных для театрализованных представлений с участием хора; с 1933 года их было построено несколько десятков.

Эта «свобода под сенью лесов» прославляется всеми, кто в Новое время противостоит власти абсолютных монархов, как Буленвилье или Монтескье в XVIII веке. В ходе оккупации Пруссии Францией, после поражения 1806 года, Иоганн Готлиб Фихте в своих «Речах к немецкой нации» так же высоко поставил эту свободу, одновременно исконную и глубинную: французы представляют собой смесь германских, римских и галльских кровей; только немцы сохраняли свою идентичность на протяжении веков, продолжают говорить на издревле принадлежавшем им языке и остаются свободными по духу, тогда как французы – всего лишь подданные тирана, Наполеона, достойного последователя римских цезарей, пап и королей эпохи абсолютизма.

Свободен ли представитель германской расы? Кажется, история свидетельствует совсем об ином: от муштры, господствовавшей в прусской армии, до милитаризма, свойственного вильгельмовской эпохе, похоже, все по ту сторону Рейна замешано на принуждении и наказаниях. «Это совершенно нормально и прекрасно объяснимо», – заявляет рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер в тексте о немецкой полиции, опубликованном в 1936 году, составленном коллективом авторов при участии его верных юристов Вернера Беста и Рейнхарда Хёна. Гиммлеру, который теперь является главой немецкой полиции, недавно принятой под централизованное управление, история Германии кажется такой тяжелой и полной невзгод, а немецкий народ – столько вытерпевшим от целой вселенной врагов, всегда готовых на него наброситься, и до такой степени не умеющим защищаться из-за непреодолимой разобщенности, что Германия, выйдя из Средневековья, не удосужилась выработать какие-либо другие профессиональные типажи, кроме солдата и чиновника – высокомерных, грубых, но в силу своей жесткости единственных способных дисциплинировать слишком рассеянных германцев: «Мы, немцы, должны ясно осознать этот момент: у нас нет отважных шевалье или джентльменов, как в других государствах германской расы… Подобных типажей мы не смогли в себе создать. Для этого нам нужны века мира, чтобы нас не тревожили… Мы, немцы, посвятили себя созданию правил – и благодаря правилам, благодаря порядку и дисциплине, которые мы упорно поддерживали, мы выработали два других типажа: это чиновник и солдат»¹; «К счастью, в 1933 году все изменилось. Века разобщенности и слабости закончились в момент, когда Гитлер милостью Провидения пришел к власти. Пришествие нацистского “царствия”, с какой стороны ни посмотреть, создает исторические возможности для мира и процветания, объединения и гармонии, позволяющей германскому народу жить, следуя его природе – гордой и свободной».

Рейнхард Хён не меняет точки зрения, из текста в текст выступая в роли историка, критикующего (более того – громящего) государство. Государство – в основном продукт Нового времени, появившийся, когда концепция абсолютной власти поставила в оппозицию друг другу правителя и подданного (Untertan[54], буквально – «нижестоящего»), как пишет Жан Боден, которого Хён цитирует по-французски: «l’un est seigneur, l’autre est serviteur»[55][56]. Хён усматривает в этом триумф юридического индивидуализма: личность правителя безраздельно властвует над совокупностью подчиненных ей личностей подданных, тогда как государство расценивается теорией права как «юридическое лицо» – и, следовательно, тоже как личность. Личность, новое основание права, как общественного, так и частного, погружает в небытие «сообщество», которое когда-то, заявляют Хён и столь многие из его коллег, было средоточием реальности для каждого немца: семья, приход, цехи, самого разного рода объединения, возникающие в силу естественной необходимости, основанные на интересах «целого», а не «части». В противоположность государствам эпохи абсолютизма, управляемым одним человеком, «германское государство» представляло собой «систему сообществ»[57], которые не знали абсолютной власти деспота, монарха – просвещенного или нет. Этот золотой век окончательно завершился с наступлением Нового времени, в момент, когда на германские земли распространилась разрушительная французская модель централизованного государства, ригидного и скованного администрированием. Это произошло в результате побед, одержанных Людовиком XIV – монстром абсолютизма, преемником деспотической формы правления, – в результате усиления его влияния и значимости.

В качестве меры борьбы с этими чуждыми порядками, с извращением немецкого духа и образа жизни, юристы, наиболее близкие к кругам СС, предлагают возвращение к исконному немецкому сообществу, которое наиболее ярко проявляло себя во времена Средневековья, до того, как этот рай был утрачен из-за нововведений французского политического строя, подкрепляемых действиями церкви и насаждением римского права. Национал-социалистическое «народное сообщество» положит конец царствованию личности: личности-правителя, личности-государства, но также и личности-гражданина – эгоиста и одиночки.

Этот возврат к идее «права сообщества» и человека германской расы – залог свободы для каждого: «Принцип сообщества прямо противоположен индивидуалистскому принципу организации государства, которым единолично правит самодержец. Правления больше нет… есть направление»[58].

Тот, кто «направляет» (führt), есть Führer, и Гитлер выполняет эту миссию по той простой причине, что, выйдя из народа и постигнув законы природы и истории, он способен решать, чего хочет – чаще всего сам того не зная – немецкий народ: «Адольф Гитлер – не правитель-самодержец, он Führer и, следовательно, не может иметь подданных, а лишь следующих за ним товарищей»[59]. Давнее, времен абсолютизма, противопоставление правителя подданному уступает место паре Führer – Genosse, «вождь и товарищ», немыслимой в отношениях подчинения или политического рабства: «Именно в нем воплощается воля сообщества… Он не диктатор, так как его решения обусловлены настроениями сообщества»[60].

То, что применимо в политике (по отношению к немецким гражданам), применимо и в администрировании (к чиновникам[61]), и в экономике (к персоналу).

Поскольку настроения сообщества вновь обретают высокую значимость в момент «национальной революции» 1933 года, представитель германской расы может пользоваться своей свободой во всех сферах своей жизни и деятельности. Он больше не подчинен абстрактной ригидности «правления», унаследованного от эпохи единоличных монархов, а активно участвует (через решения Führer, выражающего его волю) в реализации власти народа: везде, «где мы исходим из идеи народного сообщества, мы больше не управляем им, а ведем его (es wird geführt)»[62].

В сфере экономики это одно из посланий фильма 1937 года «Властитель» (Der Herrscher)[63], снятого Файтом Харланом, где Эмиль Яннингс играет стареющего руководителя крупного предприятия, Маттиаса Клаузена. Этот образцовый босс, всего добившийся в жизни сам, – настоящий Führer, и в конце фильма он решает завещать «Клаузен-Веркен» «народному сообществу». Его преемником станет такой же, как он, рабочий, а не кто-либо из членов его семьи – корыстных паразитов, бессовестных стервятников, с нетерпением ожидающих его смерти.

Про сотрудников Клаузена вполне можно сказать, что они geführt, а значит, свободны, так как служат интересам «продуктивного сообщества» (Betriebsgemeinschaft), которое, в свою очередь, служит «народному сообществу», как можно заключить из нескольких эмоциональных монологов Клаузена, вышедших из-под в высшей степени политизированного пера Теа фон Харбоу – бывшей жены Фрица Ланга, не покинувшей, в отличие от него, Германию.

Фирма Клаузена воплощает в себе архетип того, что в Третьем рейхе называют Betriebsgemeinschaft – сообществом руководителей и рабочих на предприятии. То, что Volksgemeinschaft – «народное сообщество» без классов и классовой борьбы – являет собой в политике, Betriebsgemeinschaft повторяет в экономике: внутри предприятия есть только расовая общность, там больше нет классовой ненависти. Все, и руководители, и подчиненные, свободно и радостно трудятся ради общего блага, то есть блага народного сообщества, германской расы и рейха. Эпоха марксизма, еврейской доктрины, завершилась: врожденное и естественное единство немецкого народа не смогут отрицать или разрушить эти лживые проповедники разобщенности – синдикалисты и идеологи левого движения.

Так что рейх во всех отношениях и во всех областях представляет собой царство свободы. Führer не диктатор и тем более не тиран. Его личность, его жизненный путь, его деятельность – воплощение германской свободы. Он командует не по праву старшинства или рождения, не по указу вышестоящих, не по велению свыше, а потому, что он лучше других понял законы природы и истории, а следовательно, обладает наиболее подходящими качествами для защиты и развития немецкой «крови». На всех уровнях – в военной, полувоенной, политической, экономической, гражданской сферах – действуют мириады фюреров, также избранных самой природой за их таланты и дарования. Те, кто за ними следует (Gefolgschaft), свободны, так как приказы руководителей суть изъявление глубинной воли и необходимости, судьбоносной для германской расы.

Историк Дитер Ребентиш еще в 1980-х годах замечал и подчеркивал, что Третий рейх постепенно отказывался от администрирования (Verwaltung), слишком римского и французского, чтобы решительно шагнуть в эпоху менеджмента, гибкого и проактивного Menschenführung[64]. Verwaltung принадлежит отжившей эпохе самодержавных правителей и личностей, подчиненных правилам, придуманным и утвержденным кем-то другим. Это печальное наследие Поздней Римской империи – настоящей расовой помойки, которая находила опору только в самых застывших и общих письменных нормах, вытекавшей из этого тирании духовенства и французского деспотизма. Menschenführung же, напротив, предполагает, что сообщество (например, сотрудники государственных структур или предприятий) добровольно одобрило приказ или решение и адаптировало их для своих нужд.

Таким образом, Третий рейх – это не деспотический режим, а, как утверждает один из его юристов Ганс Франк, «правовое национал-социалистическое государство», штрих, венчающий картину германской свободы.

До 1933 года господство Verwaltung (администрирования) узаконивало и увековечивало рабство немецкого подданного, зависимого от механистичных и ригидных структур государства, армии, правосудия… Эпоха менеджмента, Menschenführung, дает возможность каждому, будучи geführt (ведомым, направляемым), быть сопричастным выражению воли и свободы фюрера, то есть человека, который наилучшим образом понял и воплотил глубинную волю германской расы, приведя ее в согласие с нею самой и с природой. Это проявляется как на уровне фундаментальных принципов организации национал-социалистического общества, так и в практических и конкретных аспектах экономики и повседневной жизни.

«Третий рейх, – с удовлетворением замечает Рейнхард Хён, – благодаря сообществам и свободе ниспровергает современное государство, наследующее эпохе абсолютизма».

Верный тому, что его коллеги пишут между 1933 и 1945 годами о государстве, о необходимых в нем изменениях и неизбежной трансформации, Хён не отступится от этого никогда, даже после утраты нацистами власти. Зло – это государство, которое со времен Людовика XIV во Франции и «короля-солдата»[65] в Пруссии поработило общество германцев, положив конец его прекрасной жизни, вместо того чтобы позволить ему развиваться. После 1945 года и на протяжении всего его очень долгого карьерного пути – вначале в качестве юриста и одного из высших чинов СС, а затем в сфере менеджмента – он, как мы видим, не устает повторять то же самое, вплоть до того, что, поскольку идея «народного сообщества» после безоговорочной капитуляции рейха более не была актуальной, единственным местом для проявления свободы, креативности и способности развиваться стало предприятие.