Кажется, государственные службы и собственно государство в публикациях, с которыми мы только что бегло ознакомились, предстают в очень невыгодном свете. Тем более что в рассмотренных нами текстах, написанных технократами-реформаторами, много говорится о близких к государству учреждениях и агентствах (таких, как Управление по четырехлетнему плану, возглавлявшееся Германом Герингом, или СД – Служба безопасности рейхсфюрера СС), с которыми эти люди иногда были связаны, а часто даже работали непосредственно на них.

Члены СС прекрасно осознавали всю сложность положения (прежде всего своего собственного). Будучи высшими полицейскими чинами, они в первую очередь получали жалованье из бюджета партии (НСДАП) как сотрудники СД.

Значимость государства действительно снижалась, его как будто потеснили многочисленные специальные службы, организации и в первую очередь сама партия. Слову «партия» (Partei) язык нацистов предпочитает слово «движение» (Bewegung). «Движение» отвечает динамичному ритму жизни и истории, тогда как государство (der Staat) в полном соответствии с этимологией термина (от латинского status[36]) являет собой незыблемое, «статичное» образование, как минимум не способное следовать за потоком инициатив и решений, которые предстоит принимать, а в худшем случае и препятствующее им. Идеологи и юристы Третьего рейха единодушны: у исконных германских народов, организованных в племена и семьи, чтившие законы природы и жизни, государства не было. Государство – изобретение позднеримского (византийского) права, чье появление совпало по времени с деградацией римской расы и с пересмотром первых сводов законов (Кодекса Юстиниана), которые зафиксировали на пергаменте норму абстрактную, «письменную», тогда как исконное право воплощало в себе чистый инстинкт и биение жизни[37]. На смену древнегерманскому праву пришел еврейский закон (кто же сравнится в почитании закона с евреями?), а гарантами его соблюдения стали статичное государство и государственные институты. Одновременно церковь (то же государство) выступила защитницей смертоносной для германской расы догмы о равенстве всех людей и об универсальности нормы, тем самым удушая и разрушая здоровые естественные верования германцев, вынужденных принять новую религию под давлением (иудео)христианских миссионеров, столь же изощренно хитрых, сколь и жестоких.

Таким образом, становление государства стало для германской расы катастрофой. Само его существование и деятельность также принесли пагубные результаты. Немецкие кинорежиссеры эпохи Третьего рейха охотно демонстрируют на экране персонажей, представляющих собой сплав гения и воли – сил, которые сталкиваются с абсурдным, деструктивным сопротивлением чиновников, слишком буквально следующих правилам и законам и никогда не ставящих их под сомнение. Таков, например, Роберт Кох, гениальный врач, открывший бациллу – возбудитель туберкулеза. Геббельсовский кинематограф в 1939 году[38] выпускает о нем биографическую киноэпопею, где Кох клеймит позором «блаженного Бюрократиуса» – святого покровителя прусских властей, чрезмерно придирчивых в мелочах и слишком медлительных в сравнении с его гением. Другой пример – немецкий колонизатор Карл Петерс, брутальный герой одноименного фильма 1941 года[39], противостоящий интригам канцелярских бумагомарателей в ходе борьбы за влияние в странах Восточной Африки. Король Пруссии Фридрих Второй, еще один персонаж фильма, говорит о том же самом: чтобы создать нечто великое, нужно уметь презирать правила, высвобождать энергии и действовать быстро.

Создание профессиональных государственных служб имело разрушительный эффект: правовые нормы и государство как таковое превратились в «самоцель», тогда как любой общественный институт должен быть лишь средством на пути к цели и способствовать развитию и реализации потенциала германской расы. Адольф Гитлер в своей речи на съезде «движения» в Нюрнберге в 1934 году говорит о том же: «Не государство отдает нам приказы, а мы отдаем приказы государству. Не государство создало нас, а мы создаем свое государство». «Государство, – пишет он в Mein Kampf, – средство для достижения цели». И это не какая-нибудь административная или абстрактная цель. Это прекрасная, совершенно конкретная биологическая цель: усиление расы и ее сохранение в веках.

Таким образом, в теории все ясно: к нашему большому удивлению, нацисты предстают убежденными противниками государства. На практике это видно еще более явно. Начиная с 1940-х годов политологов (таких, как Фридрих Науман), а затем и историков удивлял феномен, казавшийся им парадоксом. Притом что Третий рейх стремился представить себя воплощением самого строгого порядка среди когда-либо существовавших, функционирование этого строя, по-видимому, обеспечивалось системой гораздо более зыбкой и хаотичной, чем безупречная хореография его парадов. Образ себя, создававшийся новым режимом, был архитектоничен: поистине религиозное величие неоклассической архитектуры находило отражение в выверенных движениях человеческих колонн – в этой «архитектуре плоти», повторяющей геометрическую правильность сооружений из камня. Фильмы того времени (в частности, работы Лени Рифеншталь) настойчиво подчеркивали этот образ незыблемого порядка: беспорядок Веймарской республики, хаос демократии сменяется упорядоченной геометрией новой Германии, объединенной и сплотившейся волею фюрера – выразителя законов природы и глубинной воли немецкого народа. Дух немецкой нации, в сравнении с романской недисциплинированностью, негритянскими трансами, еврейской анархией, – воплощение порядка и единства: ein Volk, ein Reich, ein Führer[40] (заметим вскользь, что здесь не упоминается ein Staat[41]).

У подобной самопрезентации было одно несомненное достоинство: она вселяла в людей спокойствие. Подобно новому Августу, Гитлер покончил с хаосом гражданских войн, упразднив республику и (вос)создав империю, подчинив себе «могучие колонны нашего движения». За его приходом к власти действительно последовало то, что нацисты сами же назвали Gleichschaltung – «унификацией»: «взаимное подчинение» или, точнее, безукоризненная синхронизация частей немецкой «машины» – общества (после полного уничтожения оппозиции), государства (очищенного от нежелательных чиновников) и партии (после расправы с руководством СА).

В то же время функционирование нового режима гораздо больше было похоже на хаотичную, бессистемную импровизацию, чем на безупречно геометричные образы Лени Рифеншталь. В дополнение к государственному аппарату, основательно потрепанному чистками и репрессиями, но по-прежнему существовавшему, и тесно связанной с ним партии, за двенадцать лет правления нацистов было создано множество организаций, учреждений, специальных агентств, так что процессы принятия и исполнения административных решений порой выглядели практически непрозрачными. Подготовка к войне, а затем и начало вооруженного конфликта усугубили эту тенденцию. Кто в Германии руководил планированием в экономике? Рейхсканцелярия, наделенная небывалой властью после принятия Закона о чрезвычайных полномочиях 23 марта 1933 года? Министерство экономики? Рейхсбанк? Партия? Или Управление по четырехлетнему плану, созданное в 1936 году, главой которого был Герман Геринг, занимавший, помимо этого, должности председателя рейхстага, рейхсминистра авиации, рейхсъегермейстера, министра внутренних дел Пруссии, главнокомандующего люфтваффе и многие другие, всех и не упомнить…

Под чьим управлением находились территории, завоеванные, когда была развязана война, – польские, а затем и «большое пространство» на востоке? Вермахта? Полиции и СС? Министерства восточных территорий с Розенбергом во главе? Министерства сельского хозяйства, отвечавшего за снабжение рейха продовольствием? Геринга с его четырехлетним планом? Гауляйтеров партии? Министерства вооружений Шпеера, вечно находящегося в поиске рабочей силы? Геббельса – имперского уполномоченного по тотальной военной мобилизации с 1943 года?[42]

Конфликты из-за разграничения сфер ответственности и из-за мест в иерархии возникают постоянно; нередки ссоры между высокими чинами. Не только люди, но и убеждения вступают в непримиримые противостояния. Если вернуться к нашему примеру о новых территориях на востоке, то, пока Гиммлер, СС и многочисленные властные структуры проводили политику бескомпромиссной расовой войны, Альфред Розенберг и его службы при министерстве восточных территорий занимали более взвешенную позицию: надо вести себя дружелюбно с теми из низших народов, которые принимают немцев с радостью из страха перед сталинским режимом. Эта искра здравого смысла – не отталкивать от себя местное население, если оно позитивно настроено по отношению к захватчикам, – почти не находила понимания у Гиммлера и его людей, мало склонных рассматривать славян или «азиатов» как потенциальных политических партнеров или, еще того хуже, как союзников. Третье действующее лицо в этой ситуации – вермахт, который стал вербовать волонтеров из числа советских граждан во вспомогательные подразделения вооруженных сил, не слишком строго следуя принципам межрасовых отношений.

Непрерывные разногласия между мелкими и крупными руководителями приводят к потере времени, энергии и значительных средств. Территория рейха существенно пострадала от этого, когда она оказалась завоеванной, и никто не понимал, кто же отвечает за защиту гражданского населения. Это верно как на местах, так и на высшем уровне. Дневники Геббельса и Гиммлера, признания Геринга и Риббентропа показывают, до какой степени очень быстро дошли взаимная ненависть и жестокая конкуренция между высокопоставленными лицами рейха из-за постоянной неопределенности. Единственный способ решить какую-либо проблему – это получить резолюцию фюрера, что приводило к ожесточенной борьбе за доступ к нему и за его благосклонность, в связи с чем огромное влияние приобрел его личный секретариат, возглавляемый Мартином Борманом.

Историки и политологи дали этому невероятному положению вещей название «поликратия», что описывало особенность Третьего рейха – множественность инстанций власти и принятия решений, которые непрерывно соперничали между собой. Напрашивается удивительный на первый взгляд вывод: «немецкая точность» и «любовь к порядку» не находили воплощения в реальности. То же можно сказать о «тоталитарной» логике единства и об иерархии.

Тем с большей осторожностью следует подходить к интерпретации этого феномена. В этом административном беспорядке усматривают, в частности, следствие лихорадочной спешки. По сути, нацисты не переставая говорили о том, что Германия и германская раса уже потеряли слишком много времени, что гонка за место в истории, упадок и деградация уже начались, что нужно действовать быстро и успевать многое. Спонтанные инициативы множились, тогда как координации и контролю внимания не уделялось. Еще одна правдоподобная причина – это тенденция к формированию сфер личного влияния, когда каждый партийный чин, независимо от ранга, стремится отхватить себе «надел» побольше под безразличным и одновременно лукавым взглядом «слабого диктатора», который охотно «играл в феодала», позволяя продвинуть личные инициативы, но время от времени извлекая из них пользу для себя. На всю эту ситуацию вообще интересно взглянуть как на проявление некоего «административного феодализма»: все, от гауляйтеров до рейхсминистров, защищали свою территорию и свою юрисдикцию, причем самым влиятельным, таким как Геринг или Розенберг, удавалось создавать «под себя» целые структуры. Вспомним Einsatzstab Reichsleiter Rosenberg (Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга), носивший имя своего руководителя. Это ведомство, помимо прочего, систематично занималось грабежом, вывозя из европейских стран художественные и культурные ценности. Но в его деятельность вмешивались то рейхсканцелярия (в поиске экспонатов для музея фюрера в Линце), то Геринг (пополнявший личную коллекцию), то Гиммлер (возглавляющий «Аненербе» – научно-исследовательский центр СС). Даже в грабеже, расхищении, воровстве нацисты постоянно проявляли дезорганизованность, и каждый вступал в борьбу против всех.

В этой конкуренции дублирующих друг друга организаций, выполнявших одни и те же задачи на одних и тех же территориях, можно также усмотреть форму спонтанно возникшего и неосознаваемого «административного дарвинизма». Если государство, с его геометричной структурой, с его инертностью, с его незыблемыми правилами, не способно решить насущные биологические и исторические задачи эпохи, то стремительно, подобно метастазам, множащиеся частные инициативы и развитие конкуренции между разными ведомствами позволяют приходить к решениям наиболее быстрым и наиболее радикальным. С 1933 года на смену медлительности и упорядоченной организации государства пришли столкновение амбиций и отчаянное стремление добиться благосклонности фюрера, которую каждый надеялся получить, интерпретируя его слова и действия самым радикальным образом из возможных. Историю антиеврейской политики Третьего рейха вполне можно рассматривать с этой точки зрения. Выдвигавшиеся принципы были столь же твердыми, сколь неясными – как об этом свидетельствуют знаменитые слоганы типа Juden raus! – «Долой евреев!». Все это – локальные инициативы исполненных рвения гауляйтеров, работа служб и комиссий, спешивших угодить начальству и в итоге принимавших самые суровые решения, к большому удовлетворению рейхсканцелярии. Хороший пример этого – Хрустальная ночь: Геббельс вечером 9 ноября неожиданно для всех отдал приказ о репрессиях против немецких евреев после покушения, жертвой которого стал секретарь посольства рейха в Париже. Это нашло живой отклик у подразделений СА, которые были рады «побывать в деле», полностью удовлетворило ожидания Гитлера и вынудило Гиммлера и Гейдриха присоединиться к его решению. С 1941 года через призму административного дарвинизма может рассматриваться и холокост: инициативы на местах, сами по себе противоречившие друг другу, вызвали одобрение центральной власти. Они следовали логике нарастающего радикализма, которая, с точки зрения Гитлера, Гиммлера, Геббельса и других, например Роберта Лея, руководителя Немецкого рабочего фронта и ярого антисемита, являлась проявлением добродетели.

Ян Кершоу, приведя высказывание одного из высокопоставленных немецких чиновников той эпохи, красноречиво показал стремление организаций «работать в направлении мыслей фюрера» (dem Führer entgegenarbeiten), выполняя его предполагаемые пожелания. Поликратия, за счет свойственного ей административного дарвинизма, приобретала системный характер и особый смысл, занимая в конечном итоге вполне закономерное место в нацистской «картине мира», где жизнь есть борьба, а мир – поле битвы между расами, между различными службами, центральными органами власти и агентствами.

Поликратия была «сконструирована» в режиме реального времени рядом юристов и высокопоставленных чиновников, увлеченных вопросами администрирования. Под ее функционирование была подведена теоретическая база. Она стала продуктом теоретических изысканий юридического и административного характера, которые продвигали альтернативную концепцию государства: отрицающую его ценность и сводящую его роль до роли простого агентства, такого же, как и любое другое, вплоть до перспективы его упразднения.

Как мы наблюдали выше, отрицание ценности государства в эпоху нацизма происходит совершенно явным образом. Из высшего органа власти государство превратилось в средство достижения цели – биологической цели вида: оно было подчинено расе и являлось его «слугой» и «инструментом». Единственная по-настоящему долговечная структура, стабильная в том смысле, в каком это слово связано с латинским глаголом stare, единственная сущность, призванная сохраняться во времени и пребывать вечно, – это не государство (артефакт, искусственно созданный евреями), а раса, незыблемая биологическая реалия. Такое лишение государства значимости сопровождалось рефлексией, обесценивавшей его происхождение и функции, а также комментариями и практиками, враждебными этосу чиновника, связанного по рукам и ногам правилами, неспособного взять на себя «инициативу» и глухого к насущным вопросам эпохи. В сфере правосудия все совершенно ясно: чтобы не зависеть от судей с их предположительно чрезмерной снисходительностью, нацистское «движение», вооружившись нормативными актами от февраля 1933 года, фактически объявляло бессрочное чрезвычайное положение, наделяя полицию невиданными полномочиями в том, что касается политических репрессий. Человек, который был оправдан и избежал тюремного заключения, может оказаться в концентрационном лагере по решению полиции, без судебного контроля. Двадцать шестого апреля 1942 года фюрер и рейхсканцелярия получили право отстранять от исполнения обязанностей и отправлять в отставку любых должностных лиц, в том числе судей, если их действия и решения «не соответствовали исторической и биологической необходимости»: слишком щепетильный чиновник, стремящийся соблюдать нормы и следовать процедурам, или судья, который карает недостаточно сурово, теперь могли быть уволены без права на обжалование такого решения.

Государство и его служители в Третьем рейхе больше не были наделены общепризнанным «иммунитетом». Являясь таким же механизмом принятия политических решений, как и любой другой, государство было вынуждено конкурировать – это следует подчеркнуть – с мириадами специальных служб, имевших статус того, что с XIX века называлось агентствами: органы, выполнявшие определенную миссию, получавшие ее бюджет для ее выполнения и план действий; их существование было ограничено во времени конечностью их задачи. Подобные агентства с 1933 года непрерывно множились, в том числе для удовлетворения потребностей, связанных с войной. Таким было Управление по четырехлетнему плану, созданное в 1936 году, но продолжившее работу и после 1940-го. Такова была Организация Тодта, основанная в 1938 году инженером Фрицем Тодтом и выполнявшая для нужд рейха множество мелких и крупных строительных работ, от бараков в шталагах до Атлантического вала. Можно припомнить также Главное штабное управление имперского комиссара по вопросам консолидации немецкого народа, созданное в 1939 году и доверенное Гиммлеру. Одной из его задач, выполнявшейся под руководством профессора сельскохозяйственного факультета Берлинского университета Конрада Мейера, была разработка общего плана колонизации восточных территорий. Выполнение этой задачи свелось к разработке нескольких сменявших друг друга версий «Генерального плана “Ост”» в период с 1940 по 1943 год. Взрывной рост количества подобных организаций, исчислявшегося десятками, заставляет задуматься. Разумеется, специалисты в области государственного права рассуждали об агентствах еще в XIX веке как в Германии, так и во Франции, где также пытались решать вопросы администрирования, специфичные для начала индустриальной эпохи, с помощью структур, которые не являлись бы государственными службами в строгом смысле этих слов. Но в XIX веке создание подобных агентств не ставило под сомнение само существование государства, тогда как в Третьем рейхе их беспрерывное появление, конечно же, подтачивало его.

Одним из юристов, глубоко погруженных в эту тему, был Рейнхард Хён, специалист по государственному праву и, как часто бывает в этой области знаний, любитель истории и социологии. Вначале он был близок по взглядам к Карлу Шмитту, внимания которого он настойчиво искал, не получая, однако, признания своих интеллектуальных заслуг от этого корифея конституционного и общественного права в Германии. Позже он существенно выделился своей приверженностью идеям исторической деконструкции и лишения юридической значимости понятия государства, особенно ярко проявившимся в публикации от 1934 года, озаглавленной «Эволюция конституционной мысли»[43].

Там Хён дает новое историческое осмысление идеи государства, чтобы продемонстрировать, что оно является устаревшим институтом. По мнению Хёна, государство тесно связано с властью единоличных правителей, зародившейся в ренессансной Италии и достигшей расцвета и зрелости во Франции времен Ришелье и Людовика XIV. Государство – неотъемлемый атрибут эпохи господства личности (правителя, политика), которая теперь завершилась, а нуждам нынешней эпохи господства «общества» государство не отвечает.

Одержимые властью и властвованием итальянские подеста, а впоследствии и французские короли времен абсолютизма, сделали из государства инструмент, обслуживающий их интересы. Теория права создала иллюзию того, что государство является чем-то, кроме как инструментом власти, и заставила в нее поверить. Как непреложный факт подавалось то, что государство является «невидимой личностью»; его превратили в незыблемую структуру, воплощающую в себе власть, тогда как, по мнению Рейнхарда Хёна, оно является не чем иным, как «аппаратом» (Apparat) на службе у власти. В условиях только что произошедшей «национальной революции» этим государством, этим «аппаратом служб и чиновников»[44] можно пользоваться, хорошо отдавая себе отчет в том, чем оно является, чем не является, а чем – не является больше: «оно больше не стоит на службе у правителя-самодержца или каких-либо неопределенных общих интересов, а служит народу, организованному в общество»[45]. Нацисты в итоге рассматривают это именно так: «Движение получило власть над государством и поставило перед ним новые задачи»[46].

В одном из разделов публикации, написанной коллективом авторов и озаглавленной «Фундаментальные вопросы правосознания»[47], изданием которой Рейнхард Хён руководил в 1938 году, он окончательно дал государству новое определение: «Государство больше не является высшим органом политической власти… Его функция скорее ограничивается выполнением миссий, которые поручает ему власть [Führung], служащая интересам народа. В этом смысле оно теперь всего лишь средство, которым можно воспользоваться, чтобы достичь тех или иных целей тем или иным путем»[48].

Снижение авторитета государства поразительно: из структуры величественной и внушающей почтение, особенно в Пруссии и Германии, где до 1933 года можно было говорить чуть ли не о культе государственных служб, чиновников и армии, оно превратилось в один из инструментов среди прочих. Очень показательно то, насколько Führung (понятие, которое мы здесь неточно переводим как «власть») отлична и отдалена от государства. Führung – это в меньшей степени «власть» в смысле политического управления государством, чем структура, отвечающая за командование, управление или менеджмент для нужд общества, народа, который дает государству те или иные поручения, как дает их и другим структурам, органам, агентствам.

Сущность, возникшая поздно, привнесенная в культуру германских народов при христианизации, в эпоху господства христианства и позднеримского права, государство противостоит германской свободе и ее свободному проявлению, особенно после того, как им завладели абсолютные монархии, которые пользовались им для нужд единолично правящего короля. После 1945 года Хён не сменил ни взглядов, ни направленности: он как был врагом государства, так и остался. В одной из своих работ, опубликованной в 1970 году, он сожалел о том, что «узы взаимной верности», характерные для средневекового общества, превратились в «узы одностороннего подчинения»: «верные вассалы» и «члены цеховых объединений» Средневековья стали «подданными абсолютистского государства»[49]. Им запрещено «рассуждать» перед лицом монарха – воплощения самодержавной власти (и аргументация на этот счет никогда не обходится без приписываемой Людовику XIV фразы «Государство – это я»)[50]. Все, «что делается» в армии, в органах управления, в обществе, делается «по предварительному приказу»[51], утверждал Хён, который, что естественно для хорошего юриста, проявляет номиналистские взгляды и путает слово («абсолютизм») и реалию, дискурс и практику. Работу «машины» обеспечивает не добровольное согласие, не чувство сопричастности, не воодушевление, а «страх перед наказанием»[52]. Длительная история доминирования и угнетения здесь смешивается с историей государства.

В эпоху Третьего рейха этому был положен конец. Но после 1945 года эти времена не вернутся. Необходимо выработать и внедрить такие методы Menschenführung[53], которые отвечали бы запросам XX века и духу германских народов – свободному по своей природе.