Прокатившись по волчьему кварталу, Тони понял, что днем ничего здесь не добьется, кроме грязной ругани в адрес байка и байкеров, – моро волчьей породы, вернувшиеся с ночных смен, спали крепким и праведным сном. Однако после наступления темноты посещать волчий квартал не рекомендовалось, особенно на растущей луне, – ни одна порода моро не имела столько недоочеловеченных (или переочеловеченных) представителей, сколько волчья. Убивать или отпускать обратно в природу моро, страдавших лекантропией, закон когда-то счел негуманным, борцы за права оборотней добились поблажек для правонарушителей из волчьего квартала, и теперь всякий гражданин, оказавшийся на их территории ночью в полнолуние, в случае нападения оборотня мог рассчитывать только на себя и уповать только на Бога.
Тони решил не брать с собой Киру – говорят, инстинкт не позволяет волку, пусть и бывшему, причинить вред женщине, но вряд ли этим инстинктом обладают бывшие волчицы…
По пути домой он купил утренние газеты и немало удивился, просмотрев передовицы: главной новостью дня была шокирующая пресс-конференция Уильяма Честерлея, прошедшая под заголовком «Я горжусь тем, что мертв». Нет, удивило Тони не заявление будущего пэра – гордостью за альтернативный способ жизнедеятельности можно шокировать лишь обывателя, – а портрет молодого мертвяка: это был тот самый щеголь, которого они с Кирой встретили у вулкана Парадиз. В котором Кира безошибочно опознала мертвого, а Тони ей не поверил – из-за появившегося на щеках щеголя румянца.
Провозившись полдня с Очень-Сложным-Шифром и дочитав «Дорогу в жизнь», он направился в волчий квартал на закате и благоразумно оставил байк на стоянке неподалеку, собираясь в каком-нибудь пабе пропустить стаканчик и разговориться с кем-нибудь из волков. Просчитался: моро запрещалось употреблять спиртное, и вместо пабов он обнаружил только три чайные.
Попытка познакомиться на улице с волчицей-моро тоже закончилась неудачно. О, как сильно отличались они от милой и доверчивой Флаффи-кун! В первую очередь – настороженными взглядами прозрачных зеленых глаз… Поджарые, но вовсе не тонкие, с быстрыми, но вовсе не суетливыми движениями, с улыбками, больше напоминавшими оскалы, они с первого взгляда производили впечатление недоступности и холодности. Какое там ущипнуть или облапать – укусит за один только масляный взгляд… Моногамия волков и их поклонение особам женского пола ставились людям в пример, но, в отличие от людей, моро-волчицы привыкли сами стоять за свою честь, а в случае чего и жизнь.
Женщин с детьми Тони предпочел обходить по другой стороне улицы…
Оглядываясь по сторонам, он случайно задел плечом моро мужского пола и, признаться, ждал если не удара в глаз, то как минимум непечатной тирады, однако парень смиренно отступил в сторону и сквозь зубы пробормотал:
– Простите, сэр…
Прозвучало это не совсем искренне, но вполне кротко.
– Да что ты, парень… Это же я тебя толкнул, – честно ответил Тони, – и это я прошу прощения.
Бывший волк на миг вскинул пронзительный взгляд, снова потупился и проворчал куда теплей:
– О, не стоит беспокоиться, сэр, все в порядке… Могу я чем-нибудь вам помочь?
Тони задумался на секунду и решил идти напролом:
– Право, не знаю… Я ищу настоящего ликантропа, хочу предложить ему немного заработать…
– Нет, нет и нет, сэр! – замахал руками парень. – Здесь живут законопослушные моро, а не киллеры!
Он выпалил это так громко, что можно было не сомневаться – киллеры живут именно здесь.
– С чего ты взял, что я ищу киллера? Может, мне нужен телохранитель.
– Телохранителя поищите в собачьем квартале, – усмехнулся моро. На этот раз с искренней издевкой.
– На самом деле я просто хотел его кое о чем расспросить и заплатить за это.
Парень смерил Тони взглядом и холодно ответил:
– Простите, сэр, я не смогу вам помочь. Я, к сожалению, не знаю ни одного настоящего ликантропа…
Моро попятился, развернулся и пошел прочь слишком быстрыми шагами. Тони не стал его догонять.
В чайной тоже ничего не вышло – моро-волки пили чай с видимым отвращением и вполуха слушали двух кураторов квартала, читавших им сонеты Шекспира. По-видимому, посещение чайной было для моро обязательным, их досуг подчинялся жесткому регламенту. Кураторы делали паузы между сонетами, предлагая присутствующим обсудить услышанное, – на лицах моро появлялась неизбывная тоска, от которой впору было выть на луну. Тони подозревал, что вовсе не гений Шекспира будил в них эту тоску, но кураторы, наверное, придерживались другого мнения.
Не может быть, чтобы где-нибудь неподалеку не прятался притон с курением опия, азартными играми и дешевыми моро-кошками. Иначе присутствовавшие в чайной давным-давно должны были удавиться. Или сбежать в леса. Потому что как бы много пищи ни имел волк, ему все равно хочется на природу.
Впрочем, литературные чтения, по всей видимости, формировали правильную речь у моро-волков – никто из них не коверкал английского языка, как выходцы из лондонских низов, и даже наоборот, их язык был иногда литературно-выспренним.
Тони незаметно покинул чайную и направился вглубь квартала поискать подпольный притон. И если центральная улица освещалась множеством газовых фонарей, то в прилегающих к ней узеньких переулках было темно, будто в лесу. Вместо крон деревьев над головой смыкались крыши домов, и даже отраженный от кровли свет не проникал на дно волчьего квартала. Интересно, пройдя морофикацию, теряли волки способность видеть в темноте или нет? Наверное, не совсем…
Тони пожалел, что полиция не пускает чернорубашечников в кварталы моро, – тут молодые фашисты могли бы огрести по первое число… Впрочем, к цыганам они тоже не заглядывали, хотя полиция им этого не запрещала. Но ведь громить безобидных евреев, должно быть, скучно – точно не дождешься сопротивления!
В темноте белая табличка с указателем бросилась в глаза издали, но прочитать, что на ней написано, Тони смог только подойдя вплотную: «Луна». Стрелка указывала направление, и он решил, что это полезный ориентир для возвращения назад.
Указатели вывели его на небольшую площадь, по периметру которой росли невысокие пока ели, – наверное, благими намерениями кураторов, должны были производить впечатление леса, но более напоминали плац с вытянувшимися во фрунт солдатами. Над площадью, как и над прочими лондонскими скверами, не было кровли, но потрясало не это: сложная система зеркал позволяла видеть луну, где бы она в эту минуту ни находилась. Отраженный многократно бледный свет все равно разгонял темноту, и сперва Тони увидел игравших на центральном газоне детей. Картина немного не вязалась с его представлениями о времени и месте для детских игр, к тому же волчата резвились молча, разве что потихоньку поскуливали – то радостно, то обиженно. Моро-волчицы стояли поодаль, с умилением глядя на возню волчат, а в тени елок, тоже молча, моро-волки резались в карты. Наверное, предположение насчет дешевых кошек было ошибочным – моногамия волков предполагала семейный отдых… Всеобщее молчание было пугающим и навевало мысли о кладбище. Не плакали даже младенцы в колясках…
Луна – не полная еще, но близкая к тому – освещала «тайный притон» мертвенным бледным светом, и по спине от увиденного пробежал холодок. Наверное, не надо было с таким упорством искать встречи с ликантропами – и без ликантропии моро-волки безобидными не показались…
Тони уже хотел отступить обратно в темноту узкой улочки, но позади него незаметно и бесшумно появились пятеро мужчин – ни дать ни взять матерый с подросшими сыновьями… Впрочем, один из сыновей при ближайшем рассмотрении оказался дочерью.
– Ты чего здесь вынюхиваешь? – вполголоса спросил матерый. И с издевкой добавил: – Сэр…
Неожиданно вспомнилось детство – именно детство, то время, когда он был щенком и в полной мере себя им ощущал. Четырнадцатилетние бродяги тогда казались матерыми урками… Тони еще не умел воровать, только попрошайничал, и с трудом находил ночлег – а ночи становились морозными… Однажды утром он проснулся и увидел иней на ресницах своего товарища по несчастью, но не догадался сразу, что это значит, долго толкал окоченевшее тело – и с тех пор боялся заснуть и не проснуться. Впрочем, он оценил все преимущества смерти во сне, потому что насмотрелся вскоре на отмороженные руки и ноги. И никак не мог решить, что лучше – оказаться в больнице, где тебе отпилят гниющие конечности, или подождать смерти, которая положит конец мучениям.
В тот день ему повезло отыскать на свалке побитую молью, но вполне еще добротную шерстяную шаль – черную с ярко-красными маками. И надо было повязать ее под куцее приютское пальтишко, но Тони до этого не додумался.
Он направлялся уже к месту ночлега, где провел последние три ночи, – возле парового котла, который приводил в движение лифт доходного дома. Вот в подворотне его и остановили пятеро урок (как ему тогда казалось).
– Ну что, сявка? – тихо спросил тогда самый матерый из них. – Не слишком ли велика тебе эта теплая тряпочка?
Признаться, Тони перетрусил до слабости в коленках. В приюте старшие обычно не церемонились с младшими… Но там у младших отобрать было нечего, а потому нечего было и защищать. Теплой огромной шали было жалко очень, а потому перво-наперво Тони попытался бежать – ему тут же подставили «ножку», и он растянулся на обледеневшей мостовой. После этого надеяться было не на что, но он успел повернуться лицом к нападавшим и решил биться за свою собственность до смерти. И бился – лягался, кусался и царапался. Самый матерый так и не двинулся с места, но и четверых его помощников хватило, чтобы скрутить десятилетнего мальчишку и как следует ему наподдать. Шаль была намотана вокруг пальто и завязана крепким узлом, который в драке затянулся еще крепче, а потому один из урок достал нож – Тони про узел не догадался, уверенный, что его сейчас зарежут, рванулся изо всех сил, освободил руки и схватился за лезвие, отталкивая нож от себя. Кровь хлынула как-то неожиданно быстро и сильно, брызнула на лед и на ноги уркам – на морозе она показалась обжигающе горячей… Они испугались, отступили, нож остался у Тони в руках, а самый матерый пробормотал вдруг:
– Вы чё? Вы какого рожна сявку порезали?
А потом, будто очнувшись, рявкнул:
– Валим отсюда!
Они не увидели в темноте, что Тони всего лишь поранил руки…
Никто не наказал бы их за убийство, на улицах тогда царило полное беззаконие. Они испугались не наказания – содеянного. Крови испугались.
Руки потом заживали долго, до самой весны, – порезы гноились, кровоточили и болели иногда так, что невозможно было уснуть. Но «трофейный» нож и послужившая одеялом шаль того стоили.
Моро-волки сильно напоминали тех «урок», да и убийство в волчьем квартале всегда можно было свалить на ликантропию.
– Я ищу украденного ребенка, – честно ответил Тони на риторический вопрос матерого.
– Не, ну вы видели? – презрительно оскалился старший из волчат. – А что ты у барсуков его не ищешь, а? У собак? Почему чуть что – сразу волки, а?
– Волка обычно бьют не за серый цвет его шерсти, а за то, что он украл и съел барашка… – заметил Тони.
Волчонок, что стоял слева, оскорбился и без лишних слов попытался ударить его в лицо, но Тони легко перехватил его руку.
– А меня-то за что?
Матерый не оценил шутки.
– Вот что, парень… Вали-ка ты отсюда. Пока не наподдали.
– Волки любят своих жен и детей, не правда ли? – Тони сменил тему: раз шуток тут не понимают, надо попытаться говорить серьезно. – Люди тоже. Не вижу ничего предосудительного в моем желании найти пропавшего младенца и вернуть его матери.
– Просто поищи его в другом месте, – криво усмехнулся матерый.
– А если я продолжу поиски именно здесь?
– Парень, нас пятеро, а ты не мертвяк-ветеран. Если идти прямо по этой улице, то быстро выйдешь на Рэдклиффскую дорогу.
В общем-то, на этой мирной ноте и следовало окончить разговор, а потому Тони сделал вид, что направляется по указанному пути. Он отошел шагов на десять, когда его негромко окликнул матерый:
– Эй, погоди… Где ты научился так тихо ходить?
Тони остановился – пожалуй, это было приглашением продолжить разговор. И матерый, оставив своих волчат, подошел поближе.
Известно, что поможет завоевать доверие волка: храброе сердце и учтивая речь.
– Мы с тобой одной крови, ты и я, – усмехнулся Тони.
– Если бы не твой запах, я бы решил, что ты когда-то был волком и прошел усиленную морофикацию.
Тони когда-то был волком… После того как перестал чувствовать себя щенком. И, пожалуй, прошел «усиленную морофикацию».
– Я дам тебе совет, – продолжал матерый. – Нет зверей более лютых, нежели люди. Не то что добропорядочному моро-волку, даже ликантропу не придет в больную голову напасть на ребенка. Поищи этого зверя среди людей.
– Звереныша?.. – с ухмылкой переспросил Тони.
– Нет. Впрочем, Звереныш тоже не из наших.
Прозвище «Звереныш» розовому кролику дали в МИ5, откуда бы моро-волку знать такие подробности операции «Резон»?
– Вы что-то знаете о Звереныше?
– Если ты говоришь о мяснике, который рвет зубами женщин и детей, то это точно не моро. Это мертвяк. Он пахнет мертвяком.
А вот тут к волку стоит прислушаться: запах не может обмануть. Значит, все-таки Ферма? Не надо было обыгрывать Эрика Блэра в бридж…
– Разве младенцев из колясок ворует не Звереныш? – осторожно спросил Тони (доверие волка можно быстро потерять, если задавать слишком много вопросов: волки не лошади и не любят, когда садятся им на шею).
– Нет. Это делает Человек – самый лютый зверь в Лондоне.
– И… вы знаете этого человека?
– Я сказал достаточно, – резко оборвал его матерый, однако, поразмыслив немного, добавил: – А если идти по этой улице, на Рэдклиффскую дорогу, может, так скоро и не выйдешь, но…
Тони вежливо с ним попрощался и поблагодарил – еще не зная, за что конкретно, но предполагая, что намеки такого рода не делаются просто так.
Человек! Самый лютый зверь в Лондоне!
Ну да, евреи пьют кровь христианских младенцев, цыгане воруют их с целью перепродажи, страшные звери – люди – забирают их из колясок с неизвестными целями. Осталось заглянуть в еврейский квартал, чтобы послушать, что с младенцами делают ирландцы. С нацистами и так все ясно: детьми неполноценных народностей они кормят морограждан, но это не здесь, это в Германии.
Улица вышла на небольшую площадь, посреди которой был разбит скромный сквер, – сюда дотянулся красноватый свет лондонской кровли и после непроглядной темноты в глубине квартала показался ярким, будто свет газовых фонарей. Однако, пересекая сквер, Тони не сразу заметил трех волчиц, сидевших на лавочке к нему спиной: две из них держали младенцев на руках, а третья покачивала коляску. Если бы он увидел их заранее, ни за что не направился бы прямиком, обошел бы площадь по кругу, – десяток матерых волков не были столь опасны, сколь кормящие волчицы.
И тут один из младенцев громко заплакал – Тони едва не подпрыгнул от неожиданности, так неестественно в полной тишине прозвучал крик ребенка. Моро-волчицы отшатнулись от товарки, едва не вскочили с мест, но та со спокойной улыбкой накрыла лицо младенца рукой, оборвав его дыхание… Громкий плач сменился хрипом, который вскоре смолк, – и волчица убрала руку.
Тони остановился и замер. Она задушила ребенка? Только что, на его глазах?
– Ах ты лягушонок… – с нежностью сказала волчица младенцу. – Ну разве можно так громко кричать?
– Бедный малыш… – покивала ее соседка. – Люди даже не научили его помалкивать, они вообще не думают о безопасности своих детей…
– Неудивительно, что он едва не погиб… – вздохнула третья, продолжая качать коляску.
Вот зачем матерый послал Тони в эту сторону – внял пылким словам о желании вернуть ребенка матери! Интересно, разделяют ли волчицы мнение матерого?
Если бы не ветер, шевельнувший листья кустов, они могли бы и не заметить Тони. Но заметили, вскочили с мест, ощерились… Высокие, сильные, готовые защищать волчат до последнего вздоха… Ни храброе сердце, ни учтивая речь не могли поколебать их решимости.
– Девушки, я без злого умысла… – пробормотал Тони с примирительным жестом.
– Вынюхиваешь? – оскалилась та, что держала на руках человеческого детеныша.
Моро узнают ложь по запаху. Даже Флаффи-кун, не говоря о недоверчивых волчицах…
– Я ищу ребенка жирной Бетти, потаскухи из доков. – Тони даже зажмурился, произнеся эти слова. От страха. И хотя к его волчьему прошлому это отношения не имело, он бы не смог оказать сопротивления женщинам.
– Пшел вон!… – процедила волчица сквозь зубы. Как зарвавшемуся щенку.
– Девушки, я не волк. Если меня послать, я скулить от восторга не буду. Отдайте ребенка, он не ваш.
– Попробуй возьми, – усмехнулась приемная мать. – Или побежишь к легавым за подмогой?
Стоит только пообещать обращение в полицию или к кураторам, и живым из волчьего квартала будет не выйти.
– Давайте поступим иначе. Я дам слово, что не пойду в полицию. Но завтра приведу жирную Бетти сюда. А вы дадите слово, что посмотрите ей в глаза.
С нее станется: она посмотрит в глаза Бетти и решит, что та недостойна быть матерью… Тогда Бетти отсюда не выйдет, потому что она в полицию обратится совершенно точно, и волчицы это понимают. В темном волчьем квартале – их сила, их власть, их слово.
– Пшел вон. – Волчица смерила Тони взглядом, повернулась к нему спиной и села на лавочку.
Завтра он не найдет ее здесь. Она растворится в глубине квартала вместе с ребенком. И тогда лишь полиция и кураторы помогут ее разыскать. А может, и не помогут, если она уйдет из города. Тони обошел лавочку и встал перед приемной матерью человеческого детеныша. Конечно, нет никаких гарантий, что младенец – ребенок жирной Бетти.
– И как быстро он отучится кричать, если при каждой попытке затыкать ему рот? – спросил Тони вполне миролюбиво.
Волчица глянула на него исподлобья и приподняла верхнюю губу. Она была немолода – в бабушки младенцу пока не годилась, но и для матери казалась чересчур матерой. Чуть-чуть моложе миссис Симпсон… Между ними Тони не нашел ничего общего – кроме высокомерия в отношении к особям мужского пола.
– За несколько часов, – соблаговолила ответить приемная мать с необычайным презрением.
Значит, ребенок попал к ней сегодня… Может, это не тот младенец, которого Тони ищет? Впрочем, разницы никакой – это не моро-волчонок.
– Зачем вам ребенок? Ведь кураторы сразу опознают в нем человеческое дитя…
– Моро-волки считаются самыми лучшими приемными родителями для подкидышей, – фыркнула волчица. – В наш квартал малолетние потаскухи несут детей со всего Лондона, и кураторам это известно. Лучше, чем у нас, ребенку нигде не будет.
– Но жирная Бетти не собиралась отдавать вам ребенка. Она любит его, он – единственное счастье ее жизни.
– Ей стоило лучше за ним присматривать. Если бы не волки, он сейчас был бы мертв, – с негодованием вставила волчица, качавшая коляску, – она была намного моложе свой товарки.
– Бетти слишком хорошо думала о людях, была слишком доверчивой – это единственная ее вина. К сожалению, теперь людям она доверять уже не будет.
– И правильно, – усмехнулась волчица. – Пусть приходит сюда сегодня на рассвете. Я буду ее ждать. Хотелось бы убедиться, что это именно ее ребенок.
– Спасибо. – Тони раскланялся с искренней признательностью. И решил не испытывать судьбу, расспрашивая о том, что произошло с младенцем, – волчица могла и передумать.
Завалившись в барак к Кире в три часа ночи, Тони не собирался будить всех его обитателей, но дверь к О’Нейлам была заперта изнутри: пришлось стучать – и довольно громко. Сначала открылась соседняя дверь, откуда Тони посоветовали пойти проспаться, потом из-за двери напротив донеслось обещание встать, и только после этого миссис О’Нейл тихо спросила, кого к ним принесла нелегкая. Если бы Тони знал, где живет жирная Бетти, то обошелся бы без помощи Киры.
Дверь в комнату жирной Бетти была не заперта, в ней остро воняло мочой, блевотиной и джином. Жирная Бетти, пьяная как сапожник, спала беспробудным сном возле собственной кровати, обнимая задние колеса дешевой детской коляски, по-мещански украшенной многочисленными оборочками и кружевами. Не такая уж она была жирная – пухленькая и упругая.
Разложенные на прибранной кровати ползунки и распашонки – будто в музее – тронули бы сердце самого закоренелого циника.
– Убивается-то как… – пробормотала Кира. – Бедная…
Конечно, убивалась по ребенку Бетти своеобразно, но какая разница, как проявляется человеческое горе, – оно от этого горем быть не перестает.
Первое, что сделал Тони, – одернул задравшуюся чуть не на спину юбку бедняжки. Попытки ее разбудить не дали результата, пришлось повернуть ее лицом к себе – оно было опухшим от джина и слез – и как следует встряхнуть.
– Катитесь ко всем чертям… – пробормотала Бетти, не открывая глаз.
Пожалуй, увидев убитую горем мать в таком виде, волчица ребенка ей не отдаст… До рассвета оставалось часа четыре.
– Ах ты ж дура… – процедил Тони сквозь зубы.
Попытки макнуть ее головой в раковину с холодной водой не сильно помогли, Тони закинул бесчувственное тело на плечо и потащил несчастную мать на первый этаж, в душевые. Поскольку, нажравшись, бедняжка намочила трусики (юбку и чулки), душ был непременной процедурой приведения ее в человеческий вид.
Ни одной ванны в бараках не было, ничего больше не оставалось, как принять холодный душ вместе с жирной Бетти.
– Не, а ты чё, в одежде будешь ее мыть? – спросила по дороге Кира, едва поспевавшая за Тони: может, такой уж жирной Бетти и не была, но вес имела не маленький, отчего он спешил.
– Пожалуй, нет, – хмыкнул Тони.
– А… А как жа?.. Она жа ж женчина…
– Думаю, ей все равно.
– А… А в мужском душе или в женском?
– В том, который ближе.
– А вдруг она проснется? – не унималась Кира.
– Я надеюсь.
– Не, ну а она ж тада тебя увидит.
– Ей не впервой.
– А тебе?
Тони уже хотел небрежно ответить, что ему тоже, но сообразил, к чему ведут расспросы Киры.
– Ревнуешь, что ли?
– Ты чё? К жирной Бетти? Не, я просто. Я думала, можа те помочь надо. Не, ну я тада в колидоре подожду.
– Поможешь ее раздеть.
Бедняжку Бетти вырвало, когда Тони опустил ее с плеча на скамейку в раздевалке, – хорошо, что не раньше. Действие джина на женщину много отвратительней, чем на мужчину, – или так кажется? Как назло, женщины быстрей поддаются пагубному пристрастию к бутылке.
Складывалось впечатление, что водопровод в барак проводили римляне, – такими ржавыми там были краны и трубы, такой битой плитка на полу и стенках. Вода имела подозрительный рыжеватый цвет и слегка попахивала канализацией. Из горячего крана лилась тонкая тепленькая струйка…
От крепких ругательств жирной Бетти покраснел бы не только кэбмен, но и его лошадь… Сопротивляться Бетти не могла, а потому выражала протест лишь словесно – впрочем, довольно вяло, машинально, что производило особенное впечатление. Доктор Фрейд сделал бы из этого выводы о сексуальной подоплеке женского бессознательного, Тони же решил, что грязные словечки давно потеряли для Бетти свой сакральный смысл, стали обыденными, как грязная вода в душе.
Он вытащил ее в раздевалку, когда она окончательно проснулась и разревелась, – сначала потому, что ей было холодно и плохо. У нее посинели губы и зуб на зуб не попадал (так же как и у Тони), но, немного протрезвев, Бетти вспомнила, зачем так надралась, и заплакала совсем иначе – горько и страшно. Тони не хотел ее обнадеживать – жестоко дать человеку надежду, которая может не оправдаться, но без этой надежды привести ее в чувства вряд ли бы удалось.
Прежде чем вытереться самому, он как следует растер Бетти полотенцем: красивая упругая кожа загорелась румянцем, нежным, как бархатные лепестки роз… Надо же, а она продает столь чудное тело за бесценок…
– Прекрати реветь и одевайся, – велел ей Тони, растираясь полотенцем и стуча зубами. – Мы сейчас поедем в волчий квартал, волки вчера спасли украденного ребенка. Я не знаю, твой ли это малыш, но ведь проверить надо, правда?
От Бетти все равно разило перегаром, а на лице четко обозначалось количество выпитого накануне джина. Наверное, жизнь научила ее не питать напрасных надежд, потому что она всеми силами старалась не отдаться надежде. И повторяла время от времени:
– Черт меня дери, чудес не бывает…
Но эта надежда светилась в заплывших от слез глазах, и Тони чувствовал себя негодяем, уготовившим несчастной женщине нечеловеческое испытание. За чашкой горячего крепкого чая, приготовленного Кирой, он попытался объяснить, что волчица может и не отдать ребенка, если Бетти произведет на нее плохое впечатление, и выслушал тираду о вонючих моро, которые должны кланяться каждому гомогосподину, – пришлось провести воспитательную беседу о равенстве и братстве, а также о высоких нравственных качествах волчиц и их трепетном отношении к детям. Вряд ли Бетти прочувствовала сердцем идеи равенства и братства, и Тони имел все основания опасаться скандала в волчьем квартале. Согласилась она лишь выглядеть «как порядочная», для чего ей на помощь поспешили сразу три подруги, несмотря на ранний час. После накрутки волос на бигуди Бетти примеряла предложенные кофточки, юбки, чулки и туфли, нисколько не смущаясь присутствия Тони. Целый час ушел на пудру, румяна и подводку глаз – дело было нелегким, учитывая сизый отлив отечного лица, а также разные представления подруг о том, как подводкой выразить порядочность.
Надо сказать, девушки сотворили настоящее волшебство – с точки зрения Тони, с любопытством наблюдавшего за таинством придания Бетти человеческого облика. Вместо несчастной матери, способной разжалобить волчицу, посреди комнаты стояла уверенная в себе гражданка – ни дать ни взять член профсоюза…
Но когда дело дошло до сбора детских вещей, Бетти едва не испортила подводку глаз, долго моргала и словно боялась притронуться к разложенным на кровати распашонкам.
– Так. Если это мой Абрахам, я, хрен меня дери, брошу пить, – сказала она решительно. – Дьявол, клянусь всеми святыми, капли в рот не возьму до конца дней, и пусть меня разорвет, если нет.
Она собрала с собой целый тюк вещей, включая два одеяла, несчетное количество ленточек, пеленок, распашонок и чепчиков, – Тони показалось, что оборочки и кружева были даже на подгузниках. Учитывая нелегкий плохо оплачиваемый труд потаскухи из доков, было ясно, что все заработанное Бетти тратила на ребенка. Чопорные леди нашли бы обилие кружев мещанской пошлостью – Бетти же наверняка считала приданое своего малыша богатым, красивым и нарядным. Самым лучшим. И пусть чопорные леди отправляются ко всем чертям…
Тони был уверен, что его усилия идут прахом, когда Бетти предстала перед волчицей – гордо задрав подбородок. И заявила с развязностью потомственной шлюхи:
– Покажь ребенка, ты, сука.
Волчица смерила Бетти тяжелым взглядом, усмехнулась и повернула младенца к ней лицом. На секунду.
Тони видел, как у Бетти подогнулись коленки. И даже дернулся в ее сторону, чтобы поддержать ее под руку в случае чего, но этого не потребовалось – Бетти устояла. И тут же шагнула в сторону волчицы, дикой кошкой прошипев сквозь зубы:
– Ну-ка отда́ла быстро!
Данный то ли дьяволу, то ли всем святым зарок возымел волшебное действие – Тони давно не испытывал такого облегчения: надежда не оказалась напрасной.
Волчица не шевельнулась, продолжая скептически разглядывать Бетти сквозь прищур, а к лавочке из кустов тихо и быстро вышли три волчицы помоложе.
– Я чё те, сука, сказала? – Бетти оскалилась. – Я тя в клочки порву, по́няла? И твоих псиц заодно.
Тони увидел, как пальцы Бетти сгибаются, будто выпущенные когти. И ни на миг не усомнился: порвет. Она нисколько не напоминала маленькую птичку, защищающую птенцов, – она была страшна, как горная львица.
Приемная мать улыбнулась загадочно и свысока, покосилась на Тони, стоящего в сторонке, и… неожиданно протянула ребенка Бетти.
– Забирай.
Нет, Бетти не выхватила младенца у нее из рук – приняла с величайшей осторожностью. И с той же осторожностью прижала к себе. А потом молча рухнула на колени – Тони и дернуться не успел. Слезы градом покатились по напудренным щекам, размывая подводку под глазами, Бетти согнувшись целовала маленькое личико, и беззвучные рыдания встряхивали ее плечи. Выглядело это страшно, неестественно и очень мало напоминало радость от счастливой встречи, а потому Тони решил было, что младенец мертв.
Нет, малыш был жив и здоров. Он улыбался матери и гулил. А с Бетти было совсем плохо: она захлебывалась слезами, судорожно пыталась вдохнуть и не могла, заметная дрожь пробегала по ее телу, будто судорога, – даже волчицы обеспокоились, не говоря про Тони, который испугался и растерялся. Она силилась что-то сказать, но вместо слов из горла вырывалось нечленораздельное мычание, как у глухонемых.
Откуда-то принесли стакан воды, потом резко пахшей валерьяновой настойки, но ни одного глотка влить Бетти в рот так и не удалось. Тони хотел помочь ей подняться, но Бетти будто одеревенела, сжалась в тугой комок. Заспанный доктор из квартального медпункта сказал, что у нее просто истерика. Он и хотел бы поставить Бетти успокоительный укол, но не решился сделать это сквозь одежду, зато преуспел с валерианой – умело приоткрыл Бетти рот и влил в него глоток настойки.
Это возымело действие, Бетти закашлялась, вдохнула, всхлипнула и выговорила в полнейшем отчаянье:
– Серая… Пеленка серая!
Интересно, что бы сказал обо всем этом доктор Фрейд?
И пока врач окончательно приводил Бетти в чувство, Тони будто невзначай подошел к приемной матери младенца.
– Я благодарю вас от всего сердца.
– Это не стоит благодарности.
– Вас и тех волков, которые спасли мальчика.
– Я передам им твои слова.
– Скажите, кто все-таки украл ребенка? Кто хотел его убить?
– Скоро полнолуние. – Волчица всего на секунду вскинула зеленые глаза. – Убийца не останется в живых, не беспокойся.
«Я – Сардина, Океан-2. Вызывается Кузнечик. Вызывается Кузнечик. Кузнечик, сообщаю: особое внимание обратить на эхолокационное оборудование района 1С4 в квадратах 29, 33, 43. Стандарты пород: 547, 87, 64, 145, 18…»