Тянуть и дальше с расшифровкой Очень-Сложного-Шифра было бы сущим легкомыслием, а потому Тони, подремав час-другой, уселся за автоматон – на второй холодный душ в это долгое утро силы воли ему не хватило. Вечером его ждала встреча с итонцами и Берналом, и теперь Тони твердо решил быть с Блэром подружелюбней, как следует его подпоить и расспросить о работе.
Все-таки в Комнате 40 работали способные ребята: от Очень-Сложного-Шифра едва не закипели и собственные мозги, а автоматон иногда задумывался так крепко, что его котел перегревался и дрожал, собираясь взорваться.
На девятой чашке кофе дело сдвинулось с мертвой точки, а еще через час перед Тони уже лежала первая страница Ужас-Каких-Секретных-Записей – начало инструкции по обращению со Зверенышем: первичные меры безопасности, способы обездвижить, правила перевозки. Состав парализующей инъекции приводился в приложении за номером 96…
Дальнейшую расшифровку Тони поручил автоматону в надежде, что к его возвращению тот распечатает записи полностью, – пора было собираться на встречу с итонцами. Если бы не надежда на дружбу с Блэром, Тони телеграфировал бы Берналу отказ от встречи – невыносимо хотелось спать, и голова соображала плохо.
Несмотря на наличие бара, выбранный Берналом клуб был в высшей степени клубом английских джентльменов: тихим, чопорным, с белыми салфетками на темных скатертях, приглушенным светом, гобеленами и резной отделкой темного дерева на стенах. Из восьми столов было занято три: проглотившие по колу каждый, джентльмены за игрой в карты негромко беседовали, выражая эмоции сухо и холодно, не потягивали вино – лишь изредка касались губами бокалов. За четвертым столом опоздавшего, как всегда, Тони ждал Бернал, итонцы стояли возле барной стойки, выскребая мелочь из кошельков.
Тони, кивнув Берналу, тоже подошел к бару, поприветствовал бедствующих литераторов и, расшаркавшись, заказал себе и обоим по двойному черному Джонни Уокеру, а когда довольные итонцы направились к столу, потихоньку попросил бармена налить ему двойной бурбон безо льда, который и выпил тут же одним глотком. В голове прояснилось, появилась приятная расслабленность, а с нею – доброе настроение. И дружба с Блэром перестала вызывать отвращения – дружить захотелось со всеми.
За два прошедших дня бриджу итонцы не научились, но на этот раз, чтобы придать игре интерес, Бернал предложил играть двое надвое и делить выигрыш попарно. Тони выбрал в пару Блэра.
Джонни Уокер быстро кончился. Гораздо быстрей, чем у остальных – катавших виски на языке и наслаждавшихся его высокими вкусовыми качествами. Тони так и не понял, что такого высокого может быть во вкусе откровенной сивухи, наслаждения от процесса не испытывал – только делал вид, – однако действие, производимое крепким спиртным напитком на организм и настроение, ценил в полной мере. И потому, подойдя к бару, снова незаметно для остальных выпил сначала двойной бурбон, а к столу вернулся с Джонни Уокером – наслаждаться его высокими вкусовыми качествами. Итонцев на этот раз угостил Бернал.
Играть против Мудрого Бернала было интересно; особенный азарт игре придавали ошибки молодых талантливых авторов, будто соревновавшихся между собой, чей ход будет глупее. Разговоры велись мирные, настроение делалось все лучше и лучше, особенно после третьего бурбона.
– «…Я снова в пику – и он сносит пику, – кривлялся Тони, изображая подсудимого преферансиста. – Я опять в пику, и тут он сносит черву!» В зале раздаются возмущенные вопли, а судья кричит: «Так за это же надо канделябром, канделябром по голове!»
Бернал расхохотался, итонцы недоуменно посмотрели на Тони и вежливо улыбнулись. И если Смит решил, что Бернал тоже смеялся из вежливости, то Блэр догадался, что не понял анекдота, усмотрел в этом камешек в свой огород, зыркнул злобно, с угрозой. Наверное, чтобы подружиться с Блэром, стоило рассказывать анекдоты попроще. Впрочем, Тони и так из кожи лез вон, улыбкой встречая глупейшие ходы разнорабочего «Анимал Фарм».
После четвертого бурбона (запитого Джонни Уокером) Тони вспомнил, что собирался поговорить о животных, но плавно перевести на них разговор никак не получалось, а потому он спросил в лоб:
– Интересно, делают ли животным механистические конечности? Или это только для людей?
Бернал и Смит воззрились на него с вежливым удивлением, а Блэр уткнулся глазами в стол. Значит, Тони был на верном пути, – и поспешил пояснить:
– Это я подумал вдруг о механоконях – не слишком ли много денег налогоплательщиков на них уходит, не проще ли ремонтировать вымирающих лошадей?
– Чего это ты вдруг подумал о механоконях? – спросил Бернал.
– Вспомнил Кейбл-стрит. – Тони пожал плечами.
– Да, кстати, о Кейбл-стрит… – встрепенулся Бернал – разговор опять пошел совершенно не туда. – Полностью снять обвинение с отца твоей подружки не удалось, но мы взялись за дело всерьез, привлекли влиятельных антифашистов, – скорей всего, ему и другим заметным организаторам протеста грозит от трех до шести месяцев каторжных работ, не более. Сейчас мы стараемся затянуть процесс, пребывание в тюрьме вычтут из назначенного срока. Уандсворт не курорт, конечно, но все же лучше каторги.
– Спасибо, – кивнул Тони. Он надеялся на бо́льшую лояльность судей, но не сомневался: Бернал сделал все возможное.
– Нет-нет, это общее дело, произвол властей сдерживать необходимо, иначе они совсем забудут о нашем существовании. Мы еще добьемся инспекции в Уандсворт – там, говорят, жестоко обращаются с заключенными.
– Ты плохо представляешь себе заключенных, – сквозь зубы проворчал Блэр, – если думаешь, что с ними возможно другое обращение.
– Это в тебе говорит бывший полицейский. – Смит похлопал его по плечу, но Блэр на дружеский жест лишь отодвинулся в сторону.
– Я не стану отрицать, что некоторые люди заслуживают наказания более серьезного, нежели сытая и теплая жизнь в тюрьме, – ответил Бернал. – Но система исполнения наказаний должна быть направлена и на исправление преступников, а не только на их изоляцию. Это более конструктивно, ты не находишь?
– Уголовник останется уголовником, и надеяться на исправление преступников – все равно что разбрасывать жемчуг перед свиньями.
– Кстати о свиньях… – попытался вставить Тони, но его не услышали.
Тогда, не желая ссориться с Блэром из-за его полицейского прошлого, он решил дойти до бара еще разок, однако, вернувшись, застал все тот же спор о системе исполнения наказаний. Надо сказать, Тони изрядно качнулся перед тем, как сесть на место, и едва не облил Смита Джонни Уокером.
– Это, конечно, не мое дело, Аллен, но мне кажется, что ты нажрался, – рассмеялся добродушный Смит.
– А почему бы и нет? – весело ответил Тони и, забыв о высоких вкусовых качествах виски, выпил его двумя глотками.
– Ты глушишь виски, как мусорщик, – поморщился Блэр.
– Мусорщики не пьют виски, – парировал Тони. – Они почему-то предпочитают джин.
– Аллен глушит виски так, как мусорщики пьют джин, – подвел итог Смит. – И я не вижу в этом ничего дурного. Чем сильней он пьянеет, тем больше у нас с Берналом шансов на выигрыш. Блэр, признайся, твое недовольство исходит из меркантильных соображений. Бьюсь об заклад, тебе до смерти надоела работа на скотном дворе.
Блэр помрачнел и глянул на Смита с ненавистью.
– А ты работаешь на скотном дворе? – ухватился Тони за нужную ему ниточку разговора.
– Он стыдится своего места работы, – пояснил Смит, – хотя я и в его работе не вижу ничего дурного.
Похоже, Смит вообще не видел дурного – и какой бы инфантильной его способность ни была, Тони она нравилась больше, чем зрелая желчь Блэра.
– Оставьте в покое мою работу. – Блэр скрипнул зубами. – Я хотел бы услышать от Бернала ответ на вопрос, в чем он видит принципиальную разницу между фашизмом и коммунизмом.
Нужная тема опять ускользнула…
– Между коммунизмом и фашизмом есть существенная разница, – кашлянул Бернал, – фашизм – крайне правое течение, он опирается на крупный капитал, и, соответственно, ничего, кроме интересов крупного капитала, его в итоге не волнует. Его лозунги лживы.
– Лозунги Советской России так же лживы! – вскинулся Блэр. – Ее правящая верхушка присвоила плоды революции и установила диктатуру не менее страшную, чем диктатура кайзера.
– Много ты знаешь о Советской России… – Бернал лишь повел бровями.
– По моему мнению, социалист – это тот, кто стремится к свержению тирании, а не ее становлению. В России люди не имеют свободы личности, – прошипел Блэр.
– Ты индивидуалист и социализм понимаешь как индивидуалист. Ты не социализм проповедуешь, а либеральные идеи. Да, таких, как ты, в России подавляют, и иногда подавляют жестоко. Потому что Советская Россия держится не на правах, а на обязанностях, но именно выполнение каждым своих обязанностей позволяет обеспечить всем без исключения гражданам набор прав, который нам и не снился. Права там – как воздух, которого никто не замечает.
– Там нет главного права: права на собственное мнение.
Если бы Блэр помалкивал, Тони мог бы сохранить в душе хрупкое желание с ним подружиться. Но чем больше Блэр говорил, тем сильней хотелось дать ему в зубы.
– Утешь этим правом кого-нибудь в очереди на бирже труда, – хмыкнул Тони. – Уверяю, большинство с радостью отдаст его в пользу права на труд.
– Большинство – это ты верно заметил, – оскалился Блэр. – Тупое большинство.
– Социализм исходит именно из благополучия большинства, жертвуя правами меньшинств, – сонно ответил Тони, всеми силами сдерживая желание врезать ему по морде. И только потом подумал, что слово «тупое» было веским поводом для заводки.
– Ты непоследователен даже в своем либерализме, Эрик, – тепло улыбнулся Бернал. – Ты требуешь свободы лишь лично для себя и таких же, как ты. Права такого меньшинства, как преступники, ты в расчет не берешь.
– Сидя в Кембриджской лаборатории, очень легко говорить о правах преступников. Я же имел с ними дело непосредственно. В их, так сказать, естественной среде. И могу с уверенностью утверждать, что большинство из них проще убить, чем поставить на путь исправления.
Наверное, он стучит по идейным соображениям… Тони мучительно захотелось выпить еще – чтобы трудней было искать повод.
– А я недавно прочел книгу русского педагога, Антона Макаренко. Он разработал метод перевоспитания малолетних преступников, основанный на коллективизме, и я тебе скажу, что коллектив – это великая сила. Кстати, Тони тоже ее читал, а он вовсе не коммунист. Тони, что ты об этом скажешь?
Тони был слишком пьян, чтобы сказать что-нибудь вразумительное и при этом не ошибиться.
– Да, я читал, – пробормотал он. – Я читаю книги по психологии.
– Я тоже читал о так называемой «коммуне» Макаренко. – Блэр едва не потер руки, как ему хотелось об этом поговорить. – Он воспитывает конформистов, его колония – фабрика по производству людей! Она выпускает винтики для машины под названием «Советская Россия»! Покорных рабов коммунистического строя, не способных думать самостоятельно. Весь ее уклад основан на конформизме, на страхе мыслить и действовать иначе, чем большинство!
Судя по тому, как эмоционально Блэр начал брызгать слюной, поднятая тема задевала его весьма болезненно, – во всяком случае, по мнению психоаналитиков. Ненависть к коллективизму как способ оправдать стукачество.
– Ты считаешь, что английская школа в этом отношении лучше? – уточнил Бернал. – А по мне, уклад английских школ мало отличается от казарменного или тюремного. Не в смысле школьной дисциплины, а в том смысле, что ее воспитанники живут по законам волчьей стаи с ее животной иерархией.
– Я ничего не говорил об английской школе. Но волчья стая лучше стада баранов. А Макаренко оперирует стадным чувством и формирует именно стадо! И это понятно: стадом гораздо легче управлять! Чтобы справиться с волчьей стаей, нужно быть волком, а во главе стада баранов вполне может стоять и баран.
Вот будут дятлы рассуждать о волках и баранах! Вместо того чтобы потихоньку посмеяться над апломбом Блэра, Тони неожиданно для себя взял его за воротник и прошипел:
– Немедленно забери свои слова назад. Ты только что назвал Макаренко бараном. Немедленно забери свои слова назад.
– Какого черта, Аллен? Я сказал то, что думаю, и вовсе не намерен менять свою точку зрения!
– Эрик, Тони пьян. Не связывайся с ним, – мягко вставил Бернал.
– Аллен, я же говорю, что ты надрался. – Смит попытался взять его за локоть. – Оставь Блэра в покое.
– Ты, дятел! – продолжал Тони, не глядя по сторонам. – Тебе волчья стая дороже стада баранов? Ты, наверное, мнишь себя честным и справедливым волком? Я сказал, немедленно забери свои слова назад!
– А я ответил, что не заберу! И если ты не уберешь лапы, мне придется поучить тебя хорошим манерам!
Несмотря на малые размеры, клоп все равно издает сильный запах…
– Ну да, колониальная полиция умеет выкручивать руки. Наверное, это и называется «учить хорошим манерам», – ощерился Тони.http://old-rozental.ru/punctuatio.php?sid=122 – _ftn12
Блэр, похоже, не любил, когда ему припоминают полицейское прошлое, – наверное, устал доказывать, что ничем себя не запятнал. Однако служить полицейским в Бирме на пике национально-освободительного движения и ничем себя не запятнать? Лучше бы он твердил об ошибках молодости.
Надо отдать Тони должное – Блэр ударил первым. Эдаким правильным, поставленным полицейским ударом по зубам. Наверное, запуганные бирманцы от таких зуботычин валились навзничь, но Тони еще в детстве научился держать удар.
– А теперь посмотри, с какими баранами имел дело Макаренко… – пробормотал он себе под нос и ответил.
Конечно, служба в колониальной полиции кое-чему Блэра научила. Но уличные драки с ножами и кастетами учили лучше – Тони легко взял верх, хотя и плохо держался на ногах. Их пытались разнять, но не успели, так быстро он оказался сидящим на Блэре, – уложил, что называется, на обе лопатки.
Джентльмены за соседними столами сделали вид, что их это не касается, разве что некоторые коротко покосились на происходящее.
– Запомни, честный и справедливый полицай… Волка нельзя превратить в барана. Но волка можно сделать человеком. Макаренко превращал волчат в людей. В настоящих людей, ты понял? И для этого надо быть человеком, а не волком и не бараном.
Тони выпустил Блэра из захвата и хотел подняться, но пошатнулся, ухватился за скатерть и свернул со стола лампу, три стакана с виски и последний расклад. Ну и придавил Блэра снова – уже не нарочно. И надо же – тот побоялся возразить!
– Очень здорово… – проворчал Смит, помогая Тони встать.
Бернал тем временем протянул руку помощи Блэру.
– Тони, спасибо, конечно, за столь веский аргумент в мою пользу, но, если честно, я не понял, почему ты принял слова Эрика так близко к сердцу. Неужели труд русского педагога произвел на тебя столь сильное впечатление?
Тони плюхнулся на стул – голова слишком кружилась, не надо было так напиваться и делать глупости. И никаких оправданий в нее (голову) не приходило. Не заявлять же прямо, что Блэр стукач, чем и вызывает столь острое желание дать ему в зубы.
– Да. Произвел. Впечатление. – Он перевел дыхание.
Блэр посмотрел на него исподлобья и тихо, со злостью, сказал:
– Ты дерешься как матерый уголовник… Интересно, когда и где ты этому научился? Неужели в Калькутте, в колледже Дэвтона?
– Моя жизнь в Калькутте, хотя тебя это и не касается, не была столь безоблачной, как твоя. А ты, любитель свободы, на месте Макаренко предпочел бы использовать кандалы, дубинки и карцеры. Потому что ты трус и слабак.
– Аллен, хватит, – кашлянул Смит.
– Что, теперь ты еще сильней любишь жестокое обращение с заключенными? – продолжал ворчать Тони, уже вполне удовлетворенно. Доктор Фрейд прав: бороться с подсознанием бесполезно, и если хочется дать кому-то в морду, не надо вместо этого пробовать подружиться. Проще проследить, куда Блэр ходит по утрам.
О драке в клубе «Дама треф» полковнику Рейсу сообщили еще вечером, утром же телеграфом на Аллена пришел подробный донос от внештатного сотрудника МИ5 Эрика Блэра. Полковник не любил стукачей и, читая сей опус, прикусывал губы, чтобы не расхохотаться.
По мнению Блэра, Аллен был не тем, за кого себя выдает: имел богатое уголовное прошлое, выражал сочувствие преступникам, глумился над демократическими ценностями, критиковал английскую систему исполнения наказаний, ратовал за право на труд и поддерживал другие идеи коммуниста Бернала. Кроме того, Аллен встречается с дочерью коммуниста, видного организатора беспорядков на Кейбл-стрит, о защите прав которого он просил коммуниста Бернала.
Но главное, пользуясь доступом к секретной информации и зная о том, что Блэр внештатный сотрудник МИ5, Аллен угрожал ему разоблачением (при всех назвал дятлом).
Полковника заинтересовало только уголовное прошлое Аллена – новый штрих к его характеру, и штрих, никак не вязавшийся с представлением Рейса о немецком резиденте вообще и Аллене в частности. В Германии не жаловали уголовников, имей Аллен хоть один привод в полицию, и он бы сейчас сидел в концлагере, а не катался на моноциклете по Лондону. А два привода – и тебя признают рецидивистом с последующей принудительной стерилизацией, дабы не мутил арийскую кровь великой Германии.
Именно этот пункт Блэр тщательно обосновал, и не доверять бывшему полицейскому у полковника не было повода. Большинство уголовников – самоучки, непрофессионалы, в отличие от военных, спортсменов или полицейских, но самообучение их проходит в условиях жесточайшего естественного отбора и в первую очередь ориентировано на оборону, чаще всего – на защиту нападением. Аллен – спец именно в уличной драке, скоротечной и жестокой, исключающей благородство, где верх берет не столько техника, сколько психологическое превосходство. Такие драки можно наблюдать и в тюрьмах, где преступники с их помощью выстраивают иерархию волчьей стаи. Чтобы скрутить такого заключенного, как Аллен, требуется не менее четырех охранников в соответствующей экипировке. И дело вовсе не в том, что он силен, быстр или владеет хитрыми приемами, – а лишь только в его психологической готовности устоять, несмотря на потери. И полицейские, и охрана считаются с собственными потерями и не готовы платить за победу такую же цену, как и правонарушитель.
Любимым героем полковника с детства был Джон Сильвер…
Если детство Аллена прошло в Германии, а не в Калькутте, у него была возможность научиться уличным дракам – после Великой войны множество немецких детей-сирот оказались на улицах, быстро превращаясь в малолетних преступников; многие из них потом вступали в НСДАП. Но стипендию в колледже Дэвтона малолетний преступник никогда бы не получил.
Личность Артура Смита, вившегося вокруг Блэра и «Анимал Фарм», заинтересовала полковника не меньше уголовного прошлого Аллена. Может быть, снова сработала его подозрительность, но он нарочно выяснил, что по-русски слово «Кузнечик» обозначает не только насекомое, его можно перевести и как «маленький кузнец». Да, Смит – самая распространенная в Англии фамилия, но все же… Артур Смит единственный не принимал участия в обсуждении русского педагога и Советской России, что наталкивало на определенные подозрения… Аллен, например, без зазрения совести якшался с докерами-коммунистами и знать не хотел ребят из БСФ. И книгу русского педагога, в отличие от Смита, прочел, а также вызывающе демонстративно читал еврея Зигмунда Фрейда.
Директор Бейнс сказал, что тут полковник перемудрил, потому что Аллен читал не только еврея Фрейда, но и немца Ницше на языке оригинала.
Тони проснулся в ознобе, с головной болью и отвратительным вкусом во рту. Зачем же он так нажрался? Да еще и в закрытом клубе – поставил пригласившего его Бернала в неловкое положение…
По всей комнате рассыпались отпечатанные автоматоном листки с Ужас-Какими-Секретными-Записями, на которых остались следы ботинок, – вечером Тони протопал по ним к дивану, не заметив. Раздеться и разложить диван он тоже не сумел…
Зачем он подрался с Блэром? Впрочем, трезвая мысль о том, что делать этого не следовало, не могла соперничать с чувством глубокого удовлетворения от содеянного.
Горячей воды не было – в октябре явление редкое. Отопление, как выяснилось, тоже отключили – озноб, оказывается, вовсе не был следствием похмелья, а имел самые что ни на есть объективные причины: холодину в квартире.
Будильник показывал десять утра, следить за Блэром было поздно…
От ледяного душа голова заболела только сильней, от горячего кофе затошнило еще больше… Тони собрал с пола Ужас-Какие-Секретные-Записи, сел в кресло, закутавшись в одеяло, и попытался разложить листы по порядку, но и тут его ждала неприятность: он забыл сообщить автоматону, что страницы следует пронумеровать.
Конечно, распечатанная на три сотни страниц инструкция была необычайно полезна – но только после того, как Звереныш окажется хотя бы в поле зрения… Объемный опус не содержал самого необходимого: как выглядит эта смертельно опасная тварь.
Волки сказали, что Потрошитель – мертвяк, инструкция этому противоречила. Нет, там ни слова не говорилось о происхождении Звереныша, но десяток страниц посвящался его пищевому рациону – тварь нуждалась в еде, преимущественно в животном белке, включая не только мясо, но и молоко (рецепт молочной смеси прилагался). Это означало, что он все-таки охотится, а не рвет свои жертвы на куски в приступах неудержимой злобы.
У взрослого мужчины был шанс справиться со Зверенышем, но Тони предпочел бы сначала его обездвижить, потому что тварь кусалась, – несколько страниц осветили первичную обработку ран, ею нанесенных, и последующее их лечение. Ядовитым змеем Звереныш не был, но бактерии, содержавшиеся в его слюне, могли вызвать тяжелую лихорадку и много других смертельно опасных последствий.
Наверное, полчище таких вот розовых кроликов (лысых шавок) представляло бы опасность для армии потенциального противника, но Великобритания предлагала немцам не полчище, а единственный экземпляр и раскрывать секреты создания Звереныша не собиралась.
Тони сложил в голове сказанное принцессой и переданное мистером Си: по всему выходило, что «настоящий арийский мальчик» должен сам разыскать и изловить Звереныша, пока люди Уинстона его не уничтожили. Нет, инструкция – это прекрасно и полезно, но, например, короткое слово «обездвижить» оказалось емким донельзя и включало в себя непрерывную цепочку врачебных манипуляций, а не единственный выстрел шприцем, как думал Тони изначально. Выстрел лишь расслаблял Звереныша, после этого требовалось подойти и сделать укол, желательно внутривенный. И повторять, повторять инъекции чуть ли не каждые десять минут. А в случае угнетения дыхания колоть под язык еще один препарат с трудно произносимым названием. Впрочем, в инструкции говорилось, что новейшие немецкие технологии в производстве синтетических волокон позволяют выбрать веревку, способную удержать Звереныша связанным (указывалась прочность веревки на разрыв).
И если веревку можно поискать, то где взять средство «расслабить» монстрика? Вряд ли оно продается в аптеке без рецепта. Не говоря о том, что в поисках Звереныша ветераны имеют большие преимущества. Опять же, убить всегда проще, чем взять живьем.
Тони набрался наглости и полез в аналитическую машину МИ5 через автоматон среди бела дня, когда его присутствие там могло быть легко обнаружено. Его автоматон не оставлял номера в телеграфной сети – этой деталью Тони гордился, он когда-то потратил не один день на кодирование столь полезной способности своей вычислительной машинки, но в момент контакта кодер МИ5 мог засечь номер… Впрочем, кодер МИ5 наверняка сидел в кресле, повернувшись к аналитической машине спиной, и плевал в потолок.
Сведения об «Анимал Фарм» были хорошо прикрыты от посторонних – между прочим, статистически надежным ключом. Однако аналитическая машина знала ключ, оставалось только правильно попросить ее этим ключом воспользоваться, а это гораздо проще, нежели разгадывать Очень-Сложные-Шифры.
Ну, что до простоты, то просьбу аналитическая малышка выполнила не сразу, а выполнив, изрядно Тони разочаровала: информация хранилась на автоматоне «Анимал Фарм» и ни одна ссылка не отвечала – телеграфный аппарат автоматона был выключен. Единственное, что удалось узнать у малышки МИ5, так это почтовый адрес Фермы (а значит, следить за Блэром никакой необходимости не было).
Дэвид Лейбер упоминался в базах данных МИ5 только в связи с преступлением на Уайтчепел-роуд. На Ферме он не работал, а работал он в лондонском офисе крупной американской юридической фирмы, которая имела полноценную аналитическую машину Беббиджа, снабженную тремя десятками телеграфных аппаратов. Конечно, в открытом доступе Тони обнаружил только настойчивые призывы пользоваться услугами именно этой компании, но закрытые для просмотра данные были закрыты весьма условно – паролем из шести символов, которыми оказались шесть единиц. Впрочем, балансы, налоговые платежи, списки акционеров и сотрудников, доходы по акциям – все это не представляло никакого секрета и подлежало публикации в периодической печати.
Дэвид Лейбер был принят на работу в лондонский офис примерно год назад, в начале октября прошлого года. Имел диплом Лондонского университета, полученный в Саутгемптоне, в институте Хартли, что само по себе затрудняло его проверку (Тони записал номер диплома), а рекомендацию получил – надо же, какое совпадение! – из английского военного министерства… Имея такую рекомендацию, можно вообще не иметь диплома. Но диплом Тони все-таки проверил: да, он действительно был выдан на имя Дэвида Лейбера четыре года назад, о чем в реестре была сделана соответствующая запись, но студента с таким именем в институте Хартли не значилось.
Взлом аналитической машины налогового управления потребовал времени: до октября прошлого года Дэвид Лейбер не платил налогов. Вообще. Ни на наследство, ни на недвижимость, ни на имущество, ни даже жалких платежей в фонды социального страхования… Зато приобрел собственный дом на Уайтчепел-роуд в конце сентября прошлого года. И что, налоговое управление не заинтересовалось, откуда он взял деньги?
Свидетельство о рождении Лейбер получил в Саутгемптоне, и ехать туда, чтобы проверить записи в метрических книгах, Тони не очень хотел. Он почему-то не сомневался, что записи в метрических книгах не будет. Свидетельство о браке (с Алисой Лейбер, урожденной Оуэнс) было выдано там же, около трех лет назад. А может, и будут записи. Поди докажи без экспертизы, когда появилась запись и не поверх ли другой она сделана.
Алиса Оуэнс тоже не платила налогов до сентября прошлого года, а в сентябре получила наследство и полностью уплатила с него налог.
Взламывать аналитическую машину банка, откуда поступали платежи на счета налогового управления, Тони не стал – себе дороже, – но обратил внимание, что налоги с доходов Дэвида Лейбера переводились со счета его жены.
В Англии нет законодательно закрепленной программы защиты свидетелей, но когда защита требуется, ее обеспечат и без программы. И конечно, внезапное появление Дэвида Лейбера на Уайтчепел-роуд в конце сентября прошлого года более всего ее (защиту свидетеля) и напоминало.
И чему же свидетелем он стал?
Время катилось к пятичасовому чаепитию, головная боль прошла, и зверски захотелось есть. На кухне завалялись бутылка кефира и батон, но кефир прыснул во все стороны, стоило только тронуть крышку, при этом сразу стало ясно, что жидкость с таким запахом пить не следует. Батоном можно было забивать гвозди.
Тони подумал и решил поискать веревку нужной прочности (сделанной по новейшей немецкой технологии) и указанный в инструкции мышечный релаксант, а заодно где-нибудь поесть.
С наружной стороны двери висела записка, сообщавшая, что Тони на три дня просрочил квартплату, а потому, если он не пошевелится, с завтрашнего дня ему отключат отопление и горячую воду. Видимо, сегодняшний день и был завтрашним…
Очень, очень надо белой еды. Не просто хочется – очень надо. Где холодно и маленькие теплые нелю́ди, нигде не пахнет белой едой вообще. Где тепло и может стать светло сразу, тоже не пахнет белой едой. Везде много красной еды, но маленькие теплые нелюди не убегают громко, а убегают тихо и быстро. Но их много. Очень надо, чтобы были добрые. Просто надо. Есть только злые, а добрых нет никого. Раньше было не надо так сильно, теперь надо сильно. Очень сильно злые пахнут неедой, они были, где холодно и маленькие теплые нелюди, и были опять. Мокро в глазах часто, потому что очень надо белой еды и чтобы были добрые. Надо слова́ и чтобы трогали. Не хочется спать внимательно, хочется спать просто. Где тепло и мягко сразу. Очень хочется громко, чтобы слова́ и трогали, но добрых нет никого.